7/7

На часах одиннадцать ночи. Чонгук сидит за кухонным столом, поджав под себя одну ногу. Тусклое, мертвенно-белое свечение ноутбука выхватывает из густой темноты его сосредоточенное лицо. Он неотрывно смотрит на поисковую строку, где застыли угловатые буквы: «dissociative identity disorder», и решительно нажимает Enter. Первая же ссылка ведет на медицинский портал, выдержанный в сине-белых тонах. Там длинные абзацы начинаются со слова «этиология» и обрываются сухими списками литературы на латыни. Чонгук никогда не интересовался психиатрией глубже, чем позволяли мимолетные заметки в новостных лентах. Но сейчас он впивается глазами в каждую строчку с тем же интересом, с каким когда-то мальчишкой изучал повадки ягуара. Тогда это знание было нужно, чтобы не стать чужим ужином. Сейчас — чтобы спасти то, что ему дорого. «Диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ) — тяжелое психическое расстройство из группы диссоциативных, характеризующееся наличием двух и более различных личностных состояний (или «альтер-личностей»). Каждое из них обладает относительно устойчивой, автономной моделью восприятия мира, уникальным паттерном мышления, эмоционального реагирования и собственной системой воспоминаний. Смена альтер-личностей, как правило, происходит непроизвольно и провоцируется внешними или внутренними психотравмирующими триггерами». Чонгук листает страницу ниже. «Этиология: в подавляющем большинстве клинических случаев ДРИ формируется как радикальный защитный механизм психики в ответ на тяжелую, хроническую психотравматизацию в раннем детстве. Наиболее частыми этиологическими факторами выступают экстремальное физическое, сексуализированное или глубокое эмоциональное насилие, совершаемое значимыми взрослыми (родителями, опекунами). Диссоциация позволяет неокрепшей психике ребенка «отщепить», изолировать травматический опыт от центрального ядра личности, распределив его между отдельными альтер-состояниями.» В горле встаёт ком. «Насилие, совершаемое значимыми взрослыми». Тэхёна хотел убить собственный отец. В том нежном возрасте Чонгук беззаботно бегал с мальчишками-масаи по бескрайней саванне, учился различать в примятой траве следы льва и буйвола, а из всех страхов знал лишь грозу да гулкую темноту за брезентом палатки. А Тэхён смотрел, как кровь матери растекается по полу кухни. Пальцы Чонгука заметно дрожат, когда он прокручивает колесико мышки дальше. «Клиническая картина: помимо манифестации двух и более альтер-личностей, у пациентов с ДРИ регулярно наблюдается диссоциативная амнезия (глубокие провалы в памяти на периоды, когда активными были другие субличности), деперсонализация (острое ощущение нереальности собственного тела или психических процессов), дереализация (восприятие окружающего мира как чуждого, бутафорского), а также выраженные депрессивные и тревожные расстройства, непрекращающиеся суицидальные мысли, аутоагрессия и тяжелые нарушения сна.» Тэхён говорил, что они делят общую память — все семеро помнят всё. Значит, этого страшного симптома с амнезией у него нет. Деперсонализация? Чонгук отчетливо вспоминает прошлую среду: Тэхён рассказывал о себе, сидя на старом крыльце под безразличными холодными звездами. Каждое его слово тогда было пропитано такой острой, осязаемой болью, что ни о какой «нереальности» не могло быть и речи. Разве может тот, кто не чувствует себя живым, плакать так безутешно? Депрессивные расстройства? Возможно. Но Тэхён не лежит сутками недвижимым пластом в постели, не отказывается от еды, не твердит безучастно о нежелании жить. Напротив: он упрямо встает каждое чертово утро, идет на работу... Чонгук открывает новую вкладку и набирает: «treatment dissociative identity disorder». «Лечение ДРИ является комплексным, системным и длительным процессом, зачастую занимающим годы и даже десятилетия. Основной терапевтический метод — глубокая психотерапия, направленная на окончательную интеграцию альтер-личностей в единое, монолитное «Я», детальную проработку подавленного травматического опыта и развитие адаптивных копинг-стратегий. Фармакотерапия используется лишь точечно для купирования сопутствующих симптомов (депрессии, тревоги, инсомнии), но не устраняет само диссоциативное расстройство.» Интеграция. Чонгук задумчиво прикусывает нижнюю губу — там до сих пор ощутимо саднит ранка, оставленная Вторым. Металлический, солоноватый привкус крови мгновенно смешивается с удушающей горечью этой мысли. Интеграция означает лишь одно: семеро навсегда перестанут существовать как отдельные, уникальные миры. Они сольются в одного, правильного, клинически «нормального» Ким Тэхёна. Но хочет ли Чонгук сам этого «нормального» незнакомца? Чонгук скроллит страницу ниже, натыкаясь на раздел с реальными клиническими случаями. «Пациентка А., 34 года, обратилась за помощью с жалобами на провалы в памяти и регулярные случаи, когда незнакомые люди узнавали её под чужим именем. В ходе психотерапии выявлено 12 альтер-личностей, сформировавшихся в результате сексуализированного насилия со стороны отчима в возрасте 6-11 лет. На момент публикации пациентка находится на третьем году терапии, 5 альтеров успешно интегрированы. Отмечает значительное улучшение качества жизни, однако продолжает испытывать трудности с установлением близких отношений.» «Пациент Б., 27 лет, мужчина. Диагноз ДРИ установлен в возрасте 22 лет. Отмечает, что попытки лечения, направленные на интеграцию альтеров, воспринимаются им как «убийство» тех, кто помог ему выжить. Прервал терапию после года работы, вернулся к функциональному сосуществованию с альтерами без попыток их слияния. В настоящее время стабилен, работает, поддерживает социальные контакты, однако категорически отказывается от повторных попыток интеграции, характеризуя их как «попытку стереть мою настоящую историю».» Чонгук отодвигает ноутбук, трёт лицо ладонями и переводит взгляд в окно, где за стеклом сгустилась непроглядная ночь. Он снова и снова прокручивает в памяти тот звенящий момент признания. Первый произнес вслух слова, которые по всем законам логики должны были заставить Чонгука замереть от ужаса, собрать вещи и выбежать из его дома без оглядки. Но он не сдвинулся с места. Почему? Потому что с самого детства привык к тому, что природа, люди и животные бесконечно многогранны? Чонгук никогда не верил в плоскую, одномерную реальность. Люди для него — это сложные, живые калейдоскопы, в которых при каждом повороте судьбы складываются совершенно новые, причудливые узоры. У Тэхёна эти узоры просто... отделены друг от друга чуть резче. Их границы прочерчены глубже и различимы невооруженным взглядом. А впрочем, почему я должен бояться чего-то, что сделало его тем, кто он есть? — спрашивает себя Чон, глядя на отражение собственных глаз в тёмном стекле. — Ведь без этих семерых Тэхён был бы совершенно другим. А скорее всего, его бы вообще не было в живых. Он мысленно возвращается к абзацу про депрессию и суицид, а затем — к образу Тэхёна, делящегося своей болью под звездным небом. В том надломленном голосе не звучало малодушное желание умереть. Скорее мука человека, который продолжает упрямо жить вопреки всему. «Ты просто не представляешь, как», — всплывают в тишине слова Третьего. Произойди такой кошмар со мной, — думает Чонгук, чувствуя, как холодеют пальцы, — выжил бы я? Нашел бы в себе силы остаться хоть сколько-нибудь цельным? Эго шепчет: «Да». Ведь прошлое Чонгука — это любящие, понимающие родители, захватывающие путешествия, пьянящая свобода, в которой его никогда и никто не ограничивал. Но в глубине души, он знает четкий ответ: нет. Если бы в десятилетнем возрасте Чонгук увидел, как мама замертво падает от руки папы, а затем этот же окровавленный нож заносят над его головой — он точно так же рассыпался бы в мелкую крошку. На три осколка. На пять. На десять или ещё больше. Хрупкая человеческая психика, особенно детская, биологически не приспособлена перемалывать такое зло без фатальных последствий. То, что Тэхён выжил — победа. То, что он продолжает вставать по утрам, работать, заботиться о себе, улыбаться (в свои четверги, по крайней мере) — триумф. На кухне зажигается свет. Бабушка стоит в дверном проёме, закутанная в цветастый халат. — Чонгук-и? — она щурится, всматриваясь в фигуру внука. — Ты чего не спишь, солнышко? Сидишь тут как привидение в потёмках — у меня чуть сердце в пятки не ушло, когда твою тень увидела. — Не спится, ба, — отзывается Чонгук. Шлёпая мягкими тапочками по половицам, старушка подходит к раковине, открывает кран и наливает полную кружку прохладной воды. Обернувшись, она грузно опускается на стул прямо напротив внука, делает неторопливый глоток, с лёгким стуком опускает кружку на клеёнку стола и, хитро прищурившись, смотрит на Чонгука. — Странный ты какой-то вернулся... после свидания с Тэхёном. — Это не было свиданием! — Да неужели? — бабушка подаётся вперёд, упираясь локтями в столешницу. — Губы покусанные, на шее — пятна багровеют... — она выразительно кивает на ворот его футболки. Чонгук судорожно натягивает ткань чуть ли не до подбородка, но по лицу бабушки ясно: скрывать что-то уже поздно. — Ничего мы такого не делали, — бормочет он, пряча горящее лицо в ладонях. — Просто ели мороженое и... — И? — бабушка терпеливо ждёт, и от этого ожидания Чонгуку становится только хуже. — И целовались, — сдаётся он, отнимая руки от лица и смело глядя ей в глаза. Бабушка, однако, не выглядит шокированной. —А я тебе ещё когда, в самый первый вечер, говорила: нравится он тебе! А ты мне всё заладил: «ба, да ничего подобного», «ба, прекрати». А теперь вон оно как... Ладно, колись, как всё прошло? Чонгук делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. В груди теснится тайна — диагноз Тэхёна, о котором он не имеет права распространяться без его согласия. Нужно подбирать слова осторожно. — Мы... вышли на пробежку утром. А потом вернулись к нему домой, чтобы съесть мороженое. Тэхён сегодня не работал, выходной взял. Ну, точнее, почти не работал — утром к нему заявилась какая-то миссис Коллинз... Бабушка отставляет кружку и складывает руки на груди. Её благодушное выражение лица мгновенно испаряется. — Мелисса Коллинз? — переспрашивает она презрительно. — Дочка Мартинеса? Ох уж эта семейка... — Ты её знаешь? — Ещё бы не знать! Эта девица к Тэхёну как банный лист липла, проходу бедному парню не давала своими ухаживаниями да намёками! А когда он её жёстко отшил — что она устроила, представляешь? Раструбила по нашему городку, будто Ким Тэхён — законченный псих, что с ним дела иметь нельзя и ужиться никто не сможет, потому что у парня «не все дома»! — старушка изображает пальцами кавычки. — И ведь другие девахи её подпевалами стали — те, которым Тэхён тоже взаимностью не ответил. Вот почему Тэхён прячется в своей раковине, — проносится горькая мысль. — Вот почему Второй груб и агрессивен, а Третий — параноидален. Когда к тебе так относятся люди, которым ты не сделал ничего дурного, — как вообще после этого собирать себя по кускам и снова кому-то доверять? — Ба... а ты-то откуда всё это так подробно знаешь? — А оттуда, что я лично эту вертихвостку Мелиссу и её подружек в тот же день отчитала при всём честном народе! — гордо заявляет старушка, расправляя плечи. — Захожу я в бакалейную лавку, а они там устроились у окна, чаи гоняют и косточки парню перемывают: «Тэхён ненормальный», «от него держаться надо подальше», «психиатра бы ему хорошего»! Меня прямо перемкнуло, аж кровь в висках застучала! Я шагом марш к их столику, нависла над ними и как рявкну: «А ну-ка, милочки, повторите мне в лицо то, что вы сейчас про Тэхёна плели!» Они сразу язык в одно место засунули, глаза в пол уставили, — продолжает бабушка. — А я не унимаюсь, на весь магазин ору: «Вы что же, святошами себя возомнили, раз имеете право судить человека? Он вам что плохого сделал, паршивки? Отказал — так это у нас теперь преступлением считается? Может, он просто брезгует с вами связываться, потому что вы — пустоголовые курицы и вообще не в его вкусе?» Чонгук прыскает со смеху. Распирающее чувство благодарности затапливает грудную клетку. — И что они? — подначивает он. — А ничего! — бабушка пренебрежительно машет ладонью. — Мелисса ещё попыталась было вякнуть, губы надула: «я, мол, просто переживаю за безопасность общины». Но я её живо осадила. А потом я ещё к самому Мартинесу на ферму наведалась и всё высказала. Чтобы дочку свою приструнил и воспитывал получше, пока её язык до греха не довёл! Мужик-то он неплохой, покраснел весь, извинялся, обещал поговорить. Но, видать, не помогло! Чонгук смотрит на бабушку с таким восхищением, что у него, кажется, сердечко сейчас выпрыгнет из груди. — Ба... ты правда всё это сделала? Ради него? — А почему нет? — старушка легко пожимает плечами, будто разнести половину города ради защиты местного механика — это её ежедневная утренняя рутина. — Тэхён — славный мальчик. Да, парень со странностями. Но скажи мне на милость, кто из нас без странностей? — она на мгновение умолкает. — Я вот, к примеру, сороконожек боюсь. Всю жизнь этот страх в себе ношу — ещё с тех пор, как девчонкой проснулась, а под боком раздавленная тварь многоногая. С тех пор если увижу хоть одного — всё, меня колотит, слёзы градом, дышать не могу. Это что, по-твоему, нормально? Нет. Но со мной же никто на улице не носится с криками «сумасшедшая, лечить её надо»! А если б и попробовали — я бы быстро дорогу к чертям указала! Она делает ещё один глоток воды и продолжает, заметно сбавив тон: — Я ведь много лет за ним со стороны наблюдаю, Чонгук-а. Пашет как проклятый. Никого не трогает, ни к кому в душу не лезет, зла никому не желает. Да, он бывает разным в разные дни. То приветливый, то букой ходит, то вообще не замечает никого. Но к этому можно привыкнуть, если смотреть сердцем. Все люди меняются — от погоды, от усталости, от наболевшего. Чонгук молчит, переваривая услышанное. Бабушка, сама того не зная, затронула самую суть. Она наверняка не знает о ДРИ, но её простая житейская мудрость созвучна тому, что Чонгук чувствует сейчас. Он протягивает руку через стол и крепко сжимает тёплую ладонь старушки. — Ты такая мудрая у меня, ба. Самая лучшая. — Знаю, солнышко, — она допивает последний глоток и со вздохом поднимается. — Всё, давай сворачивай свои посиделки и топай спать, время к трём часам ночи движется. Чонгук улыбается. — Скоро лягу. — Смотри у меня! — она грозит пальцем. — Спокойной ночи, Чонгук-и. — Спокойной ночи, ба.

***

Чонгук лежит в постели. Мысли о Тэхёне, о семерых, о диагнозе, который на поверку оказался вовсе не таким страшным, как рисовали медицинские статьи, перетекают одна в другую, как ручьи в полноводную реку. — Интеграция, — шепчет Чонгук, пробуя это слово на губах, перекатывая его на языке, словно дешёвый леденец. — Слияние всех личностей в одну. Лечение. Избавление. Нормализация. Он вспоминает пациентку А., у которой пять альтеров успешно интегрировались, но которая «продолжает испытывать трудности с установлением близких отношений». Вспоминает пациента Б., который прервал терапию, потому что интеграция казалась ему убийством тех, кто помог ему выжить. А что, если существует третий путь? Чонгук садится на кровати, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. В голове — ни одной готовой мысли. Ответ где-то здесь, в этой комнате. Он парит в воздухе, Чонгук почти осязает его кончиками пальцев, но никак не может ухватить за хвост.. Сплотить, но не уничтожить, — набатом бьётся в висках. — Сделать так, чтобы они наконец почувствовали себя единым целым, но при этом... при этом не потеряли себя. Остались собой. В голове вспыхивает образ: семь восковых свечей, стоящих в ряд. Каждая горит своим собственным, неповторимым пламенем: у кого-то оно ровное и тихое, у кого-то — мятежное, мечущееся от малейшего сквозняка. Но что, если сдвинуть их вплотную? Поставить так близко, чтобы их огни переплелись? Они сольются в один большой, яростный, обжигающе тёплый костёр. Этот общий свет будет гореть несоизмеримо ярче, чем каждая из свечей в одиночку. При этом ни одна из них не исчезнет. Каждая останется собой — со своим фитилем, со своим воском, со своими шрамами и историей. Но вместе они породят нечто большее, чем просто сумму семи огоньков. Они станут единым солнцем. Глаза Чонгука расширяются в темноте. Губы сами собой трогает улыбка. В его голову приходит невероятная и, возможно, единственно верная идея...

***

Утреннее солнце Делл-Рапидс едва успевает позолотить верхушки деревьев, а на кухне уже вовсю кипит жизнь. Бабушка ловко орудует лопаткой. На сковороде плавится сочный бекон, соседствуя с глазуньей. Аромат жареного мяса расползается по комнатам, выкуривая остатки ночного сна. — Ты чего так рано проснулся? — спрашивает она, даже не оборачиваясь — узнаёт по шагам. — Выспался, — отвечает Чонгук, садясь за стол и с аппетитом втягивая носом запах жареного бекона. — Я к Тэхёну пойду, ба. Бабушка оборачивается, на её лице расцветает лукавая улыбка. — Ясно-понятно, — понимающе кивает она, ловким движением снимая шкворчащую сковороду с огня и аккуратно перекладывая идеальную глазунью на тарелку. — Ну, иди, иди, Ромео. Только позавтракай нормально. Чон уничтожает завтрак за считанные минуты. Яичница, бекон, тёплый хлеб — всё это пролетает мимо сознания, потому что ментально Чонгук уже далеко. Там, за углом, в уютном доме под ярко-красной черепичной крышей. Там, где его ждёт Тэхён. Точнее... один из них. Пятый, если не ошибаюсь, — проносится в голове. Чонгук перебирает в памяти крупицы информации, но о Пятом он не знает ровным счётом ничего. Это интригует, пугает и пьянит одновременно. — Какой у него характер? Какими интонациями звучит его голос? Как он смотрит на мир — со страхом, вызовом или нежностью? Чонгук на автомате споласкивает за собой тарелку, целует бабушку в щёку и вылетает на улицу, впуская в лёгкие прохладу нового дня. Утро в Делл-Рапидс — это что-то невероятное. Воздух здесь, вдали от городского смога и вечной спешки, кристально чист, и пахнет он не выхлопными газами, а утренней росой и полевыми травами. Чонгук дышит полной грудью, внутри разливается странное, щемящее чувство. Сиэтл с его неоновыми огнями никогда не был для него домом. Может, дом — это вообще не географическая точка на карте и не бетонная коробка с мебелью? Может, дом — это человек? Тот, к кому тянет вопреки здравому смыслу. Птицы щебечут так громко, что кажется, будто они соревнуются, у кого голос звонче. Солнце поднимается всё выше, его лучи, пробиваясь сквозь листву деревьев, ложатся на дорогу золотыми монетками. Чонгук взбегает по ступенькам, поднимает руку, чтобы постучать... Дверь открывается раньше, чем его костяшки успевают коснуться дерева. На пороге стоит Тэхён. Он выглядит... разбитым. С ног до головы укутан в огромное шерстяное одеяло, из-под которого сиротливо торчат лодыжки. На голове — хаос из взъерошенных каштановых кудрей. На скулах горит неестественный, лихорадочный румянец. Под глазами залегли тени. И вишенка на этом болезненном торте — белая медицинская маска, натянутая криво, закрывая половину лица. — Чонгук?.. — его голос из-за плотной ткани звучит сипло. Видно, что связки сели ещё глубокой ночью. — Не приближайся! — Тэхён вытягивает из-под одеяла руку, выставляя ладонь вперёд. — Я тут... подхватил что-то. Вчера мы столько этого чёртова мороженого съели, вот организм и дал сбой. Температура ползёт вверх, горло как наждачка... Ты подцепишь вирус, если подойдёшь! А мне сегодня кровь из носу нужно кучу дел переделать. Уборка, заготовки на неделю вперёд... В общем, разворачивайся и уходи. Пожалуйста. Не хочу тебя заразить... — Пятый? — ласково зовёт Чонгук, игнорируя поток панических аргументов. Тэхён вздрагивает, одеяло сползает с одного плеча, и он торопливо поправляет его, продолжая смотреть на Чонгука с беспокойством и... с надеждой? С робостью? С удивлением, что Чон распутал сложный клубок из семи личностей и обратился именно к нему, к Пятому. — Да?.. — едва слышно выдыхает он. Чонгук широко улыбается. Этот парень пробуждает в нём нежные чувства. — Для начала, — произносит Чонгук, уверенно делая шаг вперёд, нагло игнорируя выставленную ладонь, — закрой рот и побереги связки. И завязывай паниковать из-за меня. У меня иммунитет как у сибирского волка, меня никакой микроб не возьмёт. Так что снимай намордник. А теперь — посторонись-ка. Чонгук решительно перешагивает порог, втискиваясь в тесную прихожую. Тэхён, опешив от такого натиска, послушно пятится назад. Его глаза округляются, превращаясь в два чайных блюдца. В них бушует шторм: растерянность смешивается со смущением, а на самом дне разгорается благодарность. Чонгук закрывает за собой дверь. Пятый, пару секунд колеблясь, всё же цепляет пальцами резинку маски и стягивает её вниз, открывая лицо. Без маски он выглядит ещё более хрупким. Губы иссушены лихорадкой, а щёки кажутся совсем опавшими. — Так гораздо лучше, — одобряет Чонгук, внимательно сканируя его взглядом. Пятый недовольно поджимает губы и тут же трусливо отводит взгляд в пол. Его длинные пальцы мёртвой хваткой вцепляются в края одеяла — Чонгук замечает, как они мелко дрожат. И в этот момент до него доходит: Пятый, пожалуй, самый беззащитный из всех, кого он успел узнать. Он не истерит, как Третий, не выставляет колючки и не хамит, как Второй. Он просто... оголённый провод. Раскрытая настежь книга, которую кто-то бесцеремонно читает без разрешения, а он не знает, как захлопнуть страницы. — Температуру мерил? — Чонгук по-хозяйски проходит вглубь коридора, направляясь прямиком на кухню, и кивком головы приказывает Тэхёну идти следом. Пятый послушно плетётся за ним, волоча одеяло по полу, и Чонгук едва сдерживает улыбку — до того трогательно это зрелище. — Д-да, — Тэхён пытается говорить твёрдо, но голос срывается на сиплый хрип. Он болезненно морщится, сглатывая сухую слюну. — Тридцать семь и пять было... часа два назад. Сейчас, наверное, больше. Я не перепроверял. Чонгук резко останавливается посреди кухни, разворачивается на пятках и скрещивает руки на груди, оценивающе глядя на это шерстяное чучелко. — Картина ясна. Сейчас организуем тебе убойную дозу чая с лимоном и мёдом — это уберёт наждачку в горле и заставит тебя пропотеть. А после этого — марш в постель. Спать и отключать мозг. — Я уже пил чай, — слабо бунтует Пятый. Этот парень — классический контролёр, тревожный и гиперответственный. Он привык, что весь мир держится на его плечах, что заботиться должен он, а не о нём. — Чонгук, ты не понимаешь. У меня по пятницам... генеральная уборка. Мне нужно вылизать дом, приготовить еду на всю неделю, проверить счета... Нарушать график нельзя. Если я сегодня не сделаю, то завтра Шестой будет голодный, а послезавтра Седьмой... Чонгук делает шаг навстречу, затем ещё один, и вот он уже стоит так близко, что чувствует жар, исходящий от тела Тэхёна. — Пятый, — Чонгук говорит тихо, приглушая голос до бархатных низов. — Посмотри на меня. Пятый нехотя поднимает глаза. В них стоит тяжёлый, влажный блеск — лихорадочный глянец пополам с подступающими от бессилия слезами. Чонгуку хочется обнять Пятого, прижать к себе, укрыть от всех тревог, которые гложут его изнутри. — Тебе. Нужен. Отдых, — Чонгук чеканит каждое слово. — Если ты сейчас начнёшь скакать по углам с половой тряпкой, ты просто добьёшь свой иммунитет. И знаешь, что будет? Твоя болезнь затянется. И вот тогда следующие дни действительно превратятся в ад. Шестой не сможет нормально функционировать, Седьмому будет паршиво, и все остальные посыплются вслед за ними. Понимаешь мою логику? Заботясь о себе прямо сейчас, ты спасаешь их всех. Это твоя главная задача на сегодня. Пятый судорожно хватает ртом воздух, собираясь выдать новую порцию веских контраргументов, но Чонгук не даёт ему ни единого шанса. Он берёт горящее лицо Тэхёна в свои прохладные ладони. Зрачки Пятого расширяются до предела, когда Чонгук, не оставляя времени на рефлексию, подаётся вперёд и накрывает его потрескавшиеся губы своими. Пятый замирает, как вкопанный, не понимая, как реагировать на это ласковое вторжение. Его внутренний компьютер выдаёт ошибку за ошибкой: это безумие! Это опасно! Он же болен! Он сейчас заразит Чонгука! Все его священные «надо» и железобетонные «нельзя» рушатся с треском под напором любимых мягких губ. — Заразишься ведь... — скорее для проформы шепчет Пятый в губы Чонгука, когда тот отстраняется, но ладони с лица не убирает. — Не-а, — отвечает Чон, улыбаясь. — А теперь — шагом марш в кровать. Спать. Решение обжалованию не подлежит. Пятый обречённо вздыхает. — Только на часок...

***

— Ложись, — командует Чонгук, отодвигая одеяло на кровати, и Пятый, не сопротивляясь, опускается на простыню. Чон накрывает его одеялом, подтыкает края, как делают с детьми, когда те болеют и нужно, чтобы им было тепло и уютно. — Вот так, — Чонгук опускается на край кровати, ловя взглядом тусклый взор Тэхёна. Пятый молчит. — Чонгук, а ты... останешься здесь? Пока я сплю? — с трудом выталкивает он хриплые слова. Улыбка Чонгука становится мягче. Он кивает, касаясь ладонью чужого плеча через плотную ткань одеяла. — Конечно. Я буду здесь. Можешь не волноваться. Пятый закрывает отяжелевшие веки. Измученное тело, которое он так долго, на чистом упрямстве заставлял функционировать вопреки изнуряющему жару, ломоте в суставах и режущей боли в горле, наконец-то сдается. Одеяло окутывает его коконом безопасности, и он проваливается в глубокий сон. Чонгук мягко поднимается. Он достает из кармана телефон и быстро набивает сообщение для бабушки: «Я у Тэхёна, он заболел, останусь с ним. За меня не волнуйся». Смартфон отправляется обратно в карман. Чон смотрит на спящего и в голове, пока он наблюдает за этим мирным зрелищем, начинают роиться мысли. «Заготовки... Если я не сделаю, то завтра Шестой будет голодный, а послезавтра Седьмой...» Осознание масштаба чужой гиперответственности больно колет изнутри. Чонгук выходит из спальни, придерживая дверную ручку. Он оставляет узкую щель, чтобы уловить хриплый зов, если Пятый внезапно проснется. Первым делом ноги ведут его на кухню. В холодильнике Чон находит овощи. В морозилке — замороженную курицу, разделанную на порции, упакованную в вакуумные пакеты, с этикетками, на которых маркером выведено: «грудка», «бедро». Но там, где обычно (как Чонгук помнит по прошлым визитам) громоздятся контейнеры с готовой едой, сейчас зияет пустота. Под раковиной обнаруживается пустое ведро, в кухонном шкафу — полотенце, а в кладовой — флакон чистящего средства. На этикетке с запахом лимона красуется не ценник из масс-маркета со скидкой, а дорогой брендовый логотип с надписью «гипоаллергенно» и изображением белых перьев. Пятый явно не жалует дешевую химию, — усмехается про себя Чонгук, распыляя лимонную свежесть на столешницу. — Интересно, он в курсе, что маниакальная стерильность только расслабляет иммунитет? Уборка по дому занимает у него полтора часа. Чонгук безжалостно уничтожает любые намеки на пыль. Он до блеска натирает кухонные поверхности, полирует хромированные краны, отмывает плиту и вытяжку — все те места, где, по мнению Пятого, могли бы затаиться коварные бактерии. За холодильником находится веник, под раковиной — совок. Физический труд упорядочивает мысли. Наведя лоск, Чон переходит к главному этапу — супу. Он далек от высокой кулинарии. Но суп — это ведь чистая магия простых ингредиентов. Курица, овощи, фильтрованная вода, щепотка соли и перца. Если влить во все это немного терпения и искренней заботы, на выходе получится лучшее лекарство, способное согреть воспаленное горло и утихомирить встревоженную душу. Чонгук извлекает из морозилки куриные бедрышки и кладёт их в миску с холодной водой. Морковь превращается в оранжевую соломку, лук рассыпается на полупрозрачные мелкие кубики, а картофель он режет брусками, чтобы они сохранили форму в бульоне. Чеснок Чонгук давит плоской стороной ножа, а затем быстро крошит в мелкую крошку. Спустя несколько минут по кухне, вытесняя лимонный запах химии, начинает плыть дразнящий аромат домашней еды.

***

Три часа спустя Пятый открывает глаза. Первое, что он чувствует — тяжесть в теле, как будто вместо одеяла его накрыли бетонной плитой. Второе — боль в горле. Третье — голод напоминающий о том, что организм, борющийся с инфекцией, нуждается в топливе. Пятый болезненно морщится и, преодолевая сопротивление налитых усталостью мышц, переворачивается на бок. Говорил же вчера, — мысленно цедит он, обрушивая свой гнев сразу на всю шестёрку сожителей, но с особой яростью целясь в Четвёртого. Именно этот эгоист устроил вчерашний марафон из поедания ледяного мороженого и горячих поцелуев под аккомпанемент тающего льда. — Говорил, что нужно выпить горячего чаю на ночь! Потревоженные его раздражённым ворчанием, остальные шесть личностей неохотно пробуждаются. Пятый физически ощущает это внутреннее шевеление — словно медведи ворочаются в тесной берлоге после долгой зимней спячки. Ну извини, — беспечный голос Четвёртого звучит утрированно весело. — Вчера все мои мысли были заняты исключительно Чонгуком! И вообще, ты, помнится, и сам его вчера самозабвенно целовал? Пятый чувствует, как к щекам, и без того пылающим от лихорадочного жара, приливает новая, пунцовая волна смущения. Сейчас не об этом речь! — рявкает он, стараясь придать ментальному голосу максимальную суровость, чтобы разом заткнуть весь этот внутренний балаган. — Сейчас речь о том, что никто, кроме меня, не думает о нашем выживании! Если бы я неусыпно не контролировал всё, мы бы уже давно... Пятый — их щит и защита от внешнего мира, который полон микробов, вирусов, инфекций, опасностей. Пятый — тот, кто моет руки перед едой, кто проверяет срок годности продуктов, кто заставляет остальных пить витамины и не забывать про тёплую одежду в холодную погоду. И эта роль, взваленная на плечи добровольно (или подсознательно — кто теперь разберёт, где кончается осознанный выбор и начинает слепой инстинкт самосохранения, расщеплённый на семь сознаний?), его выматывает до такой степени, что порой Пятый ощущает себя бесправным рабом на галерах. Гребёт, гребёт, гребёт, а спасительного берега всё не видно. Весь день насмарку, — продолжает он ворчать в пустоту, уже не надеясь на отклик, а просто сливая скопившийся яд раздражения. — Я же ничего не успею... В голове воцаряется виноватая тишина. Все шестеро прекрасно знают: когда Пятый находится в пограничном состоянии от усталости и болезни, его лучше не провоцировать — ментально огребут абсолютно все. Но вдруг сквозь плотную пелену тревоги, липкого пота и самобичевания до Пятого доносится тонкий аромат. Пахнет... супом? — удивление пробивает броню его хандры. Пятый приподнимается на локте, чутко принюхиваясь, словно взявшая свежий след охотничья собака. Он резко садится, отчего комната на мгновение пускается в пляс, а голова идёт кругом. Ощущая ватную слабость в ногах, Пятый медленно бредёт на манящий запах. На кухне стоит Чонгук. Он помешивает что-то в кастрюле, окутанный облаком ароматного пара. Пятый замирает в дверном проёме, боясь шелохнуться. Он... убрался? — взгляд Пятого сканирует пространство. Столешницы, обычно заваленные хламом, сияют девственной чистотой, в раковине нет ни единого намека на грязную посуду, а стальная поверхность плиты вытерта до зеркального блеска. — Он сделал всё это... ради меня? Ради нас? — Проснулся уже? — Чонгук оборачивается на шорох, и его лицо мгновенно озаряется тёплой улыбкой. — Ага, — тихонько бурчит Пятый. — Уже. Он делает несколько шагов вперёд и заглядывает Чонгуку через плечо в бурлящее нутро кастрюли. В прозрачном, золотистом бульоне кружатся сочные волокна куриного филе, аккуратные кубики картофеля, яркая соломка моркови и россыпь изумрудной зелени, которую Чонгук отыскал в недрах холодильника. — Это куриный суп с овощами, — Чонгук аккуратно зачерпывает немного бульона в ложку, бережно дует на неё, остужая, и протягивает Пятому. — Попробуй. Пятый послушно приоткрывает сухие губы. Горячая жидкость, пропитанная тонкими нотками чеснока, мягко скользит по воспалённому языку, обволакивает измученное горло и проникает глубже, согревая сердце. — Вкусно. — Я так надеялся, что тебе понравится! — Чонгук облегчённо вздыхает, в его голосе проскальзывает милое волнение. Пятый кивает, не доверяя голосу, который может выдать его чувства. Чонгук наклоняется и чмокает его в щеку — легонько, как бабочка садится на цветок. — Заразишься ведь, — машинально, скорее по привычке бормочет Пятый, хотя прекрасно осознает: если бы вирусы имели над Чонгуком силу, тот подхватил бы их ещё утром, когда они целовались в прихожей. — Да-да, — отмахивается Чонгук, даже не думая оправдываться. — Садись давай, а то всё остынет. Чон ставит перед ним тарелку с супом, кладёт ложку, рядом — нарезанный хлеб. В голове, кто-то (Четвёртый, кто же ещё) начинает довольно мурлыкать: Я хочу его отблагодарить! Хочу обнять его! Хочу поцеловать! Хочу... А ну тихо! — одергивает его Пятый. — Сядь и не высовывайся! Я сам разберусь! Четвёртый обиженно замолкает. Пятый сейчас — как натянутая струна, и любое неосторожное слово может заставить её лопнуть. Остальные тоже молчат, стараясь не дышать слишком громко, потому что ворчание Пятого, когда его физическое тело даёт сбой, — это стихийное бедствие, под которое лучше не попадаться. Взъерошенный, с волосами, торчащими во все стороны дикими вихрами, Пятый опускается на стул и принимается за еду. Он ест медленно — маленькими глотками, чтобы не обжечь горло, тарелка постепенно пустеет. Чонгук сидит напротив, подперев щёку кулаком, и смотрит на него. — Хочешь добавки? Пятый качает головой. — Нет, спасибо. Я наелся. Чонгук встаёт, собирает тарелки, уносит их в раковину. — Ты говорил, что хотел сделать заготовки, — говорит он. — Это для... всех остальных? — Да. Я всегда... в пятницу... я готовлю на неделю. Чтобы каждый день, когда выходит кто-то из них, у них была готовая еда. Чтобы не нужно было думать, стоять у плиты, тратить время, которое можно потратить на... ну, на то, что им важно. Шестой может работать в мастерской, не отвлекаясь. Седьмой — играть. Четвёртый — гулять. Я хочу, чтобы они не думали о быте. Чтобы они просто... жили. — Я эту неделю буду приходить и готовить для вас всех, — Чонгук говорит это так, будто речь идёт о чём-то само собой разумеющемся, о том, что не требует обсуждения или благодарности. — Выздоровей главное. А заготовки... мы сделаем их вместе. Когда тебе станет лучше. Договорились? Тревога, которая минуту назад сжимала грудь стальными тисками, начинает ослабевать. — Я не хочу тебя обременять, — говорит Пятый, и голос его звучит глухо, неуверенно, как у человека, который привык, что его благодарность — лишняя, что его чувства — никому не нужны. — Ты и так много сделал. И у тебя свои дела, своя жизнь... я не имею права... — Я хочу о тебе позаботиться. О тебе. О вас. О всех. Не потому, что я должен. А потому, что я хочу. Понимаешь разницу? Пятый смущается, смотрит в окно, за которым солнце продолжает свой путь по небу, не замечая маленькой драмы, разворачивающейся в этом доме, в этом маленьком городке посреди американских прерий. Преодолевая внезапный порыв, Пятый поднимается с места, подходит к Чонгуку со спины и... обнимает его. Горячие ладони ложатся на крепкую талию Чона, пальцы смыкаются в надёжный замок. Пятый тесно прижимается всем телом к его широкой спине, жадно впитывая успокаивающее тепло, и утыкается носом в изгиб шеи, вдыхая родной запах. — Спасибо, — шепчет Пятый. — За всё. За уборку. За суп. За... за то, что ты здесь, со мной. — Ага, — отвечает Чон, сглотнув. — Не за что. Пятый, не ослабляя хватки, оставляет влажный поцелуй на его шее. Посуда в руках Чонгука испуганно звенит — мокрая тарелка со стуком ударяется о край раковины, чудом не разлетаясь на осколки. Пятый целует снова — чуть выше, за ухом, заставляя Чона крупно вздрогнуть. Его дыхание мгновенно сбивается. — Ты... Ты мешаешь мне мыть посуду. — Я могу закончить сам, — в голосе Пятого впервые за этот день проскальзывает слабая усмешка. — Я не настолько слаб, чтобы не справиться с парой тарелок. — Исключено. Твой удел — постельный режим и отдых... — Так я отдыхаю, — Пятый смыкает руки на его талии ещё крепче. — Обнимаю тебя. Разве это не лучший отдых в мире? Вода из крана продолжает литься, омывая недомытую посуду, которая так и остаётся в руках Чонгука. Он больше не способен сделать ни единого движения — всё его внимание сосредоточено на обжигающем чужом дыхании, щекочущем затылок, и на горячих, влажных губах Пятого, плавящих его шею.