7/7

Шестеро обитателей пребывают в глубокой, безмятежной дрёме, когда Шестой открывает глаза. Первое, что он ощущает — тепло, исходящее от спящего рядом человека. Чонгук лежит на боку, свернувшись калачиком под одеялом — лицом к Тэхёну. Шестой смотрит. Ресницы Чонгука чуть подрагивают во сне, в предрассветном свете они кажутся кружевной вязью, вытканной самой природой. Губы слегка приоткрыты, розовые, с едва заметной припухлостью. Шестой с трудом соединяет в сознании этот образ с тем, как эти губы плавились в поцелуях последние два дня. Он замечает прядь, упавшую на глаза Чонгука. Пальцы сами тянутся к ней, убирая волосы с лица спящего. Подушечки пальцев скользят по коже лба, спускаются к виску, очерчивают скулу — Чонгук, не просыпаясь, слегка хмурится, затем его лицо разглаживается, и он издаёт тихий вздох. Нежность, растекающаяся в груди Шестого, сразу даёт понять, что это за чувство. Любовь. Иначе и быть не может. Ведь семеро, делящие одно тело, разделяют и чувства, которые это тело испытывает. Страх, овладевающий Третьим, когда за окном раздаётся подозрительный шум, отзывается беспокойством в каждом из них. Ярость, которую Второй так и не научился подавлять, просачивается сквозь его грубую броню, заражая остальных. Радость Четвёртого передается всем, даже угрюмому Второму, который никогда в этом не признается. Усталость, болезни, голод — всё это общее, неделимое, растворённое в их разрозненных мыслях, но принадлежащее одному телу. Так и любовь, пустившая корни в сознании Ким Тэхёна, расцвела сразу семью разными цветами. Шестой не может сказать, что чувства к Чонгуку — исключительно его, рождённые в глубинах его собственной, отдельной личности. Любовь, которую он ощущает сейчас, глядя на спящего Чонгука, проросла из того же семени, что и симпатия Второго, нежность Третьего, страсть Четвёртого, забота Пятого, влечение Первого, и безусловное обожание Седьмого. Они все любят Чонгука. Так? Шестой предпочитает не думать о подобных дилеммах. В их внутреннем хоре голосов его партия звучит реже всех, и это не от недостатка мыслей или эмоций, а от твёрдого убеждения, что слова редко способны передать суть. Зачем говорить, когда можно сделать? Зачем объяснять, когда можно показать? Зачем рассуждать о чувствах, когда можно уйти в мастерскую и забыться в монотонной, успокаивающей работе, где всё имеет причину и следствие, где каждая деталь занимает своё место, а любая поломка — лишь вопрос времени и правильного инструмента? А мысли всё равно возвращаются к Чонгуку. Как быстро всё закрутилось... Почти шесть дней прошло с того вечера понедельника, когда Первый остановил «Додж» на обочине мокрого шоссе. Шестой тогда ещё не придал этому значения. Он не мог знать, что эта случайная встреча перевернёт с ног на голову их устоявшееся существование. Чонгук ворвался в их жизнь, как штормовой ветер. И вот Второй, циник и мизантроп, приглашает его смотреть документалку и отказывается от денег. Третий, параноик до мозга костей, позволяет этому практически незнакомому человеку остаться в их доме на ночь. Четвёртый, гедонист и эстет, покупает ему гору мороженого и целует, целует, целует. Пятый, тревожный гиперопекун, принимает от него заботу и даже — о, чудо — позволяет нарушить свой священный пятничный график! А сам Шестой? Что чувствует он? Любовь, без сомнений. Но где гарантия, что чувства, которые я испытываю — истинно мои? Шестой — лишь один из семи осколков разбитого зеркала по имени Ким Тэхён. В детдоме голоса возникали и исчезали, перебивали друг друга, кричали, плакали, требовали. Потом, постепенно, они начали успокаиваться. Оформляться. Обретать имена, характеры, привычки. Шестой сформировался позже остальных. Или, может быть, просто осознал себя позже. Это случилось уже в доме деда Харриса. Он возился с каким-то старым трактором, и Тэхён, сидя на корточках в углу, наблюдал за ним. В какой-то момент, вытирая ветошью перепачканные пальцы, старик сказал: — Хочешь попробовать? Тэхён кивнул. Это был тот, кто потом станет Шестым. Он впервые почувствовал, как в его ладонях оживает мёртвый механизм, как поддаются его усилиям заржавевшие гайки, как двигатель, который минуту назад казался безнадёжной грудой металла, вдруг чихает, кашляет и начинает уверенно работать. В тот момент Шестой понял: многое можно починить, разобрать на детали, найти сломанные, заменить их новыми и собрать заново, чтобы всё работало как надо. Многое, но не всё. Дед Харрис умер во сне, не мучаясь. По крайней мере, так Шестому хотелось верить. Он чувствовал боль от этой потери так же остро, как и остальные шестеро. Чтобы справиться с ней, Шестой сделал то, что умел лучше всего: он ушёл в работу. Чинил вещи, которые приносили соседи. Перебрал двигатель «Доджа», сменил проводку в доме. В эти моменты, глядя на очередной оживший под его руками механизм, Шестой думал: всё, у чего нет души, можно починить. Дед Харрис сам сказал эту фразу, когда Шестой налажал с ремонтом старой микроволновки. Он тогда неправильно подсоединил конденсатор, при включении прибор взорвался, окатив стенки мастерской коричневым налётом сгоревшей изоляции. Шестой помнит, как сжался, ожидая окрика, упрёка, наказания. Но дед Харрис, войдя в мастерскую и окинув взглядом последствия взрыва, почесал затылок и бодро улыбнулся: — Ничего страшного. Это всего лишь микроволновка. Железяка бездушная. Починим как нефиг делать! Старик действительно починил. А Шестой зацепился за слово — «бездушная». Всё, у чего нет души, можно починить. Что насчет тех вещей, у которых есть душа? Можно ли починить Ким Тэхёна? Шестой смотрит на Чонгука. Что такого здоровый, ментально цельный человек, каким наверняка является Чон Чонгук, нашёл во мне? В нас? Это не риторический вопрос. Шестой действительно не понимает. Он видел, как Чонгук смотрит на Первого, не боясь его холодной отстранённости. Как парирует колкости Второго, не обижаясь и не злясь, принимая его грубость как часть характера, а не как личное оскорбление. Как успокаивает Третьего — словами, прикосновениями, своим присутствием, которое действует на параноика лучше любого успокоительного. Как очаровательно смущается от ехидных реплик Четвёртого. Как заботится о Пятом, без тени раздражения или жалости, а просто потому, что захотел. Что Чонгук нашёл в них? — М-м... — Ш-ш, всё хорошо, — шепчет Шестой, поглаживая его по спине. Чон, словно услышав этот шёпот сквозь сон, перестаёт ворочаться. Шестой должен встать. Должен уйти. Потому что если он останется здесь ещё на минуту, он не сможет заставить себя покинуть эту кровать. Он будет лежать и смотреть, пока Чонгук не проснётся, а когда проснётся — захочет его поцеловать. Обнять. И... Шестой выбирается из-под одеяла. Чонгук, даже во сне, кажется, чувствует его отсутствие — его брови слегка сдвигаются, и он протягивает руку туда, где только что лежал Шестой. Шестой одевается быстро. В коридоре он останавливается на секунду, прислушиваясь к себе. Горло слегка першит, но температура, вроде, спала. Тело не ломит, голова не кружится. Шестой с удовлетворением отмечает, что организм справился с угрозой. Не без помощи Чонгука — его куриный суп и чай с мёдом, которые Чон настойчиво вливал в Пятого, сделали своё дело. Он выходит из дома. Здесь, в мастерской, всё просто. Нет вопросов, которые нельзя разобрать на составные части, как старый, заглохший двигатель. Шестой включает свет, подходит к верстаку, проводит пальцами по гладкой, исцарапанной годами поверхности. Его мир обретает привычные очертания. На стеллаже, в коробке из-под запчастей, лежит старый будильник, что стоял на тумбочке у кровати деда Харриса. Он сломался несколько месяцев назад: перестал звонить по утрам, хотя стрелки продолжали двигаться. Шестой достаёт будильник, садится на табурет перед верстаком и раскладывает инструменты: тонкие отвёртки, пинцет, маленькую щёточку для чистки, баночку с часовым маслом. Он открывает заднюю крышку. Шестерёнки, пружины, колёсики — каждый элемент занимает своё место, каждый выполняет свою функцию. Сломайся один — весь часовой механизм встанет. Почини один — время снова потечёт, как ни в чём не бывало. Шестой погружается в работу. Пинцетом он извлекает сломанную пружину, достаёт из ящика новую подходящего размера. Пинцет скользит, пружина выскальзывает из захвата, падая на верстак с жалобным звоном. Шестой выдыхает. Он поднимает пружину, сжимает её кончиками инструмента и снова пробует. На этот раз получается. Стрелки дёргаются. Тик-так. Тик-так. Шестой откладывает пинцет и кладёт будильник на верстак. Мысли, от которых он так старательно убегал, настигают его даже здесь, в мастерской, где всегда царил порядок и ясность. Дед Харрис был хорошим человеком. Добрым, терпеливым, мудрым. Он взял в свой дом чужого, поломанного, странного мальчика... Сожалел ли дед о своём решении? Жалел ли, что не женился, не завёл собственных детей, не построил нормальную семью, а связал свою жизнь с сиротой, у которого «не все дома», как выражалась Мелисса Коллинз? Шестой никогда не узнает. Но все воспоминания, которые у него есть, говорят об обратном. Много лет назад Седьмой спросил у Харриса: — Дедушка... а вы не жалеете, что взяли меня? Вы могли бы жениться, иметь своих детей и семью... Старик тогда погладил Тэхёна по голове ладонью и ответил: — Ты моя семья, Тэхён. И я ни о чём не жалею. Шестой, слушавший этот разговор из глубины их общего сознания, был убежден, что дед Харрис солгал, чтобы утешить. Он жалеет. Просто не говорит. Но теперь, спустя годы, Шестой больше не уверен ни в чём. Он берёт в руки гаечный ключ и идёт к подъёмнику, где стоит трактор мистера Джонсона, который Шестой начал разбирать ещё в прошлую субботу. Двигатель снят, детали разложены по ящикам, и сегодня он планировал заняться коробкой передач. Шестой принимается за работу, стараясь не отвлекаться на посторонние мысли. Не получается.

***

Субботнее утро рассыпает по одеялу золотистые блики. Они, подобно любопытным котятам, забираются на лицо Чонгука, вынуждая открыть глаза. Он поворачивает голову, ожидая увидеть рядом Тэхёна, но в постели уже пусто. Чон трёт ладонями лицо и сладко потягивается, ощущая, как хорошо выспался. Перед сном он принял душ, а Пятый выдал ему чистую домашнюю одежду. Разморенный теплом воды и нежными объятиями, Чонгук тогда быстро заснул. Он смутно помнил, как пытался уйти на диван, но Пятый, продолжая целовать, пробормотал в его губы что-то невнятное о том, что диван слишком неудобный. Чонгук уверен: дело было вовсе не в мебели. Просто Пятый, как и все остальные личности Тэхёна, истосковался по прикосновениям. По чужому теплу. По тому, чтобы кто-то находился рядом не из жалости или корысти, а просто потому, что сам этого хочет. Да и сам Чонгук, надо признаться, был совсем не против разделить с ним кровать... Отгоняя излишне откровенные мысли, норовившие свернуть куда-то не туда, Чон прислушивается. В доме тихо. Сегодня суббота, а значит, этот день по праву принадлежит Шестому. Разминая затёкшую шею, Чонгук выходит из спальни. В гостиной пусто, на кухне тоже ни души, даже в ванной никого нет. Он ступает на крыльцо, прищуриваясь от утреннего солнца, которое успело подняться довольно высоко. И вдруг до слуха доносится ритмичный металлический лязг. Чонгук поворачивает голову в сторону мастерской. Шестой стоит там, низко склонившись над верстаком, с зажатым в руке гаечным ключом. Чон делает шаг вперёд, и половица под ногами издаёт тихий скрип. — Шестой? — зовёт он мягко. Шестой оборачивается. Чонгук вглядывается в его лицо с жадным любопытством. Взгляд Шестого — это не беспокойство Пятого, не паранойя Третьего, не агрессивный прищур Второго, не мечтательная поволока Четвёртого и не спокойная глубина Первого. Он у него особенный — изучающий, внимательный. — Да? — Вчера я, кажется, вполне доходчиво объяснил Пятому, что вам всем нужен отдых. Шестой медленно моргает. Точь-в-точь как большая сытая кошка, которую потревожили во время послеобеденной дрёмы, и она теперь решает: то ли зевнуть и отвернуться, то ли всё же соизволить ответить. — Мне уже лучше, — спокойно произносит Шестой. — У меня нет температуры. И горло почти не болит. — Понятно. Ты завтракал? — Чонгук заглядывает ему через плечо, рассматривая разложенные на верстаке детали. — Нет. Я сразу пошёл сюда, как только проснулся. — Тогда я приготовлю завтрак. А после... хочешь продолжить? Я не буду мешать. — Да. У меня много работы накопилось. — Окей. Но я буду сидеть рядом и наблюдать. Ты всё-таки ещё слаб после болезни. — А?... — Шестой вдруг отводит взгляд. — Да, хорошо. Чонгук разворачивается и выходит из мастерской, едва сдерживая смешок. Стесняшка-растеряшка, — думает он, поднимаясь на крыльцо. — А выглядит таким невозмутимым камешком.