7/7

Чонгук открывает дверцы кухонных шкафов, перебирая содержимое. Вот банка овсяных хлопьев, купленная, судя по этикетке, ещё месяц назад. Вот пачка риса и несколько банок с консервами, выстроенных в ровную линию — этикетки развёрнуты наружу, чтобы можно было с первого взгляда оценить содержимое. Дело рук Пятого? — со смешком думает Чонгук, представляя, как тот выравнивает каждую баночку, добиваясь симметрии. — Даже в консервах у него порядок. Овсянка кажется самым простым и быстрым решением. Чонгук ставит кастрюлю с молоком на плиту, засыпает хлопья, добавляет щепотку соли и ложку сахара. Пока каша томится на медленном огне, он заваривает крепкий чай. Когда завтрак наконец готов, Чонгук бережно расставляет всё на подносе: две тарелки с дымящейся кашей и две кружки чая с плавающими кружочками лимона. С этой ношей он направляется в сторону мастерской. — Завтрак готов! — звонко объявляет Чон с порога. Шестой поднимает голову от верстака. — Сюда? — переспрашивает он, оглядывая пространство вокруг себя, загромождённое шестернями, тяжёлыми инструментами и сложными деталями неизвестного Чонгуку назначения. — А почему бы и нет? — Чонгук с улыбкой устраивает поднос на единственном свободном углу верстака. Проницательный взгляд Шестого скользит с лица Чонгука на поднос, а с подноса — обратно на лицо. В этом пристальном прищуре читается целая библиотека невысказанных, путаных мыслей. — Спасибо, — негромко произносит он, откладывая гаечный ключ. — Ты вовсе не обязан был это делать... — Я знаю, — мягко перебивает его Чонгук, с тёплой улыбкой протягивая ему тарелку. — Но я сам этого хотел. Шестой поднимается и, на ходу вытерев испачканные руки о старую ветошь, скрывается в полумраке глубины мастерской. Через мгновение он возвращается, таща за собой тяжёлый деревянный стул. — Садись, — говорит Шестой, бережно пристраивая стул у верстака, вплотную к своему обшарпанному табурету. Чонгук опускается на сиденье, отчаянно подавляя радостную улыбку, готовую расплыться на всё лицо. Они едят в тишине. Опустошив тарелку, Шестой без лишних слов возвращается к прерванной работе. Он молчит, полностью погрузившись в процесс. Чонгук тоже безмолвствует, не зная, как нарушить эту тишину и при этом не показаться излишне навязчивым. Он просто наблюдает. Шестой работает не спеша, но и не медля, инструменты ложатся в его ладонь так естественно, словно они являются прямым продолжением пальцев. Чонгук невольно задаётся вопросом: сколько же сломанных, отживших своё вещей прошло через эти руки, чтобы выйти из этой мастерской практически новыми, обретшими вторую жизнь? Безмолвие затягивается. Чонгук, привыкший к шуму большого города и постоянному информационному гулу, в котором он беспрерывно существовал в Сиэтле, чувствует себя непривычно в этой тишине. Но нарушить её он всё равно не решается. Может, попросить его рассказать о себе? — размышляет Чонгук. — Хотя нет, как-то странно... Мы ведь уже целовались, спали в одной постели, признавались в чувствах — ну, точнее, я признавался... Шестой откладывает в сторону какую-то шестерёнку и принимается за следующую, ещё более мелкую. И нарушает тишину сам, заставляя Чонгука вздрогнуть. — Ты в порядке? — спрашивает он, не поднимая головы. — Я помню, ты говорил, что у тебя отличное здоровье и ты не заразишься. Но всё же... как ты себя чувствуешь? — Всё просто отлично, — с облегчением отзывается Чонгук. — Я, знаешь ли, за всю свою жизнь получил столько всевозможных вакцин, что во мне, наверное, живут антитела ко всем болезням, известным человечеству. — Это как? — Шестой откладывает тонкий инструмент и поворачивается к Чонгуку, заинтригованный его словами. — Объясни. — Мои родители — фотографы дикой природы, — охотно начинает рассказ Чон. — Они путешествуют по всему миру, снимая животных в их естественной среде обитания. Львов в выжженной саванне, тигров в непроходимых джунглях и всё в таком духе. Они всегда брали меня с собой. Он умолкает на секунду, погружаясь в калейдоскоп ярких воспоминаний: вот палатка, натянутая между двумя раскидистыми акациями, где утром просыпаешься от того, что по брезенту ползёт мохнатая гусеница размером с палец; вот ночной костёр, у которого отец со смехом припоминает историю о том, как они чуть не погибли под лавиной в Гималаях; а вот мама, которая весело отмахивается и говорит, что это было вовсе не так страшно, как тот случай в Патагонии, когда на них напала пума. — Мы переезжали с места на место каждые несколько месяцев, — с улыбкой продолжает Чонгук. — Поэтому родители кололи мне всевозможные прививки, какие только существовали на свете. А если какой-то вакцины не было — я просто перебарывал болезнь. Организм учился справляться сам. Чон с трепетом замечает, как на губах собеседника проскальзывает тень улыбки. — Ты никогда не боялся? — спрашивает Шестой. — Животных, болезней, всего этого? — Боялся, конечно, — честно признаётся Чонгук, глядя ему прямо в глаза. — Особенно глухими ночами, когда отчётливо слышишь, как в двух шагах от палатки кто-то рычит. Но страх — полезная штука, он заставлял меня быть чертовски внимательным и осторожным. Не совать нос туда, куда не следует. А родители научили меня читать следы и понимать по звукам, когда животное просто проходит мимо по своим делам, а когда — выходит на охоту. В голове Тэхёна начинается шевеление. Шестой отчётливо чувствует, как внутри просыпаются остальные личности, растревоженные и увлечённые этим разговором. Они жадно прислушиваются к каждому слову, слетаясь на голос Чонгука. Второй, чья привычная реакция на любую историю об опасности — это мгновенная агрессия и яростное желание наказать обидчика, на этот раз молчит непривычно долго. Затем цедит: — Этих животных, которые хотели съесть нашего Чонгука, прибить надо было! Всех до единого. Вместе с их детёнышами. Третий, чья паранойя редко дремлет, поражён другим: — Какой же он смелый! Ребёнок, а уже знал, как вести себя в дикой природе. Слушал родителей, учился, запоминал. Не каждый взрослый способен на такое хладнокровие. Четвёртый уже вовсю рисует в своей голове яркие картинки. — Вот бы отправиться в такое путешествие вместе с ним, — сладостно грезит он. — Стоять плечом к плечу, когда багровое солнце медленно садится за бескрайней саванной, и любоваться, как Чонгук улыбается этому закату. А потом — вернуться в тёплую палатку, забраться в один спальный мешок и... — он не заканчивает мысль, потому что Пятый, уловив направление пикантных фантазий Четвёртого, одёргивает его. Он, впрочем, больше озабочен другим: — Сколько же вакцин ему поставили! И тонны антител ко всем болезням... Это же просто потрясающе для здоровья! Седьмой, самый маленький и самый любопытный, просто слушает, боясь прервать повествование Чонгука, которое заворожило его с первых слов. Первый тоже хранит молчание. Как и всегда. Шестой, проведший бок о бок с ним почти два долгих десятилетия, прекрасно знает, что за этой ледяной отстранённостью Первого скрывается нечто большее. — О чём ты думаешь, Первый? — спрашивает себя Шестой. — Думаешь ли ты сейчас о том же самом, о чём думаю я? — А где было интереснее всего? — Шестой прерывает течение чужих — и своих — мыслей. — Трудно сказать, — Чонгук задумчиво вертит в пальцах уже опустевшую кружку из-под чая. — В каждом уголке планеты было что-то своё, неповторимое. Например, в Кении дикие животные казались удивительно дружелюбными. Мы жили в заповеднике Масаи-Мара, и однажды утром я проснулся от странного ощущения: кто-то нежно облизывает мою ладонь. Открываю глаза — а надо мной стоит детёныш жирафа! Шестой представляет себе эту картину: маленький Чонгук лежит в спальном мешке, а над ним доверчиво склоняется пятнистый малыш с пушистыми ресницами и любопытными глазами. Мило. — А в Индии всё было иначе, — продолжает Чонгук. — Там животные были... опасными. Тигры, леопарды... Мы снимали их по ночам, сидя в укрытиях, и я до сих пор помню, как однажды леопард прыгнул на крышу нашего джипа. Думаю, он просто хотел посмотреть, что там внутри, но отец, чтобы не рисковать, выстрелил в воздух из ракетницы. Леопард убежал, а я потом ещё несколько недель просыпался в холодном поту от кошмаров. — Твари дикие, — снова мысленно рявкает Второй, закипая от злости. — Убить их всех, растерзать, и дело с концом. Но его голос звучит на редкость неуверенно, потому что даже его яростная натура понимает: леопард ни в чём не виноват. Это просто дикий зверь, живущий по законам природы. А Чонгук — напуганный ребёнок, оказавшийся в опасный момент лицом к лицу с хищником. — А в Папуа — Новой Гвинее, — Чонгук оживляется, — местные племена были... необычными. Свои суровые традиции, тайные ритуалы, совершенно непонятный язык... Но они приняли нашу семью как родных, потому что отец помог одному из старейшин починить старое радио, а мама щедро поделилась с ними лекарствами, когда в их деревне вспыхнула эпидемия малярии. Четвёртый, едва услышав про экзотическую Папуа — Новую Гвинею, уже вовсю видит в своих мечтах, как он танцует у огромного костра с Чонгуком. — Почему ты сейчас не путешествуешь вместе с ними? — спрашивает Шестой, откладывая инструменты и тщательно вытирая руки ветошью. — Звучит чертовски интересно — колесить по земному шару, познавать мир бок о бок с близкими людьми. Чонгук тихо вздыхает, опустив взгляд. — Это было незабываемо, не спорю. Я своими глазами видел такие места, о которых большинство людей за всю жизнь даже мечтать не смеют. Смотрел, как огромная тигрица учит своих детёнышей охотиться, сидя в засаде в топких джунглях Сундарбана... В те моменты я чувствовал себя частью этого мира, а не просто сторонним наблюдателем. Но, знаешь... вечно кочуя из одного Богом забытого места в другое, невозможно построить нормальные, человеческие отношения. У меня никогда не было друзей, с которыми я мог бы общаться дольше пары месяцев. Не было своей компании, в которой я чувствовал бы себя «своим», а не временным гостем. Не было банальной возможности... по-настоящему влюбиться. Потому что какой смысл открывать кому-то сердце, если через полгода ты уедешь на другой континент и вы, скорее всего, больше никогда в жизни не увидитесь? Шестой понимающе кивает. Возможно, он понимает Чонгука лучше, чем кто-либо другой на этой планете, ведь сам, по сути, всю сознательную жизнь провёл в изоляции — сначала в детдоме, где другие дети шарахались от него, а затем здесь, в глухом Делл-Рапидс, где местные жители предпочитают держаться от него подальше. — Именно поэтому я в итоге переехал в Сиэтл, — бормочет Чонгук тише. — Проучился там, затем нашёл удаленную работу, так что теперь я могу жить абсолютно в любой точке мира. И вот сейчас приехал навестить бабушку. Искренне думал, что буду умирать от тоски в этой глухой дыре, а оказалось, что всё... совсем наоборот. — А свою компанию друзей... ты в итоге нашёл? — тихо спрашивает Шестой, внимательно вглядываясь в его лицо. Чонгук неопределённо пожимает плечами. — Коллеги по работе, конечно, имеются, мы в отличных, приятельских отношениях. Но всё это... совсем не то. Мы общаемся исключительно тогда, когда пересекаемся по делам. Ну, иногда выбираемся толпой в бар немного выпить. Но за пределами этого... я не чувствую себя по-настоящему близким с этими людьми. Шестой кивает. — Так ты, выходит, пьёшь алкоголь? Пятый вечно талдычит, что это отрава для организма. Разрушает клетки печени, вызывает зависимость, снижает иммунитет... Внутри сознания Пятый упрямо бурчит: — Так оно и есть на самом деле! Чонгук смеётся заразительно, и Шестой, глядя на него, чувствует, как его губы сами собой растягиваются в улыбку. — Думаю, с организмом всё будет в полном порядке, если просто не злоупотреблять, — отвечает Чон. — Я обычно пью не так уж и много. А у тебя самого... есть своя компания друзей? — Ага, — отвечает Шестой, кивая куда-то в сторону, будто указывая на невидимого собеседника. — В голове целых шестеро друзей. Никогда не бываю один. Шестой подносит ветошь к лицу, стирая с него следы мазута — чёрную полосу на скуле, ещё одну — на подбородке. Он трёт слишком сильно, желая стереть не только грязь, но и смущение, которое вдруг нахлынуло после его слов. Чонгук осторожно забирает у него из пальцев грязную ткань. — Дай лучше я, — тихо произносит он, пальцы, не спрашивая дозволения, невесомо прикасаются к щеке Шестого. — Ты слишком грубо трёшь. Так и кожу повредить недолго. Он водит ветошью по чужому лицу так нежно, будто стирает не грязь, а следы боли, которые копились годами. Шестой не дышит, его глаза смотрят на Чонгука в упор. — Если хочешь, — добавляет Чон, не отрывая взгляда от того места, где только что была мазутная полоса, — я могу стать твоим другом. — А ты разве не говорил совсем недавно... что у тебя ко мне чувства? Чонгук издаёт нервный, сбивчивый смешок. — А что, нельзя дружить и любить одновременно? — выпаливает он, и только потом до него доходит, что он только что сказал. Густая краска заливает его щёки. Чувствуя этот удушающий жар, Чонгук готов прямо сейчас провалиться сквозь землю от стыда. — То есть... я имел в виду... Внутри сознания — тишина. — Я так понимаю, ты хотел построить нормальные отношения, по-настоящему влюбиться... но в четверг ты сказал, что свободен, — шёпотом произносит Шестой. — Почему с другими людьми у тебя так и не сложилось? Почему у тебя чувства к.. нам? — Никто другой за всю мою жизнь меня так сильно не зацепил. — А то... что нас внутри целых семеро... тебя не отталкивает? — Именно это меня больше всего и зацепило, — твёрдо говорит Чонгук. Его ладонь ложится на чужую щёку. — Вопреки всему... и именно благодаря этому. В вас семерых кроется неизведанный мир. И я всем сердцем хочу узнать каждый потайной уголок этого удивительного мира. Он начинает нежно поглаживать щеку Шестого подушечкой большого пальца. Ласково проводит по линии скулы, плавно спускается к уголку подрагивающих губ и замирает там. — Испачкаешься ведь, — выдыхает Шестой, но при этом не отстраняется от этой ладони, поддаваясь навстречу теплу. — Ну и что с того? — Чонгук улыбается ещё шире, в его глазах вспыхивают тёплые огоньки. — Всегда ведь можно помыться. Не страшно. Шестой смотрит на него пристально. — Ты удивительный, Чонгук. Я таких, как ты, никогда не встречал. — И я таких, как ты, никогда не встречал. А я повидал много кого. Жителей Папуа — Новой Гвинеи, которые до сих пор охотятся с луками и стрелами. Учёных, которые изучают поведение тигров и могут часами рассказывать о повадках полосатых хищников. Богатых туристов, которые приезжают в сафари с чемоданами, набитыми долларами. Бедных фермеров, которые пашут землю с утра до ночи, чтобы прокормить семью. Но никто из них не был похож на тебя. На вас. Вы как... этот старый трактор, который ты чинишь. Каждая деталь — на своём месте. Каждая царапина — часть истории. Чонгук многогранный, — думает Шестой. — Неудивительно, что он так легко и без боя захватил сердца всех остальных. И моё сердце тоже. Теперь я это наконец отчётливо понимаю. Чонгук убирает руку от щеки Шестого, намереваясь положить грязную ветошь на край верстака. Но его локоть в этот момент случайно задевает хрупкую деталь, сиротливо лежащую на самом краю. Она с тихим звоном летит вниз. Чон испуганно замирает, глядя на пол. — Ой! Я, кажется, только что что-то разбил?! Боже, прости меня, пожалуйста, я правда не хотел... Чонгук наклоняется вниз, чтобы поскорее поднять обломки, но Шестой мягко останавливает его, положив ладонь ему на плечо. — Оставь. Шестой тянется к нему. Губы находят чужие, и все сомнения исчезают, сгорая в этом прикосновении. Чонгук с готовностью отвечает на поцелуй. Шестой через какое-то время нехотя отрывается от его влажных губ и едва слышно шепчет в самые губы: — Не страшно. Всё можно починить. Он мысленно обращается к Первому: — Я хочу позвать его на свидание. В понедельник. Когда ты будешь у руля. И слышит в ответ ровное: — Я не против. Зови. Шестой глубоко вздыхает и произносит вслух, глядя в сияющие глаза напротив: — Чонгук... послезавтра давай вместе сходим на свидание? Он отчётливо видит, как у парня в ту же секунду расширяются зрачки. — Давай! А куда? А какой дресс-код? А что мы будем делать? С каждым новым, сыплющимся вопросом счастливая улыбка Чонгука становится всё шире и шире, озаряя всю мастерскую. — Оденься во что-то повседневное, — с влюбленной улыбкой отвечает Шестой. — В чём тебе будет максимально комфортно. Мы поедем на природу.