7/7

Тусклый люминесцентный свет примерочной льющийся сверху, безжалостно высвечивает каждую складочку на ткани. Светло-голубые джинсы с низкой посадкой и прямыми штанинами сидят безупречно, но облегают бёдра настолько плотно, что Чонгук мгновенно вспыхивает, густо краснея. Он уже представляет, как эта ткань будет смотреться при дневном свете... — Ну как? — раздаётся из-за шторки бабушкин голос, Чонгук вздрагивает, потому что старушка, не дожидаясь ответа, бесцеремонно дёргает ткань в сторону. — Покажись, чего ты там прячешься как мышь под веником? — Ба! — Чонгук хватается за край шторки, придерживая её на месте, но пальцы скользят по синтетической ткани, и бабушка, обладающая, как выясняется, недюжинной силой для своих лет, всё-таки отодвигает занавеску на добрых десять сантиметров. — Я же одеваюсь! — Да кому ты здесь сдался? — бабушка оглядывается через плечо, обводя взглядом пустой зал магазина, где, кроме них, нет ни одного посетителя, а скучающая продавщица за стойкой уткнулась в телефон. — Никто не смотрит на тебя! — Ба, ради бога, прикрой шторку! Бабушка шумно вздыхает и, наконец смилостивившись, неохотно задвигает шторку обратно. Сантиметра на два, не больше. — Ладно! Смотрю только через щёлочку. — Премного благодарен! — ворчит Чонгук. — Раз свиданка ваша намечается на природе, — авторитетно вещает бабушка из-за преграды, Чонгук отчётливо слышит, как она шумно перебирает вешалки, звенящие на стойке снаружи, — вот эту белую кофту на пуговичках примерь тоже. Тебе куда больше светлые одежды идут, а не это твоё вечное чёрное шмотье! Чонгук тяжело вздыхает. Спорить с бабушкой — занятие заведомо неблагодарное и бесполезное, поэтому он откладывает в сторону чёрную футболку и берёт из её рук белую кофту из тончайшего хлопка. На ней красуется аккуратный ряд мелких, переливающихся перламутром пуговиц от самого ворота до нижнего края. — Ну не знаю, ба... — сомневается он, вертя вещь в руках. — Ткань — чистый хлопок! Кожа дышать будет! И на пуговичках! Тэхён будет открывать тебя как подарочек. Пуговичка за пуговичкой, не спеша... — БА! — Чонгук рявкает так громко, что продавщица за стойкой поднимает голову от телефона и с любопытством смотрит в сторону примерочных. Он тут же понижает голос до шёпота. — Ничего такого не будет! Наверное... — Надо быть готовым ко всему! Никогда ведь не знаешь, что может произойти за один романтический вечер... Чонгук растерянно смотрит на своё бледное отражение в зеркале и с удивлением думает о том, что бабушка, в общем-то, права. Когда Шестой днём внезапно предложил пойти на свидание, то действительно застал его врасплох. Чонгук, едва услышав эти заветные слова, сам накинулся на него с поцелуями. Он и сейчас помнит, как их губы жадно встретились — в третий? в четвёртый? или уже в десятый раз за эти безумные, перевёрнутые с ног на голову дни? Они целовались до тех пор, пока Шестой мягко не отстранился, смущённо пряча полыхающие густым румянцем уши за длинными прядями волос, упавших на лоб. — Мне нужно вернуться к работе, — пробубнил он тогда под нос. — У меня... накопилось много невыполненных заказов. И после этого Шестой с головой погрузился в привычную рутину, а Чонгук сидел рядом, задавал глупые вопросы, на которые Шестой, вопреки ожиданиям, отвечал охотно, подробно объясняя, для кого и зачем чинит ту или иную замысловатую вещь. Вечером Чонгук разогрел вчерашний суп, который готовил для Пятого, — и они тихо поужинали вместе в уютном полумраке. Когда тарелки опустели, Шестой сказал: — Я ещё немного поработаю. Ты иди домой, отдыхай. Завтра... приходи, но не рано. По воскресеньям я... — Шестой запнулся, и Чонгук увидел, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, — то есть наш малыш спит до десяти. Так что если ты придёшь раньше, он будет... не в духе. Седьмой, когда его будят до того, как он выспался, становится капризным, как котёнок, которого искупали в холодной воде. — Окей. Приду завтра в одиннадцать. Чонгук мог только догадываться, силясь представить, что же это за «малыш»... — Чонгук-а! Ты там уснул, что ли? — голос бабушки вырывает его из сладких воспоминаний, возвращая в реальность тесной примерочной. — Нет, ба, я здесь, — торопливо отзывается Чонгук. — Просто задумался. — Много будешь думать — голова заболит, — наставляет бабушка. — А голова у тебя одна на всю жизнь, и запасной в магазине не купишь, хоть здесь всё распродай. Так что решай: берём или нет? — Берём.

***

— Спасибо, что поехала со мной, — говорит Чонгук, садясь за руль «Форда». — Пожалуйста, внучек, — бабушка с кряхтением устраивается на пассажирском сиденье. — Ты только вспомни, в чём ты вообще сюда приехал! Где это вообще видано, чтобы на романтическое свидание ходили в порванных тряпках? Только если это свидание планируется на картофельном поле! Хорошо, что мы купили тебе нормальную, приличную одежду! Чонгук смеётся, заводя двигатель, и «Форд» мягко трогается с места, выруливая с парковки на пустынную вечернюю дорогу, ведущую обратно в Делл-Рапидс.

***

Дома после ужина бабушка включает телевизор и утопает в кресле, наблюдая за перипетиями очередной мексиканской мыльной оперы. А Чонгук направляется в ванную. Он забирается под душ, поворачивает тугой вентиль, струи горячей воды с шумом обрушиваются на его плечи. Вода приятно смывает дневной пот, дорожную пыль и призрачные остатки чужого прикосновения, которые всё ещё фантомно теплятся на его коже, хотя с того волнующего момента, как Шестой поцеловал его в мастерской, прошло уже прилично часов. Интимная мысль, которая робко пришла ему в голову ещё в примерочной, теперь обретает чёткие очертания. Что, если это свидание действительно... закончится сексом? Даже если сейчас это кажется маловероятным, ни в коем случае нельзя исключать такую возможность... Нужно быть готовым на все сто процентов! Он достаёт из зеркального шкафчика бритвенный станок и охлаждающий гель для бритья. Лучше сделать это сегодня, — размышляет Чонгук, нанося пену, — а не завтра. У меня в запасе будет целое воскресенье, чтобы раздражение, если оно вдруг появится, прошло. К понедельнику всё гарантированно будет в полном порядке!

***

Ночью Чонгуку снится до странности осязаемый, гипнотический сон. Он сидит в глубоком кресле. Это знакомое кожаное кресло — старое, бабушкино, привычно продавленное, с широкими подлокотниками. Но теперь оно кажется необъяснимо огромным. Либо сам Чонгук внезапно стал меньше, либо пространство вокруг него причудливо сжалось. Тени появляются буквально из ниоткуда, становясь всё плотнее. Чонгук, испуганно поворачивая голову сначала в одну сторону, потом в другую, видит, как из густой темноты медленно выступают силуэты — шесть человеческих фигур, различимых пока лишь по смутным, колеблющимся очертаниям. — Чонгук. Низкий, бархатный голос Первого он узнаёт мгновенно. В этой звенящей тьме, где абсолютно все звуки кажутся приглушёнными, словно они доносятся до него из-под многометровой толщи воды, этот голос остаётся кристально чистым, ясным, лишённым каких-либо искажений. — Чонгук. Второй. Его голос звучит другим тембром, с совершенно иной, дерзкой интонацией. От этого знакомое имя вдруг обретает совершенно новый оттенок, становясь то ли скрытым упрёком, то ли брошенным вызовом, то ли прямым приглашением к поединку, в котором Чонгук, сам того не желая, уже мысленно согласился участвовать. — Чонгук. Третий зовёт его намного мягче, почти неслышно, словно прохладный ночной ветер, который едва шевелит густую листву, ничуть не нарушая общего сонного безмолвия. — Чонгук. Четвёртый произносит его имя с такой ласковой интонацией, что у Чонгука полыхают щёки. — Чонгук. Пятый. Его тихий голос внезапно прерывается на полуслове, будто он хотел сказать что-то ещё, но в последний момент не решился. Чонгук, отчётливо услышав эту трогательную неуверенность, чувствует, как его сердце болезненно сжимается от щемящего желания немедленно подойти, крепко обнять его и прошептать: Всё хорошо. Я здесь. Я теперь никуда не уйду. — Чонгук. Шестой произносит его имя точно так же, как говорил в мастерской, когда они сидели непозволительно близко. Чонгук тогда заворожённо смотрел на его руки, перебирающие мелкие детали, боясь, что если встретится с ним глазами, то его глупое сердце заколотится где-то у самого горла, мешая дышать, думать и хоть как-то держать себя в руках... Шесть разных голосов. Шесть плотных теней. Шесть пар невидимых глаз пристально смотрят на него из глухой темноты. Чонгук, хотя и не видит чётко их лиц, знает наверняка, кто есть кто. Он безошибочно узнаёт Первого по его фирменной, слегка отстранённой манере держаться, даже когда его тело — всего лишь эфемерная тень, лишённая плоти. Второго — по тому, как он хищно подаётся вперёд, будто готов в любую секунду сорваться с места и сделать что-то резкое, что заставит Чонгука вздрогнуть или, наоборот, окончательно расслабиться. Третьего — по едва заметному, лёгкому дрожанию его силуэта, которое выдают не столько глаза, сколько какое-то новое шестое чувство, обострившееся в этом сне до своего предела. Четвёртого — по поразительной открытости, с которой он стоит прямо перед Чонгуком, ничуть не прячась. Пятого — по вечно напряжённой, выжидающей позе. Шестого — по абсолютной, умиротворяющей спокойной стати. Они начинают медленно приближаться. Чонгук физически чувствует, как расстояние между ними стремительно сокращается, чужое мощное присутствие властно давит на него со всех сторон, заставляя сердце биться в сумасшедшем темпе, а дыхание — рвано сбиваться с привычного ритма. Вдруг чьи-то прохладные пальцы касаются его запястья. Чонгук слышит, как Первый — а это, без малейшего сомнения, именно он — тихо выдыхает куда-то в темноту. Вторая пара сильных рук ложится на его левое плечо. Второй — Чонгук мгновенно узнаёт его по этой крепкой хватке, — собственнически наклоняется к самому его уху и горячо шепчет: — Ты ведь не оставишь нас, правда? Чонгук хочет, но не может ответить. Горло словно сжато невидимой рукой, и все нужные слова, которые он так хотел бы сейчас сказать, намертво застревают на полпути, превращаясь в судорожный вздох. Третья пара рук робко касается его колена. Пальцы Третьего скользят вверх по джинсовой ткани. — Ты не боишься нас? — с замиранием сердца спрашивает он. — Ты ведь должен был испугаться. Все нас пугаются. Почему ты не боишься? Чонгук хочет крикнуть в эту тьму: «Я не боюсь вас просто потому, что люблю!», — но слова по-прежнему не идут, и он может лишь заворожённо смотреть на тени, которые полностью окружают его, сжимая кольцо всё ближе и ближе. В этот момент Четвёртый плавно опускается на корточки прямо перед ним. И теперь Чонгук наконец-то видит его лицо, тень расступается, открывая взору острые, красивые скулы, глубокие тёмные глаза и чувственные губы, изогнутые в извечной лукавой улыбке. Он оказывается на одном уровне с его лицом. — Можно? — тихо спрашивает Четвёртый. Его изящная рука, протянутая к щеке Чонгука, замирает всего в сантиметре от кожи, трепетно ожидая разрешения. Но в нём нет никакой нужды, потому что Чонгук подаётся вперёд, ласково касаясь горячей щекой чужой ладони. Горячие губы Четвёртого касаются его губ, и Чонгук, блаженно закрыв глаза, с готовностью отвечает на этот умопомрачительный поцелуй. Пятый неслышно подходит со спины. Чонгук физически чувствует его присутствие по густому теплу, которое мгновенно разливается вдоль его позвоночника, по рукам, которые уверенно ложатся на его второе колено, легонько сжимая. — Ты так заботился обо мне, — шепчет Пятый, его губы касаются чувствительной мочки уха Чонгука, заставляя парня сладостно застонать в рот Четвёртого. — Почему ты это делал? Чонгук точно знает, что Пятый безошибочно читает в его молчании ответ, который не нуждается в банальных словах. В эту же секунду тёплые губы Шестого осыпают его шею поцелуями, пока Четвёртый настойчиво продолжает терзать его губы. Чонгук, закрыв глаза от накатившего наслаждения, полностью отдаётся этому бурному потоку тепла и нежности, которые щедро дарят ему эти шестеро. Но вдруг сквозь этот упоительный водоворот ласковых прикосновений и чужого горячего дыхания, которое смешивается с его собственным, Чонгук краем глаза замечает маленькую, одинокую фигурку в самом дальнем углу. Он с мягким усилием отстраняется от упоительных поцелуев Четвёртого и Шестого, которые теперь опускаются на колени по обе стороны от кресла, продолжая плавно гладить его руки и бёдра. Седьмая тень тихо сидит в углу, тесно прижавшись к стене. Она вся сжалась, съёжилась, словно испуганный дикий зверёк, который больше всего на свете боится, что его сейчас грубо прогонят прочь. «Иди сюда», — хочет сказать Чонгук, но голос снова подводит. Тогда он просто призывно протягивает ладонь в сторону этой маленькой фигурки, которая мелко дрожит там, в кромешной темноте, не решаясь сделать и шага навстречу. «Иди же ко мне. Я никогда не сделаю тебе больно. Я ни за что не обижу тебя». Тень испуганно колеблется. Чонгук видит, как она медленно встаёт, нерешительно переминается с ноги на ногу. Её хрупкие плечи то поднимаются, то опускаются — должно быть, малыш глубоко вздыхает, собираясь с духом. И тут, плавно отделяясь от липкой темноты и становясь всё более чёткой, на тусклый свет робко выступает... Маленькая детская ручка? Крошечные пальчики доверчиво тянутся к его руке, и Чонгук, буквально затаив дыхание, чувствует, как они робко касаются его ладони. Чонгук сжимает её в ответ осторожно, боясь сделать больно. Что если он сожмёт пальцы чуть сильнее, и хрупкая ручка мгновенно растворится в темноте, и он никогда больше не сможет её коснуться? Из темноты наконец выступает милое личико — мягкие щёчки, глазки, до краёв наполненные блестящими слезами, которые вот-вот готовы пролиться бурным потоком. Пухлые губы испуганно дрожат, но упрямо сжимаются в тонкую линию, чтобы только не разрыдаться перед тем, кто так великодушно протянул ему руку помощи. Он похож на Тэхёна. Чонгук бережно берёт его лицо в свои ладони и тихо зовёт: — Седьмой? Седьмой пристально смотрит на него снизу вверх. В его глазах читается горькое недоверие, пополам смешанное с хрупкой надеждой. — Да? — тихонько шепчет малыш в ответ. Чонгук ласково улыбается ему, а Седьмой, громко всхлипнув, бросается ему на шею. Он крепко обхватывает его тонкими ручонками, преданно прижимается всем своим маленьким тельцем, и Чонгук, крепко обняв его в ответ, отчётливо чувствует, как чужое сердечко бешено колотится где-то у его ключицы — сначала быстро, испуганно, но с каждым новым ударом всё ровнее. Чонгук просыпается под утро. Чудесный сон, словно прозрачная вода, стремительно утекает сквозь пальцы, оставляя после себя лишь смутные, размытые образы, которые безжалостно тают, не успев оформиться в чёткие мысли. Холодный лунный свет в комнате уже давно сменился золотистыми солнечными лучами. Чонгук тщетно пытается собрать воедино ускользающие обрывки сновидения. Что это вообще было? — озадаченно думает он. — Такой странный сон... Шесть теней. Шесть родных голосов, зовущих меня по имени. И... этот маленький ребёнок... Настенные часы показывают ровно без десяти одиннадцать, когда Чонгук, уже полностью одетый в новые вещи и наспех позавтракавший, громко предупреждает бабушку: — Я к Тэхёну, ба! Не знаю точно, когда вернусь! Знакомая дорога сегодня кажется длиннее, чем обычно, хотя Чонгук прекрасно знает: от бабушкиного порога до дома Тэхёна — всего десять минут неспешного шага, или от силы пять — если идти очень быстро, как идёт он прямо сейчас. Он подходит к калитке, уверенно толкает её от себя, быстро проходит по дорожке, к самому крыльцу. Поднимается на ступеньки. Стучит в дверь. Раз. Два. Три. Дверь медленно открывается. Чонгук смотрит на стоящего перед ним Тэхёна — и не узнаёт его. Взгляд — вот та самая деталь, которая в один миг меняет абсолютно всё. Тэхён поразительно напоминает трепетного оленёнка, который впервые в жизни близко увидел человека и теперь понятия не имеет, нужно ли ему сию секунду бежать без оглядки или испуганно замереть на месте. Он робко выглядывает из-за двери, приоткрыв её ровно настолько, чтобы просунуть в узкую щель только голову, но никак не больше. Тэхён прячется за дверным полотном, словно за спасительным щитом, и Чонгук видит лишь его лицо — заспанное, с очаровательно припухшими веками, и руку, которая мёртвой хваткой держится за край двери. Волосы Тэхёна торчат во все стороны, словно он ворочался во сне всю ночь и так и не привёл себя в надлежащий порядок, просто потому что пока некому и незачем. Чонгук видит край воротника, выглядывающий из-за двери: клетчатая фланель явно велика ему как минимум на размер. Тёплая улыбка сама собой озаряет лицо Чонгука. — Привет, Седьмой.