Снова

***

      К вечеру первого дня пришли Гаара и Канкуро.       Они ворвались в коридор как песчаная буря. Запылённые, с красными глазами, без всяких церемоний.       — Где она? — Канкуро схватил первого попавшегося медбрата.       — В реанимации, — ответила Хината, вставая с места. — Но она в искусственной коме. На неделю.       Гаара молча прошёл к стеклу.       Он стоял, глядя на сестру, и песок в его тыкве тихо пересыпался — нервно, тревожно, как пульс.       — Кто это сделал? — спросил он. Ледяным голосом, от которого у всех, кроме Саске и Наруто, кровь застыла в жилах.       — Я, — ответил Шикамару, не поднимаясь с пола.       Канкуро шагнул к нему, сжав кулак.       — Ты?       — Я, — повторил Шикамару. — Моя техника. Моя ошибка. Бей, если хочешь. Я не буду сопротивляться.       Канкуро замахнулся, но Гаара перехватил его руку на середине.       — Не здесь, — сказал Казакаге. — И не сейчас. Сначала она должна очнуться. А потом… потом мы поговорим.       Он посмотрел на Шикамару долгим тяжёлым взглядом.       — Ты будешь рядом с ней, когда она проснётся?       — Буду, — твёрдо сказал Шикамару.       — Хорошо, — Гаара разжал руку брата. — Канкуро, сядь.       Канкуро сел. Но смотрел на Шикамару так, будто тот был врагом номер один.

***

      Они разбили лагерь прямо в больнице.       Наруто принёс спальные мешки и подушки. Хината настояла, чтобы хоть кто-то спал нормально. Она же организовала дежурства: по два человека у палаты Темари, остальные — в коридоре, но рядом.       В первый день Шикамару не ел. Во второй — Наруто просто открыл ему рот и засунул туда рисовый шарик.       — Ты меня сейчас кормишь как младенца, — сказал Шикамару, прожевав.       — А ты ведёшь себя как младенец, — ответил Наруто. — Не нравится — жуй сам.       На третий день пришёл Саске с доской для сеги.       — Будешь играть? — спросил он, садясь напротив.       — Ты умеешь в сеги?       — Итачи научил.       Шикамару посмотрел на доску, потом на Саске, потом на Темари за стеклом.       — Давай, — сказал он.       Они играли молча. Шикамару выиграл три партии из трёх, но на четвёртую Саске поставил ему мат в три хода.       — Не ожидал, — признался Нара.       — Всегда нужно быть готовым к неожиданностям, — ответил Саске и посмотрел на Темари. — И к тому, что всё может пойти не по плану.       Четвёртый день.       Неджи принёс чай и сел рядом с Шикамару.       — Я тоже допустил ошибку, — сказал он тихо. — На экзаменах. Был уверен, что судьба предопределена. Думал, что Хината никогда не станет сильной, а я никогда не проиграю. Судьба посмеялась надо мной. Ты справишься.       — Это не экзамены, Неджи, — ответил Шикамару. — Это чья-то жизнь.       — Знаю. Потому и говорю — ты справишься.       Тен-Тен, сидевшая рядом, молча взяла Неджи за руку. И осталась.       Пятый день.       Сакура впала в такой же режим, как Шикамару. Спала урывками, ела через силу. Саске однажды просто подхватил её на руки, отнёс в свободную палату и сказал:       — Спи. Я посторожу.       — Но Темари…       — Спи, Сакура. Медик должен быть в форме.       Она заснула на его плече за три минуты. Саске не двигался четыре часа.       Шестой день.       Ино и Сай сидели в углу коридора, рисуя каждый на своём листе. Ино рисовала цветы — много цветов, чтобы заполнить пустоту. Сай рисовал Темари — улыбающуюся, с веером, на фоне неба Суны.       — Отдашь ей, когда проснётся? — спросила Ино.       — Да, — ответил Сай. — Чтобы помнила, за что стоит бороться.       Седьмой день.       Все собрались в большом коридоре — кто на стульях, кто на полу, кто сидя на подоконниках. Гаара стоял у стекла, не двигаясь. Канкуро сидел, сжимая в руках куклу. Старую, которую возил с собой для успокоения с детства.       Шикамару сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на потолок.       Наруто и Хината сидели рядом, плечом к плечу. Она дремала, положив голову ему на плечо.       — Наруто, — сказал Шикамару вдруг.       — М?       — Ты когда понял, что любишь Хинату?       Наруто удивился такому вопросу. Хината открыла глаза, но не подняла головы.       — Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, когда понял, что не могу жить без неё. Что если её не будет — мир станет серым. Даже рамен перестанет быть вкусным.       — Вкус рамена не может измениться, — влез Саске из темноты.       — У тебя нет романтической жилки, Саске, так что молчи, — огрызнулся Наруто, но без злобы.       Шикамару слабо улыбнулся.       — А я не знаю, — сказал он. — Люблю ли я её. Или просто боюсь потерять. Или мне её жалко. Или я просто чувствую себя виноватым, и это похоже на любовь.       — Не похоже, — сказала Хината тихо, не поднимая головы. — Когда ты виноват — ты хочешь искупить. Когда любишь — ты хочешь просто быть рядом. Ты был рядом все семь дней, Шикамару. Не из чувства вины. Ты сам этого не понимаешь, но ты её любишь.       Шикамару замолчал.       Гаара обернулся. Посмотрел на Шикамару. Потом снова на сестру.       — Если это правда, — сказал Казакаге. — И ты действительно её любишь… Тогда я не стану тебя убивать, когда она поправится. Только покалечу.       — Договорились, — ответил Шикамару.       Впервые за семь дней Канкуро хмыкнул. Не засмеялся, но хмыкнул, и это был прогресс.       Ночь восьмого дня.       В два часа ночи Сакура начала готовить всё для вывода из комы.       В четыре Цунаде лично проверила все приборы.       В шесть утра, когда за окнами Конохи вставало солнце, Цунаде зашла в палату.       — Начинаем, — сказала она и ввела препараты.       Сакура стояла у изголовья, держа Темари за руку. Для контроля пульса и чтобы хоть немного передать тепло. За стеклом толпились все остальные, но сейчас это не имело значения. Важны были только зелёные линии на мониторах и веки Темари, которые начали подрагивать.       Первая минута. Вторая. Третья.       — Давай, — прошептала Сакура. — Давай, Темари. Возвращайся.       На четвёртой минуте дыхание Темари изменилось — стало глубже, осознаннее.       На пятой — её пальцы слабо сжали руку Сакуры.       — Она приходит в себя, — сказала Цунаде, проверяя зрачки. — Медленно, но верно. Сакура, приготовь обезболивающее. Сейчас будет больно.       Сакура кивнула, уже держа шприц наготове.       Веки Темари дрогнули и открылись.       Первое, что она увидела, был белый потолок. Второе — зелёное сияние ладоней Цунаде. Третье — заплаканные глаза Сакуры, склонившейся над ней.       — Темари? — голос Сакуры дрожал, несмотря на всю её медицинскую выдержку. — Ты меня слышишь? Ты в Конохе. В больнице. Операция прошла успешно. Всё хорошо.       Темари моргнула. Раз, другой. Губы шевельнулись, но звука не получилось, только сухой выдох.       А потом боль ударила.       Не сразу — сначала волной, потом взрывом. Позвоночник горел, словно его проткнули раскалённым прутом. Каждый нерв кричал, хотя она даже не шевелилась.       — А-а-а… — вырвалось из её горла. Хрипло, надрывно, нечеловечески.       Спина выгнулась сама собой. Непроизвольный спазм, который Сакура тут же подавила, прижав Темари к кровати.       — Не двигайся! — резко сказала Цунаде. — Твои позвонки зафиксированы пластинами. Любое резкое движение может их сместить. Терпи. Сакура, вводи!       Сакура воткнула иглу в капельницу. Боль стала отступать — не сразу, не полностью, но хотя бы перестала быть невыносимой.       И тогда Темари заплакала.       Не красиво, не сдержанно, а по-настоящему. Слёзы хлынули из её глаз, лицо исказилось, губы задрожали. Она плакала как ребёнок, которого ударили и не могут пожалеть.       — Б-больно… — прошептала она между всхлипами. — Сакура… так больно…       — Знаю, — Сакура сжала её руку крепче, и её собственные глаза были мокрыми. — Знаю, Темари. Но ты справишься. Ты сильная. Самая сильная из всех, кого я знаю.       Цунаде отодвинула Сакуру и села на край кровати. Её рука — тёплая, тяжёлая, уверенная — легла на лоб Темари.       — Посмотри на меня, — сказала Пятая Хокаге тихо, но так, что в этом голосе было и командование, и материнская забота.       Темари подняла на неё заплаканные глаза.       — Ты помнишь, что случилось? — спросила Цунаде.       — Гора… — голос Темари срывался. — Мы спускались… потом драка… и я упала. Кто-то меня толкнул.       — Ты упала на выступ. Ударилась головой и сломала позвоночник. Два поясничных и три грудных позвонка. Один осколок был в трёх миллиметрах от спинного мозга, — говорила Цунаде ровно, без прикрас. — Мы прооперировали тебя. Операция длилась двенадцать часов. Потом у тебя поднялась температура, и организм не справлялся с восстановлением. Я ввела тебя в искусственную кому на неделю, чтобы тело отдыхало, пока мы лечили позвонки.       — Неделю? — прошептала Темари. — Я спала неделю?       — Семь дней. Сейчас утро восьмого. Операция была успешной, спинной мозг не задет, — Цунаде говорила спокойно, и в этом спокойствии было что-то успокаивающее. — Но восстановление будет долгим. Ты снова научишься ходить, Темари. Я обещаю. Но не сразу. И не быстро.       Темари закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были тихими. Без всхлипов, без судорог.       — Я не чувствую ног, — прошептала она.       — Это действие обезболивающих и отёк тканей. Чувствительность вернётся через несколько дней, — ответила Цунаде. Она вытерла слёзы с лица Темари тыльной стороной ладони. Жест, которого никто никогда не видел от суровой Пятой Хокаге. — Ты знаешь, кто был всё это время рядом?       Темари открыла глаза.       — Кто?       Цунаде посмотрела на стекло, за которым виднелись силуэты. Но Шикамару там не было. Его заслоняли другие.       — Все они, — сказала Цунаде, махнув рукой в сторону двери. — Твои товарищи из Конохи. Никто не уходил из больницы все семь дней. Спали в коридоре, ели холодный рис из автомата, дежурили у твоей палаты по очереди. Наруто притащил одеяла. Хината поила их чаем. Саске играл с Шикамару в сеги, чтобы тот не сошёл с ума. Сакура была со мной на операции и потом каждую ночь проверяла твои показатели.       Темари моргнула. Слёзы снова потекли, но теперь по другой причине.       — А мои братья? — спросила она тихо.       — Гаара и Канкуро приехали вчера, — сказала Цунаде. — Они сейчас в коридоре. Ждут, когда мы разрешим войти. Гаара не отходил от стекла все дни. Канкуро три раза порывался кого-нибудь убить. Но мы его удержали.       Темари слабо улыбнулась. В первый раз.       — Это на него похоже, — прошептала она.       Сакура, всё ещё державшая её за руку, вдруг всхлипнула.       — Ты нас так напугала, — сказала она. — Так напугала, Темари. Шикамару эти семь дней вообще не жил. Он просто существовал у твоей палаты. Спал на полу, почти не ел…       — Сакура, — мягко оборвала её Цунаде. — Не сейчас.       Сакура прикусила губу и замолчала.       Темари снова закрыла глаза. Дыхание выравнивалось. Боль уходила на второй план, заглушённая лекарствами.       — Я хочу увидеть братьев, — сказала она. — И всех остальных. Но не сейчас. Сначала я должна… я должна просто полежать и понять, что я жива.       — Ты жива, — подтвердила Цунаде. — И будешь жить. Это главное.       Она поднялась с кровати.       — Сакура, останешься с ней. Я должна переговорить с Гаарой.       — Хорошо, — кивнула Сакура.       Цунаде вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.       Гаара стоял у стекла, вжавшись лбом в холодную поверхность. Живой песок в тыкве замер. Даже он чувствовал напряжение хозяина.       — Она очнулась, — сказала Цунаде. — Плачет, но это от боли. И от облегчения. Она попросила пока никого не пускать. Ей нужно время.       Гаара кивнул, не оборачиваясь.       — Она будет ходить? — спросил Канкуро. Его голос был грубым, но в нём явственно слышалась мольба.       — Будет, — твёрдо сказала Цунаде. — Но не завтра. Не через месяц. Может, через полгода. Реабилитация будет долгой и тяжёлой. Физиотерапия, массажи, упражнения. Если всё пойдёт по плану — через год она сможет приступать к тренировкам. Через два вернется в строй.       — А если не по плану? — спросил Гаара, наконец оборачиваясь.       Цунаде выдержала его взгляд. Красные волосы, зелёные глаза, мешки под ними от бессонницы.       — Если не по плану, она всё равно будет ходить, — сказала Сенджу. — Просто медленнее. Наша задача — сделать так, чтобы план сработал.       Гаара снова посмотрел на дверь палаты.       — Я хочу войти, когда она разрешит, — сказал он.       — Она разрешит. Дай ей час.       Канкуро сел на скамейку, закрыл лицо руками.       — Седьмой отряд Суны, — пробормотал он. — Мы должны были беречь друг друга. А она чуть не погибла в чужой стране…       — Она погибала не в чужой стране, — сказала Хината тихо. — Она погибала среди друзей. Это не одно и то же.       — Не лучшая форма поддержки, — пробормотала Тен-Тен, толкая Хинату логтем.       Канкуро поднял на Хинату красные глаза. Хотел что-то сказать, но не сказал. Только кивнул.       За стеклом Сакура что-то шептала Темари, гладя её по волосам. Темари слушала с закрытыми глазами, и её губы иногда шевелились — то ли отвечала, то ли просто молилась.       В коридоре было тихо.       Шикамару стоял в дальнем углу, прислонившись спиной к стене. Он видел, как Темари плакала. Видел, как она кривилась от боли. Видел, как Цунаде вытирала её слёзы.       И ничего не мог сделать.       Просто стоял и ждал.       Потому что сейчас ему не было места в той палате. Сейчас там были только медицина, боль и слёзы. А он… он будет потом.       Он всегда будет потом.

***

      Темари плакала долго.       Сначала от боли, острой, невыносимой, которая прорывалась сквозь обезболивающие, как корни сквозь асфальт. Потом от слабости, от унижения, от того, что она, Темари из Суны, элитная куноичи, лежит как беспомощный младенец и не чувствует собственных ног. Потом просто от усталости, потому что слёзы уже не имели причины, они текли сами, высвобождая семь дней ужаса, которые её тело пережило без неё.       Сакура не отпускала её руку.       Она сидела на краю кровати, второй главный медик Конохи, та, что ломала скалы кулаками и воскрешала почти мёртвых. Сейчас её руки — те самые руки — гладили Темари по плечу, поправляли одеяло, убирали мокрые пряди со лба.       — Я здесь, — повторяла Сакура тихо, снова и снова. — Ты не одна. Я здесь.       Темари всхлипнула в последний раз. Потом ещё раз. Потом её дыхание выровнялось.       — Всё, — прошептала она хрипло. — Всё. Закончила.       Она вытерла лицо — насколько могла, учитывая, что руки всё ещё дрожали и были подключены к капельницам.       Сакура улыбнулась той улыбкой, которая появляется у врачей, когда пациент переходит из состояния «критическое» в «стабильное».       — Молодец, — сказала Сакура. — Ты справилась.       — Сакура, — голос Темари был едва слышен. — Позови моих братьев.       — Конечно.       Сакура встала. На секунду замерла у двери, обернулась.       — Только их?       — Только их, — твёрдо сказала Темари. — Больше никого.       Сакура кивнула и вышла.

***

      Гаара и Канкуро вошли так, будто шли на казнь.       Гаара — первым, бесшумно, с лицом, не выражающим ничего. Но Темари видела его руки. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони.       Канкуро за ним, с красными глазами и трясущимися губами. Он не плакал, но был близок к этому.       — Темари, — Гаара сел на стул у кровати и взял её руку. — Ты как?       — Лежу, — голос Темари был слабым, но в нём уже прорезалась привычная колючесть. — Не чувствую ног. Болит спина. Цунаде сказала, что буду ходить. Через полгода. Или через год.       Канкуро выдохнул. Судорожно, как человек, который только что узнал, что приговор не смертельный.       — Сестренка… ноги… — он не мог подобрать слов.       — Ноги будут, Канкуро, — сказала Темари почти строго. — Просто не сразу. Прекрати трястись.       Канкуро сел на край кровати, осторожно, боясь причинить боль. Взял её другую руку. Прижался лбом к её плечу.       — Дура, — прошептал он. — Какая же ты дура.       — Знаю, — ответила Темари и не убрала руку.       Они молчали. Два брата и сестра из Суны, пережившие детство в аду, ставшие сильнейшими шиноби своей деревни.       — Гаара, — сказала Темари через минуту. — Я хочу домой.       Гаара посмотрел на неё. Внимательно.       — Ты не можешь сейчас путешествовать. Цунаде…       — Я знаю, что Цунаде скажет. Она скажет подожди, пока кости срастутся, пока отёк спадет, пока ты не окрепнешь. Но я хочу домой. В Суну. Не в Коноху. Не в эту больницу. В Суну.       — Темари… — начал Канкуро.       — Молчи, — оборвала она. — Гаара, ты Казакаге. Ты можешь договориться с Цунаде о моей транспортировке. Специальные носилки, медицинское сопровождение. У нас есть свои врачи. Не такие сильные, как Цунаде, но достаточно хорошие.       Гаара молчал долго. Так долго, что Темари начала думать, не потерял ли он сознание с открытыми глазами.       — Почему, Темари? — спросил он наконец. — Почему ты хочешь уехать так быстро? Тебя здесь лечат лучшие медики в мире.       Темари отвела взгляд. Посмотрела в окно. Там виднелись крыши Конохи, чужие, незнакомые, не её.       — Потому что здесь меня всё будет напоминать о том, как я стала беспомощной, — сказала она тихо. — Каждый коридор, каждое стекло в реанимации, каждый взгляд тех, кто меня спасал. Я не хочу быть для них обузой. Не хочу быть для них «бедной Темари», которую пожалели и выходили. Я хочу быть дома, где я сильная.       — Ты и здесь сильная, — сказал Канкуро, не поднимая головы от её плеча.       — Спорить не буду, — хмыкнула Темари. — Но хочу домой.       Гаара кивнул.       — Хорошо. Я поговорю с Цунаде. Когда она разрешит, мы увезём тебя.       — Спасибо, — прошептала Темари и закрыла глаза.       Она не сказала главного. Не сказала, что не хочет видеть того, кто стоял у стекла все семь дней. Не сказала, что боится своих собственных чувств — непонятных, спутанных, в которых вина и благодарность, любовь и злость переплелись в такой узел, что распутать его не хватит и года реабилитации.       Не сказала, что если она останется в Конохе — ей придётся смотреть в глаза Шикамару каждый день.       И она не знала, что там увидит.       И что он там увидит.

***

      Коридор опустел.       Цунаде увела всех. Сказала, что Темари нужен покой и что братья поговорят с ней наедине. Наруто и Хината ушли за едой. Саске увёл Сакуру в ординаторскую — она шаталась от усталости. Неджи и Тен-Тен пошли в комнату ожидания, Ино и Сай — за ними.       Остался только Шикамару.       Он стоял у окна в конце коридора, смотрел на улицу, но ничего не видел. В голове была пустота. Такая же белая и холодная, как стены больницы.       Темари не захотела его видеть.       «Только братьев»       Сакура сказала это тихо, но каждое слово врезалось в память. Только братьев. Не его.       — Ты.       Шикамару обернулся.       В коридоре стоял Канкуро.       Кукольник из Суны, младший брат Темари, тот, кто всегда казался Шикамару просто вспыльчивым, но неопасным. Сейчас он был опасен. Красные глаза, сжатые челюсти, руки в перчатках — он сжимал и разжимал кулаки, как перед боем.       — Канкуро, — Шикамару не двинулся с места.       — Это из-за тебя, — Канкуро сделал шаг вперёд. — Это твоя тень столкнула её. Цунаде рассказала. Операция двенадцать часов. Кома. Неделя неизвестности. И всё из-за тебя. Из-за твоей ошибки.       Шикамару опустил голову.       — Да, — сказал он тихо. — Из-за меня.       Всё, что он мог сказать. Всё, что он повторял себе эти семь дней.       Канкуро сделал ещё шаг. Потом ещё. Расстояние между ними сократилось до трёх метров.       — Она не чувствует ног, — голос Канкуро дрогнул. — Она лежит там, моя сестра, которая никогда не сдавалась, никогда не плакала! И сейчас она плакала. Из-за тебя. Из-за того, что ты не уследил за своей чёртовой тенью!       Его кулак взметнулся вверх.       Шикамару не закрылся. Не уклонился. Просто стоял и смотрел в глаза Канкуро — усталые, виноватые, ничего не просящие.       — Бей, — сказал он. — Я не буду сопротивляться. Ты имеешь право.       Кулак завис в трёх сантиметрах от его лица.       Канкуро смотрел на Шикамару. На его синяки под глазами. На его осунувшееся лицо. На грязную рубашку, в которой он ходил семь дней.       — Ты даже не оправдываешься, — прошептал Канкуро.       — Нечем, — ответил Шикамару.       Кулак дрогнул. Опустился.       Канкуро отвернулся, ударил стену. Со всей силы, так, что штукатурка треснула.       — Ненавижу, — сказал он глухо. — Ненавижу, что ты не враг. Ненавижу, что ты стоял у её палаты все эти дни. Ненавижу, что ты выглядишь хуже, чем она. Ненавижу, что я не могу тебя ударить, потому что это ничего не изменит. И потому что она бы мне не простила.       Шикамару молчал.       — Она не хочет тебя видеть, — сказал Канкуро, не оборачиваясь. — Знаешь? Сказала «только братьев». Никого больше. Это значит и тебя тоже.       — Знаю, — тихо ответил Шикамару.       — И что ты будешь делать?       — Ждать, — сказал Шикамару. — Я умею ждать. И надеяться, что когда-нибудь она захочет меня увидеть. Или нет. Это её выбор.       Канкуро наконец обернулся. Посмотрел на Шикамару долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты любишь её? — спросил он.       Шикамару не ответил сразу.       — Не знаю, — сказал он честно. — Я знаю только, что без неё мир теряет цвет. И что я не могу дышать, когда думаю, что чуть не убил её своими руками. Я не знаю, называется это любовью или безумием. Но я не хочу жить в мире, где её нет.       Канкуро криво усмехнулся.       — Поэтично. Для гения Конохи даже слишком поэтично.       — Я не гений сегодня, — сказал Шикамару. — Я просто человек, который разрушил жизнь человеку, которого… — он замолчал.       — Которого что? — Канкуро не отпускал.       — Которого я мог бы полюбить. Если бы не был таким идиотом.       Канкуро вздохнул. Потер лицо руками. Устало, тяжело.       — Убирайся, — сказал он устало. — Иди домой. Выспись. Похоже, тебе это нужно больше, чем мне бить тебя.       — Я не могу уйти, пока она здесь, — сказал Шикамару.       — Можешь. Не будешь же ты спать в коридоре каждую ночь.       — Буду.       — Ты идиот, — сказал Канкуро без злобы. Почти с уважением.       — Знаю.       Они разошлись в разные стороны коридора.       Канкуро — обратно к палате Темари.       Шикамару — к окну, у которого стоял всё это время.       Первый так и не ударил.       Второй так и не попросил пощады.       А за дверью Гаара сидел у кровати сестры и держал её за руку, пока она снова засыпала. На этот раз спокойно, без аппаратов, просто сном.       — Я увезу тебя домой, Темари, — сказал он тихо. — Обещаю.       Она чуть сжала его пальцы в ответ и провалилась в темноту, где не было боли, где не было воспоминаний, где не было Шикамару, стоящего у стекла.       Но он всё равно будет ждать.       Она это знала.       Он это знал.       И это знание было тяжелее любого удара.

***