Снова

***

      Суна встречала их жарой.       Даже ранним утром, когда поезд приехал на перрон деревни, воздух дрожал над улицами. Темари смотрела в маленькое окошко вагона на родные стены из песчаника и чувствовала, как что-то внутри неё — замороженное, сжатое — начинает понемногу оттаивать.       Дом.       Она дома.       Больничная палата в Суне оказалась почти такой же, как в Конохе. Белые стены, капельницы, запах антисептиков. Но за окном был не зелёный лес, а бескрайняя пустыня, и это почему-то успокаивало. Пустыня не обманывала. Пустыня была честной. Такой же, какой Темари привыкла быть сама.       — Устроим тебя, — Сакура хлопотала вокруг, раскладывая медицинские свитки и проверяя оборудование. — Местный госпиталь, конечно, не Коноха, но мы это исправим.       — Ты могла остаться в Конохе, — в который раз сказала Темари.       — Могла, — Сакура даже не обернулась. — Не захотела. Хватит об этом.       Темари замолчала.       Она лежала на спине, глядя в потолок, и пыталась привыкнуть к тому, что не может пошевелиться. Тело было чужим — тяжёлым, непослушным, словно кто-то залил его свинцом. Врачи из Суны, осмотрев её, развели руками: «Всё сделано идеально, госпожа Темари. Теперь только время и терпение».       Время и терпение.       Два слова, которые она ненавидела больше всего.

***

      Рынок Конохи жил своей привычной жизнью, даже когда мир вокруг рушился.       Ёшино Нара шла между рядами с плетёной корзиной, перебирая в уме список покупок. Рис, мисо, тофу, немного зелени. Сын в последнее время почти ничего не ел, но она всё равно купит что-нибудь повкуснее. Может, удастся его растормошить.       Ёшино заметила перемены в сыне за две недели до того, как он признался, что «просто устал».       Сначала мелочи. Он перестал жаловаться на всё подряд. Шикамару, который вечно ныл, что «всё хлопотно», вдруг замолчал. Сидел на веранде, смотрел в небо, не курил, не играл в сёги. Просто сидел.       Потом тени под глазами. Он спал? Ёшино не знала. Несколько раз заходила к нему ночью — он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.       — Сынок, что случилось? — спросила она тогда.       — Ничего, мам. Просто устал на миссии. Всё нормально.       Она не поверила. Но не стала давить. Шикамару всегда сам всё рассказывал, когда был готов.       А потом он перестал есть.       Рисовые шарики, которые она готовила специально для него, оставались нетронутыми. Чай остывал. Ёшино выбрасывала почти нетронутые тарелки и чувствовала, как в груди разрастается холодная тревога.       — Шикаку, — сказала она фотографии погибшего мужа, когда Шикамару ушёл к себе. — С сыном что-то не так.       И Ёшино ждала.       Ждала до сегодняшнего дня.       Рынок был полон народу. Кто-то толкнул её плечом, кто-то извинился, Ёшино вежливо кивнула и пошла дальше. Она уже почти дошла до прилавка с овощами, когда увидела знакомую фигуру.       Цунаде.       Пятая Хокаге стояла у лотка с рыбой, задумчиво разглядывая свежего лосося. Без халата, в простом кимоно, она выглядела почти обычной женщиной, если не считать знаменитого протектора на лбу и той ауры власти, которая не исчезала даже на рынке.       Ёшино колебалась секунду. Стоит ли подходить? Они не были знакомы, только видели друг друга на официальных мероприятиях. Но в голову пришла мысль: может, Цунаде знает что-то о миссии? Может, она расскажет, почему её сын тает на глазах?       — Госпожа Хокаге, — Ёшино подошла и вежливо поклонилась. — Извините за беспокойство.       Цунаде обернулась. Узнала.       — Ёшино-сан, — кивнула она. — Вдова Шикаку. Рада видеть. Как поживаете? Пожалуйста, я уже не Хокаге, не нужно формальностей.       — Спасибо, хорошо, — Ёшино замялась. — Госпожа Цунаде, я не хотела бы отнимать ваше время, но… у меня есть вопрос.       — Спрашивайте.       Ёшино опустила корзину на землю.       — Мой сын, Шикамару, вернулся с миссии в горах. Он очень изменился. Не ест, не спит, не разговаривает. Я пыталась спросить, но он говорит, что просто устал. Но я его мать. Я чувствую, что это не так.       Цунаде замерла.       На долю секунды её лицо стало непроницаемым, как у картёжника, который просчитывает ставку.       — Вы знаете, что там произошло? — спросила она тихо.       — Знаю только, что миссия была сложной, — ответила Ёшино. — И что кто-то из отряда пострадал. Мне не сказали подробностей. Шикамару молчит, остальные тоже.       Цунаде долго смотрела на неё. Потом вздохнула, взяла Ёшино под руку и отвела в сторону. Подальше от чужих ушей.       — Садитесь, — сказала она, указывая на скамью под деревом.       Они сели.       — Ёшино-сан, то, что я вам скажу, не должно выйти за пределы этого разговора, — голос Цунаде был серьёзен. — Не потому, что я не доверяю вам, а потому что это касается чести вашего сына и одной девушки, которая сейчас находится в Суне.       Ёшино похолодела.       — Что значит в Суне?       — Её зовут Темари, — сказала Цунаде. — Куноичи из Суны, посол альянса и сестра советника Канкуро и Казакаге Гаары. Она была на той миссии вместе с Шикамару.       — Я знаю Темари, — сказала Ёшино. — Она приезжала к нам в гости. Хорошая девушка. Сильная. Шикамару говорил о ней с уважением.       Цунаде кивнула.       — Во время спуска с горы на отряд напали выжившие бандиты. Место было узкое — горная тропа над пропастью. Шикамару использовал свою теневую технику, чтобы зафиксировать врага. Но бандит упал, тень прошла мимо и… — Цунаде замолчала.       — И? — голос Ёшино дрогнул.       — Тень Шикамару толкнула Темари. Она упала с обрыва на скальный выступ. Ударилась головой. Сломала два поясничных и три грудных позвонка. Один осколок был в трёх миллиметрах от спинного мозга.       Ёшино побелела.       — Господи…       — Я оперировала её двенадцать часов, — продолжала Цунаде. — Операция прошла успешно, спинной мозг не задет. Но организм был слишком слаб и я ввела её в искусственную кому на неделю. Она только недавно пришла в себя.       — Темари жива? — прошептала Ёшино.       — Жива. Будет ходить. Но реабилитация займёт месяцы, если не годы. Она сейчас в Суне. Сакура поехала с ней, чтобы контролировать лечение.       Ёшино закрыла лицо руками.       — Мой сын… — голос её прервался.       — Ваш сын не спал все семь дней, пока она была в коме, — сказала Цунаде. — Сидел в коридоре реанимации, отказывался от еды, от воды, от сна. Он винит себя. И он имеет на это право, потому что это была его ошибка.       — Он не хотел…       — Я знаю, что не хотел. И Темари знает. Но от этого не легче ни ей, ни ему, — Цунаде положила руку на плечо Ёшино. — Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы винили сына или жалели его. Я рассказываю, чтобы вы поняли — то, что с ним происходит, нормально. Он переживает травму. Не физическую, а психологическую. Он почти убил человека, которого любит.       — Любит? — Ёшино подняла глаза.       — Я не знаю, говорил ли он вам. Но я видела его лицо. Это была любовь. Или что-то очень на неё похожее.       Ёшино выпрямилась. Вытерла слёзы быстро, по-женски, не размазывая, а просто смахивая ладонями.       — Я ничего не знала, — сказала она. — Он ничего не сказал.       — Он не скажет, — ответила Цунаде. — Он считает, что не имеет права на жалость. Он считает, что его чувства — это не оправдание. Он считает, что должен страдать в одиночку. Так работают Нара. Умные, гордые, невыносимо упрямые.       Ёшино слабо улыбнулась.       — Вы хорошо знаете мою семью.       — Я знала Шикаку двадцать лет, — вздохнула Цунаде. — Этого достаточно.       Они помолчали.       — Что мне делать, госпожа Хокаге? — спросила Ёшино. — Как мне ему помочь?       Цунаде посмотрела на неё долгим, усталым взглядом.       — Ничего. Просто будьте рядом. Не давите, не расспрашивайте. Но дайте ему знать, что вы здесь и что он не один. И если он захочет говорить — слушайте. Не осуждайте. Не говорите «всё будет хорошо», если сами не уверены. Лучше скажите «я с тобой, что бы ни случилось». Этого достаточно.       Ёшино кивнула.       — Спасибо вам, госпожа Хокаге. За откровенность. И за то, что спасли ту девушку.       Цунаде встала.       — Я медик. Это моя работа. Но если хотите меня отблагодарить — сделайте так, чтобы ваш сын не сошёл с ума от чувства вины. Он нужен Конохе. И, думаю, он нужен Темари. Даже если она сейчас не хочет его видеть.       Цунаде ушла, оставив Ёшино на скамье.       Корзина с покупками стояла рядом, нетронутая. Рынок шумел, торговцы зазывали покупателей, дети бегали между рядами. Обычный день в обычной деревне.       Но для Ёшино этот день разделился на «до» и «после».       «До» — когда она не знала, почему её сын умирает заживо.       «После» — когда она узнала правду.

***

      Шикамару сидел на веранде, как обычно. Смотрел на сад, но не видел его. В руке была чашка с остывшим чаем, которую он не подносил к губам уже полчаса.       Ёшино вышла из дома, неся поднос с ужином.       — Шикамару, поешь, — она поставила поднос рядом с ним. — Я приготовила твои любимые рисовые шарики. С угрём.       — Спасибо, мам, — сказал он, не глядя. — Потом.       — Потом будет поздно. Ешь сейчас.       Она села рядом. Очень близко — плечом к плечу, как делала, когда он был маленьким и боялся грозы.       — Мам, я не голоден.       — Я знаю, — сказала она тихо. — Сынок, я знаю.       Шикамару замер.       — Что ты знаешь? — голос его стал осторожным.       Ёшино помолчала секунду, подбирая слова.       — Я знаю про Темари. Что ты сделал. Что с ней случилось. Что она была в коме. Что она сейчас в Суне. Всё знаю.       Шикамару медленно повернул голову. В его глазах была боль, которую он так старательно прятал.       — Мам…       — Не говори ничего, — она взяла его за руку. — Ты не должен ничего объяснять. Ты не должен извиняться. Я не виню тебя, сынок. Никто не винит. Кроме тебя самого.       — Я чуть не убил её, мама, — голос Шикамару дрогнул, сел. — Я, своими руками, своей тенью. Она теперь… она не ходит. Не может ходить.       — Будет ходить, — твёрдо сказала Ёшино. — Цунаде сказала — будет. Сакура с ней. Всё будет хорошо.       — Откуда ты знаешь? — он почти закричал. — Откуда все вы знаете?! Никто не может знать! Всё может пойти не так! Она может остаться в инвалидном кресле на всю жизнь! Из-за меня!       Ёшино не отшатнулась. Не испугалась. Она обняла его. Своего взрослого, умного, непробиваемого сына, который сейчас дрожал как осиновый лист.       — Тихо, — сказала она, гладя его по голове. — Тихо, мой хороший. Ты не один. Ты никогда не был один. Даже если ты думаешь, что должен нести это в одиночку — не должен. Ты понял? Не должен.       Шикамару выдохнул. И вдруг его плечи опустились, голова упала на материнское плечо — совсем как в детстве.       — Я не знаю, что делать, мама, — прошептал он. — Я не знаю, как смотреть ей в глаза. Она не хочет меня видеть. И я её не виню. Я бы себя тоже не хотел видеть.       — Дай ей время, — сказала Ёшино. — Дай время себе. Не сейчас. Через месяц. Через полгода. Через год. Если вы предназначены друг другу — вы встретитесь. А если нет — значит, так нужно.       — А если я не хочу «так нужно»? — спросил Шикамару глухо.       Ёшино улыбнулась.       — Тогда борись. Но не сейчас. Сначала она должна поправиться. А ты перестать винить себя за случайность. Это была не твоя вина, сынок. Это несчастный случай.       — Я должен был просчитать…       — Ты гений, — перебила Ёшино. — Но даже гении не видят будущее. Ты сделал всё, что мог. И ты был рядом все эти дни. Она знает. Она обязательно знает.       Шикамару замолчал.       Ёшино держала его за руку, пока чай в чашке не превратился в ледяную воду, а солнце не село за горизонт.       Потом она встала, убрала поднос и сказала:       — Завтра я приготовлю свежий чай. И ты будешь пить его горячим. Уговор?       Шикамару посмотрел на неё. Впервые за много дней в его глазах появилось что-то кроме пустоты.       — Уговор, мама.       — Умница, — она поцеловала его в лоб. — Ты мой умный мальчик. И всё будет хорошо. Я обещаю.       Она ушла в дом, оставив его на веранде.       Шикамару остался сидеть, глядя на звёзды, которые никогда не казались ему такими далёкими.       Где-то там, в пустыне Суны, Темари сейчас лежала в больничной палате и, может быть, тоже смотрела на те же звёзды.       И это было единственным, что их связывало сейчас.       Тишина.       И звёзды.

***

      Третий день в Суне.       — Я хочу встать, — сказала Темари на вторую минуту после того, как местный врач закончил осмотр.       Сакура, разбиравшая лекарства на тумбочке, замерла.       — Нет.       — Я не чувствую ног, но это ничего не значит. Я должна попробовать.       — Темари, — Сакура повернулась к ней, и в её голосе появились стальные нотки. — Операция была месяц назад. У тебя в позвоночнике пластины. Кости ещё не срослись. Если ты встанешь сейчас — ты можешь никогда больше не встать. Поняла?       Темари стиснула зубы.       — Я не могу лежать.       — Придётся. Хотя ещё бы месяц.       — Месяц?! — голос Темари сорвался на крик. — Ты предлагаешь мне проваляться месяц, как овощу?!       Сакура не отшатнулась. Привыкла.       — Я предлагаю тебе проваляться месяц, чтобы потом ходить всю оставшуюся жизнь. Это называется «разумный выбор». Сделай его.       Темари отвернулась к стене.       — Оставь меня.       — Хорошо, — Сакура встала. — Я буду через час. Позови, если что-то понадобится.       Дверь закрылась. Темари осталась одна.       И впервые за много дней позволила себе заплакать. Беззвучно, в подушку, чтобы никто не услышал.

***

      День четвертый       Следующим утром в палату ворвался Канкуро с куклой в руках.       — Смотри, кого я принёс! — он поставил на тумбочку марионетку — смешную, явно сделанную на скорую руку, с большими керамическими зелеными, как у Темари. глазами. — Это Темари-второй. Будет смотреть на тебя, пока ты не встанешь.       — Убери это, — сказала Темари холодно.       — Эй, я старался!       — Я сказала — убери.       Канкуро замолчал. Убрал куклу за спину.       — Что с тобой, сестрёнка?       — Со мной?! — Темари почти закричала. — Я лежу, как бревно, уже месяц, я не чувствую ног, я не могу даже сесть без помощи, и ты спрашиваешь, что со мной?!       Она сжала простыню в кулаках.       — Убирайся.       — Темари…       — УБИРАЙСЯ!       Канкуро вышел. Постоял за дверью, прижимая куклу к груди как ребёнок. Потом ушёл.       Через десять минут в палату заглянула Сакура.       — Канкуро сказал…       — Не хочу говорить.       — Хорошо, — Сакура профессионально проверила капельницы, поправила одеяло, измерила давление. — Не будем.       Она села на стул у кровати и взяла Темари за руку.       Ничего не сказала. Просто сидела и держала.       Через час Темари проговорила в потолок:       — Он принёс куклу. Смешную. Я накричала на него.       — Он поймёт, — сказала Сакура. — Он брат.       — Я не должна была кричать.       — Ты имеешь право злиться, — Сакура пожала плечами. — Ты не на людей злишься. А на то, что случилось.       — А есть разница? — спросила Темари устало.       — Есть, — ответила Сакура. — Злость на людей разрушает отношения. Злость на обстоятельства просто помогает пережить. Пока ты злишься — ты не сдаёшься.       Темари посмотрела на неё.       — Ты странная, Сакура.       — Знаю, — улыбнулась та. — Саске говорит то же самое.

***

      День шестой       — Сакура, — сказала Темари утром, когда та вошла с завтраком. — Давай договоримся.       — О чём?       — Я буду делать всё, что ты скажешь. Лежать, принимать лекарства, делать упражнения для рук, грызть эти отвратительные витамины. Но взамен ты расскажешь мне правду.       Сакура поставила поднос на тумбочку.       — О чём правду?       — О Конохе. О том, что там происходит. О том, кто приезжал, кто стоял у стекла, кто не спал ночами. Не притворяйся, что не знаешь, о ком я.       Сакура молчала долго.       — Ты уверена, что хочешь это слышать? — спросила она тихо.       — Я должна это услышать, — ответила Темари. — Чтобы понять.       — Что — понять?       — Могу ли я его когда-нибудь простить.       Сакура села на стул. Собралась с мыслями.       — Ещё в горах, когда ты упала, он сам чуть не прыгнул за тобой, — начала она. — Его удержал Наруто. Иначе он разбился бы рядом с тобой.       Темари закрыла глаза.       — Шикамару не спал все семь дней, пока ты была в коме. Он сидел в коридоре, у самого стекла. Иногда вставал и прижимался лбом к стеклу. Я видела, как он шевелит губами, но не слышала, что говорит. Может, молился. Может, просил прощения. Не знаю.       — Он не ел. Совсем. Хината силком засунула в него пару рисовых шариков на третий день. Ино приносила чай, он стоял и остывал. В какой-то момент Саске просто начал играть с ним в сёги, чтобы он не сошёл с ума. Шикамару выигрывал, но Саске сказал, что он играл как зомби — без души, без стратегии, просто механически двигал фигуры.       Темари сжала зубы.       — Не надо, — прошептала она.       — Ты просила правду, — Сакура не остановилась. — Я рассказываю. Когда ты очнулась — он был в коридоре. Стоял у стекла. А потом ты попросила позвать только братьев. Никого больше. Он услышал это. Услышал и ушёл в конец коридора. Спрятался в тени, чтобы ты его не видела, когда тебя вывозили.       — Зачем он прятался? — голос Темари дрогнул.       — Потому что он уважает твой выбор, — ответила Сакура. — Потому что он считает, что не заслуживает твоего прощения. Потому что он готов ждать годы, если ты не захочешь его видеть. И потому что он тебя любит. По-настоящему. Не как гений, который всё просчитывает, а как обычный человек, который боится потерять самое дорогое.       Темари открыла глаза. В них стояли слёзы.       — Почему он сам мне этого не сказал? — прошептала она.       — А что он должен был сказать? «Прости, я чуть не убил тебя, но я тебя люблю»? Это звучит как оправдание. А он не оправдывается. Он принял вину. Он не просит прощения. Он просто ждёт.       Темари отвернулась к стене.       — Я не знаю, что делать, Сакура.       — Ничего не делай, — ответила та. — Сначала выздоравливай. Потом думай. А любовь… любовь подождёт. Если она настоящая — всегда подождёт.

***

      На седьмой день Темари перестала реагировать.       Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и не отвечала на вопросы. Гаара приносил песчаные скульптуры маленьких животных, выточенных из стекла. Темари не смотрела. Канкуро рассказывал глупые шутки. Темари не улыбалась. Сакура звала её поесть — Темари отворачивалась.       — У неё депрессия, — сказала Сакура Гааре в коридоре. — Это нормально после такой травмы. Но нам нужно её вытаскивать.       — Что делать? — спросил Казакаге.       — Не знаю. Думаю.       Она зашла в палату вечером. Села на край кровати.       — Темари, посмотри на меня.       — Отстань, — голос был безжизненным.       — Нет, — Сакура взяла её за подбородок и повернула к себе. — Ты сильная куноичи Суны. Ты пережила больше, чем большинство людей за всю жизнь. Ты пережила Четвёртую войну. Ты не сломаешься из-за пары сломанных позвонков. Встанешь. Будешь ходить. А пока — поешь. Пожалуйста. Ради меня.       Темари смотрела на неё долго. Потом всхлипнула.       — Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что никогда не встану. Что так и останусь инвалидом. Что Шикамару будет ждать и ждать, а я никогда не смогу быть той, кем была. Что он посмотрит на меня и увидит не Темари, а калеку.       — Дура, — сказала Сакура ласково. — Ты когда-нибудь видела, что Шикамару смотрел на тебя как на богиню войны? Он видел тебя злой, уставшей, грязной, со спутанными волосами после боя. И всё равно смотрел как на чудо. Потому что он видит не твои ноги. Он видит тебя.       Темари заплакала.       Сакура обняла её сторожно, боясь задеть спину. И держала, пока слёзы не кончились.       — Поешь? — спросила Сакура, когда Темари затихла.       — Поем, — кивнула та, вытирая лицо.       В этот вечер она съела целую тарелку риса, выпила бульон и даже улыбнулась, когда Канкуро прислал записку: «Кукла обиделась, но готова простить, если ты назовёшь её красивой».       — Передай брату, что кукла уродина, — сказала Темари Сакуре. — Но я её забираю.       Сакура улыбнулась.       Это был маленький шаг. Но шаг.       А большие шаги состоят из маленьких.        Кукла была у Темари уже через пол часа.

***

      День десятый.       — Темари, — Сакура вошла в палату с сияющими глазами. — Пошевели пальцами.       — Что?       — Ногами! Пальцами ног! Пошевели! Я только что видела едва заметное движение!       Темари замерла. Сосредоточилась.       Ничего.       — Попробуй ещё! — Сакура почти прыгала на месте. — Давай!       Темари зажмурилась. Собрала всю волю.       И вдруг что-то. Едва уловимое движение. Правый большой палец на ноге чуть-чуть дрогнул.       — Видела? — спросила она, открывая глаза.       — Видела! — Сакура обняла её, забыв про осторожность, и тут же отпрянула: — Ой! Прости! Спина!       — Ничего, — Темари улыбнулась. Впервые за десять дней — настоящая, широкая улыбка. — Можешь ещё раз.       Сакура обняла её снова, но аккуратно.       — Ты молодец, — сказала она. — Настоящая молодец. Мы сделаем это.       — Мы сделаем, — повторила Темари.       За окном садилось солнце, окрашивая пустыню в огненные тона. Где-то там, в далёкой Конохе, Шикамару сидел на веранде и, возможно, тоже смотрел на закат.       Она не знала, сможет ли когда-нибудь его простить.       Но сегодня, впервые за десять дней, она подумала:       «А может, и ему тоже больно. Может, он заслуживает не только вины, но и прощения».       И это было начало.

***

      Прошло 40 дней с момента падения       Сорок дней, которе Шикамару провёл в странном полусне — между явью и забвением. Он ходил на лёгкие миссии, решал стратегические задачи, даже пару раз выиграл в сёги, но делал всё на автомате, как хорошо отлаженная машина.       Ёшино смотрела на сына и чувствовала, как сердце сжимается от боли.       Он похудел. Тени под глазами стали ещё глубже. Он почти не разговаривал. Отвечал односложно, не глядя в глаза. На веранде мог сидеть часами, глядя в сад, но Ёшино знала — он не видит ни цветов, ни деревьев. Он видел ту гору. Тот обрыв. Тень, которая скользнула не туда.       — Шикамару, — позвала она однажды утром. — Помоги мне сходить на рынок.       Он поднял голову — медленно, без интереса.       — Зачем?       — Тяжести нести. Я одна не справлюсь.       Это была ложь. Ёшино носила тяжёлые сумки всю жизнь и прекрасно справлялась одна. Но Шикамару, как ни странно, не стал спорить.       — Хорошо, — сказал он и поднялся.       На рынке она специально заводила его к разным прилавкам, притворялась, что не может выбрать между двумя сортами риса, советовалась о качестве овощей. Шикамару кивал, не слыша.       — Сынок, — сказала она, когда они остановились перед лотком с рыбой. — Посмотри — свежая скумбрия. Или взять лосося?       — Всё равно, мам.       — Не всё равно. Ты будешь это есть. Что тебе больше нравится?       Он посмотрел на рыбу. Потом на мать.       — Скумбрию, — сказал он, просто чтобы ответить.       Ёшино улыбнулась и велела продавцу завернуть самую свежую.       Они шли домой. Она впереди, он за ней с двумя тяжёлыми сумками. Обычные люди оборачивались на них — женщина, несущаяся вперёд с лёгкой корзиной, и молодой мужчина, который плёлся сзади с сумками, но выглядел так, будто несёт на плечах весь мир.       — Шикамару, — сказала Ёшино, не оборачиваясь. — Я получила письмо от Сакуры.       Шикамару замер.       — И что там? — спросил он как можно равнодушнее, но его голос предательски дрогнул.       — Она пишет, что Темари идёт на поправку. Кости срастаются нормально. И чувствительность возвращается.       — Возвращается? — он остановился.       Ёшино наконец обернулась.       — Да. Темари пошевелила пальцами на ногах десять назад. Сейчас она уже может сгибать колени. Лёжа, конечно. Но это прогресс. Большой прогресс.       Шикамару стоял посреди улицы с сумками в руках, и его лицо, впервые за все время, не было каменным.       — Она пошевелила пальцами? — переспросил он.       — Сакура написала — сама видела. Сказала, что Темари улыбнулась. Настоящей улыбкой.       Она подошла к сыну, забрала у него одну сумку, чтобы он мог передохнуть.       — Ты слышишь, Шикамару? Она выздоравливает. Она будет ходить.       — Я знаю, — сказал он тихо. — Цунаде сказала.       — Но ты не верил, — Ёшино посмотрела ему в глаза. — Ты боялся верить. А теперь можешь. Сакура — лучший медик Конохи. Она не стала бы врать.       Шикамару кивнул. Медленно, словно боясь, что реальность исчезнет, если он поверит слишком сильно.       — Пойдём домой, — сказала Ёшино. — Я приготовлю твою любимую скумбрию. И ты будешь есть. Не отказывайся.       — Не буду, — ответил он.       Впервые за 40 дней — честно.       Вечером.       Они сидели на веранде — Ёшино с чашкой чая, Шикамару с пустой тарелкой (он съел всё — до последней рисинки). Сумерки опускались на Коноху, зажигались фонари.       — Мама, — сказал Шикамару. — Можно мне прочитать письмо?       — Какое письмо?       — Сакуры. То, что она тебе прислала.       Ёшино усмехнулась.       — Это не мне письмо. Это тебе. Я просто хотела посмотреть на твою реакцию, когда скажу.       Она достала из рукава сложенный лист бумаги и протянула сыну.       — Держи.       Шикамару взял письмо дрожащими руками и развернул.       «Шикамару.       Пишу тебе, потому что обещала Ёшино-сан держать её в курсе. Но на самом деле, потому что ты должен знать. Ты не просил, но я рассказываю.       Темари идёт на поправку. Медленно, но верно. Вчера она согнула колено — левое, на пять градусов. Кричала от боли, но сделала. Она упрямая, ты знаешь.       Она спрашивала о тебе. Не напрямую, конечно. Сначала спросила, кто стоял у стекла. Потом — кто не спал ночами. Потом — почему ты не пришёл прощаться. Я рассказала всё. Правду. Даже то, как ты плакал на плече у Наруто.       Она молчала три часа. Потом сказала: «Передай ему, что я злюсь. И что это пройдёт. Или нет. Я пока не решила».       Я не знаю, что это значит. Но это не ненависть. Злость можно пережить. Ненависть — нет.       Держись.       Сакура».       Шикамару перечитывал письмо раз за разом. Глаза скользили по строчкам, пальцы сжимали бумагу.       — Она злится, — сказал он глухо. — Не ненавидит. Злится.       — Это лучше, чем равнодушие, — заметила Ёшино.       — Я не знаю, что делать с её злостью.       — Ничего, — ответила мать. — Принять её. И ждать. Ты умеешь ждать.       Шикамару положил письмо на колени.       — Что она имела в виду — «это пройдёт. Или нет»?       Ёшино вздохнула.       — То, что она сама не знает, сможет ли простить. И что тебе придётся принять любой её выбор.       — А если она не простит?       — Тогда ты будешь жить дальше. С этим. И с памятью о том, что ты сделал. И с любовью, которая никуда не денется, даже если её не разделяют.       Шикамару закрыл глаза.       — Тяжело, мама.       — Жизнь вообще тяжелая штука, — Ёшино накрыла его руку своей. — Но ты справишься. Ты мой сын.       Они сидели в тишине, глядя на звёзды.       Где-то там, в пустыне Суны, Темари тоже смотрела на небо. И, может быть, думала о нём.       А может, и нет.       Но это уже не имело значения — потому что надежда, которую Шикамару похоронил заживо, начала прорастать сквозь трещины в его сердце.

***

      Три дня спустя       Шикамару сидел за столом и писал ответ. Ёшино не подглядывала. Только принесла чай и тихо вышла.       Он переписывал письмо шесть раз. Слишком личное выбрасывал, слишком холодное — тоже. В итоге оставил короткое:       «Сакура.       Спасибо.       Передай ей, что я не жду прощения. И что я буду здесь. Что бы она ни решила.       И спасибо, что ты с ней.       Шикамару».       Он запечатал конверт и вышел в коридор.       — Мам, ты можешь отправить?       — Конечно, — Ёшино взяла письмо. — Сакуре?       — Да.       Она улыбнулась.       — Ты молодец, сынок.       — Не уверен, — ответил Шикамару. — Но пытаюсь.       Ушёл на веранду. Сидел до темноты.       Впервые за месяц он не чувствовал пустоты. Только боль — острую, живую, настоящую.       Но боль лучше пустоты.       Боль означает, что ты ещё жив.       А значит — есть шанс.

***