It's the dirtiest clean I know

Мысли — продукт мышления, результат деятельности разума. Произведенное умом словесное или образное суждение, соображение. Обычно, люди считают мысль чем-то маловажным, потому они очень мало разборчивы при принятии мысли. Но от принятых правильных мыслей рождается всё доброе, от принятых ложных мыслей рождается всё злое. Мысль подобна рулю: от небольшого руля, от этой ничтожной доски, зависит направление и, по большей части, участь всего механизма. Мысли — это то, с чего всё начинается. Слова, действия, убеждения. Мы думаем каждый день. От наших мыслей зависит наша дальнейшая жизнь. Мы думаем перед тем как лечь спать, после того как проснулись, думаем перед тем как что-то сказать, сделать. И это — важнейшая часть человеческой природы. Мысли отражают саму сущность человека. Мысли могут быть хорошими, плохими, странными, навязчивыми, страшными, непонятными. Иногда они путаются. Тогда нужно время, чтобы разложить всё по полочкам. Иногда они надоедают. Когда в голову вбивается одна единственная мысль, которую хочется выгнать, но она всё никак не уходит. Или наоборот, когда их становится слишком много. Хочется перестать думать вообще, обо всём. Но они никуда не уходят. Они остаются. Они есть. Всегда. Не все задумываются о том, что происходит у них в голове, не могут разобраться, откладывают на потом. Есть те, кто думает постоянно, любят заниматься самокопанием, больше думают чем говорят, больше замечают вокруг себя, прислушиваются, к самому себе в том числе. Пётр был таким. Он был вдумчив, скромен, спокоен. Он не видел смысла в ярком выражении своих чувств и эмоций. «А зачем? Я же знаю что я испытываю, этого достаточно.» Это было само собой разумеющееся. Пётр частно понимал других людей лучше, чем они сами себя. Он помогал, выслушивал, поддерживал. Ему же не трудно помочь человеку разобраться в себе, если тот потерялся. Люди его благодарили, пытались дать что-то взамен, но Пётр отказывался. Он не был корыстен или жаден, самолюбив или горд. Он просто делал то, что ему нравилось. Иногда он не мог разобраться в себе, тогда приходилось глубже копаться в своём разуме. Он раскладывал по полочкам каждую мысль, даже самую мельчайшую, потому что если он подумал о ней хоть немного, значит, это действительно что-то значит, каждое действие, каждое слово, каждую эмоцию, чувство: всё по своим местам. И это помогало. Он находил в своём сознании то, что искал, и успокаивался. Так он и жил. Всю сознательную жизнь. Возможно, на это повлияли его родители, которые прививали веру, любовь к Богу и Церкви, так-то оно и было. Возможно, это началось ещё в подростковом возрасте, когда он не особо общался с ровесниками, выбирая побыть в тишине, чем в шумной компании. Матушка беспокоилась, что это сильно на него повлияет, что он замкнётся, не сможет влиться в общество и это очень сильно повлияет на его взрослую жизнь. Отец успокаивал её тем, что все дети разные и то, что Пётр такой — совершенно нормально. То, что это его отличительная черта, к которой он приспособится. Ему так комфортно, значит, можно не беспокоится. Он никогда не был один, с ним всегда была его вера и Бог, к которому он периодически обращался за помощью, когда совсем не мог разобраться сам. Он молился, ходил в церковь, на исповеди, причастия, носил крестик, был верен своей религии и соблюдал все заповеди. Кроме одной. «Не враждуй на брата твоего в сердце твоём; обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха.» Пётр не был враждебным, не был злым, скупым, злопамятным. Не желал зла врагам своим, был справедлив и честен. Но один человек. Лишь один человек вызывал у него противоречивые чувства. Пётр часто размышлял об этом, обращался к богу с просьбами, о том чтобы разобраться в своих чувствах. И не напрасно. Пётр первый раз пересёкся с Ильёй на юниорских соревнованиях. Илье — 14, Петру — 16. Илья агрессировал, не понятно почему, по крайней мере Петру, и тот парень-подросток отвечал на эти выкрутасы, на колкие фразы, обменивался оскорблениями и пару раз даже чуть ли не доходило до драк, но их вовремя останавливали, грозясь снять с соревнований. После, Илья так и остался маленьким, дрянным и взрывным пятнадцатилетним пацаном, когда Пётр был уже осознанным, взрослым, размеренным семнадцатилетним юношей. Он перестал реагировать на Малинина, огрызаться, пытаться ответить и развить конфликт, пропуская мимо ушей все колкости. Илью это бесило, было видно, но тот ничего не мог сделать со своими эмоциями, лишь кидая испепеляющие взгляды и язвительные замечания. Пётр оправдывал такое поведение соперника гормональным фоном и нестабильной детской психикой. После, это начало раздражать. Когда Малинин ненавидел его до того, что при каждой встрече или мимолётном пересечении он вот-вот накинется на Гуменника и выпотрошит его со всеми внутренностями. А у Петра было лишь непонимание. Когда всё стало так плохо? Конечно, он сам виноват, объективно. Илья набросился, а Пётр, вместо того, чтобы отбить удар и уйти с поля боя, принял его. Он сам продолжил эту игру. Сам поддался негативным эмоциям, что считается грехом. И из-за своей подростковой бездумности сейчас пожинает плоды. Последняя их встреча была на юниорском чемпионате в Таллине в 2022 году. После этого они не виделись четыре года. Четыре, мать его, года. Многое изменилось. Илья стал фаворитом фигурного катания, ходячей легендой, носящей за собой титул двукратного чемпиона мира. Из маленького мальчика с трясущимися ногами перед выходом на лёд, он стал уверенным в себе мужчиной, спортсменом, на которого ровняются младшие. Им восхищаются, его восхваляют. Он делал на льду что-то невообразимое. Он был будто создан для этой стихии. Было ощущение, что вот сейчас, во вращении какого нибудь прыжка, он не приземлится, а взмоет в небо. У него были невидимые крылья, которые видели все. Он сам вырастил их. А Пётр? Пётр был в закрытой России, отгорожённой от мира сего. Нет, безусловно, он продолжил кататься, участвовал в чемпионатах, гран-при, шоу, но всё в пределах страны. После ограничения спортивной деятельности России вне страны и недопуска до чемпионата мира, Пётр довольствовался тем что есть, как и все остальные. Но всё же, он хотел большего, участвовать в мировых стартах, выезжать заграницу, показать себя и своё искусство миру. А когда ему сказали, что он может участвовать в отборочном этапе в Пекине, появилась маленькая надежда, надежда на олимпиаду 2026. И она оправдывалась. Он выиграл этот этап и был внесён в список участников олимпийских игр. Это знание грело душу. Что наконец-то, он сможет. Сможет выйти на мировую арену не юниором, а взрослым мужчиной, соревноваться с сильнейшими, пообщаться с спортсменами из других стран. Всё же Россию и там ограничили, обделили даже флагом и гимном. Но просто участвовать — это уже счастье. Ни о каком пьедестале речи и быть не могло, максимум — десятка лучших, и то не факт. Пётр не расстраивался и просто принимал эту возможность от Бога, благодаря его за такой расклад событий. Но всё же, неудачи посыпались ещё до отъезда: проблемы с визой. Затем уже в Милане, один не долетевший чемодан с костюмом, хорошо что не особо важный, сбитый светофор автобусом по дороге в олимпийскую деревню, проблемы с авторскими правами на парфюмера, заниженные баллы и как вишенка на торте — Илья Малинин. Со своими тараканами в голове и безумно странными выходками. Пётру не было понятно, что творится у него в голове, и это было непривычно — не понимать, что происходит в душе у другого человека. Он привык, что хотя бы немного, но может прочитать, что человек чувствует, какие у него эмоции и переживания. А тут — пустота. И не разобрать, что Илья от него хотел. Зачем сначала пиздил и грубил, а потом целовал и лез под футболку. Зачем говорил до скрежета зубов больные вещи, а потом в отчаянии приходил среди ночи и соблазнял. Пётр не знал. Но и Пётр сам не лучше. В его власти было всё закончить. Он мог оттолкнуть, игнорировать. Но не делал этого. Не мог. Сначала он раздражался. Раздражался, что Илья так с ним поступает. Пётр ему ничего плохого в жизни не делал, а Илья, блять, вымещает на нём свои негативные эмоции. Срывается, бьёт, орёт. Потом пришло осознание. Возможно, он делает это из-за собственной боли. Ему больно, ему страшно, он запутался. Он умеет выражать свои чувства только через агрессию. А тут — удобно. Пётр удобный. Его и побей, его и обзови, его и поцелуй, его и выеби. Удобно быть золотым мальчиком, которому всё доступно. Пётр мучался собственными угрызениями совести, что не может оттолкнуть этого парня. Что-то было в нём… тёмное, неизведанное, и потому интересное. Пётр не хотел чтобы он уходил. Даже не смотря на ту физическую и психологическую боль, которую причинял Илья, на те безумные выходки, на те странные встречи. И Пётр был сам не свой. Ещё в день короткой программы, когда они с ребятами собрались в номере Максима и Эндрю, когда играли в семь минут рая, когда они зашли в ванную вдвоём. Что движело Петром? Мысли — то, с чего всё начинается. О чём тогда думал Пётр? О чём думал Пётр, когда смотрел в эти чисто-голубые глаза и не мог оторвать взгляд? О чём думал Пётр, когда отвечал на яростные поцелуи Ильи? О чём думал Пётр, когда лез руками под чужую футболку? О чём думал Пётр, когда не оттолкнул Илью с его пизданутыми идеями а наоборот, притягивал ближе? О чём думал Пётр в день произвольной программы, когда Илья поздно ночью завалился к нему в номер? О чём думал Пётр, когда поддался соблазну? О чём думал Пётр, когда взял инициативу на себя? О чём думал Пётр, когда сосал Илье, блять, Малинину? О чём думал Пётр, когда вбивался в него грубыми, резкими толчками? О чём думал Пётр, когда Илья неистово извиваясь под ним, кончал с сладким протяжным стоном? О чём думал Пётр, когда кончал сам, внутрь, заливая промежность горячей спермой? О чём думал Пётр, если не о том, что это неправильно? О чём думал Пётр, если не о том, что мужеложество и похоть — это грех? О чём думал Пётр, если не о том, что делает всё это безумие наперекор своим собственным убеждениям, которые выстраивал годами? О чём думал Пётр? Он не мог сказать. Или не хотел. Пётр хотел быть честным с самим собой. Он был честен. До этого момента. Возможно, он просто не хотел признавать собственную низменность. Или то, что поддался настолько грязной похоти. Или то, что не мог держать контроль рядом с Ильёй. Только рядом с ним. А эта мысль была ещё хуже. Пётр лежал на собственной кровати и думал. Много думал. Как всегда. Только эти мысли были тёмными, тяжёлыми. Они наливались свинцом и тяжелили разум, утягивая его в самые далёкие и страшные уголки его сознания. Пётр был чист. До сегодняшнего дня. Точнее ночи. И она его замарала. Он сам замарался. Сам прыгнул в эту лужу противной грязи, зная что она глубже чем кажется. Сам утонул в ней с головой, даже не пытаясь выбраться. Сам захлебнулся. Сам. Ни Илья, ни олимпиада, ни проигрыш. Никто не был виноват. Только он сам. Всё это было лишь провокаторами, то, что подтолкнуло Петра на этот грех. Но у него был шанс, у него был выбор. И он этот выбор сделал. Против веры, против отца и матери, против заповедей, против Библии, против Господа Бога. Он сам. Сам. Сам осквернил свою душу, сам пошёл по кривой дорожке, сам свернул в тёмный переулок, и потом сам же испугался темноты в нём. Предполагал ли Пётр что так всё обернётся? Нет. Яркое, дневное солнце уже било ослепляющими лучами из окна, озолачивая всё пространство номера. Было уже около трёх. А Пётр всё ещё лежал в кровати. К слову, он даже не поднялся. Нет, ну это пиздец. Он не побоится этого слова, потому что так и есть. Нужно было вставать, всё равно проспал уже всё, что можно и всё, что нельзя. Нужно помыться, поесть, одеться, выйти погулять в конце концов. Так он и решил. Интересно, где сейчас Илья? В своём номере? Или уже с друзьями? Или на тренировке? Сожалеет ли он о том, что сделал вчера? А Пётр? Сожалеет ли Пётр? Да. И очень сильно. Он не винит Илью, нет. Он не ненавидит его больше. Он не ненавидит себя. Но это колкое, противное и густое чувство внутри. Эта горечь, смесь сожаления и отвращения. Отвращения к себе. Что он нарушил божий обет. Что поддался похоти. Это неправильно. Бог наверное его ненавидит за это. Хотя нет, Бог никого не ненавидит. Бог есть сама Любовь. Бог может только покарать. Мужеложество — смертельный грех. И не попасть ему в рай отныне. «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них.» Пётр поморщился. Внутри всё сжалось. Он действительно предал Бога. И свою веру. Детскую, крепкую. Он правда верил что чист, и будет чистым. Но видимо он настолько слаб, что не смог совладать даже с собой. И помимо того, что его гложило его собственное предательство Бога, он не мог перестать думать о Илье. Илья — как сорняк, он прорастает в сознании, цепляясь за мысли, въевшись в самую глубь. Илья — как мох, что прижился, постепенно покрывая стенки твоего разума полностью. Илья — как сигаретный дым, что въедается в каждый миллиметр тела и остаётся там на всю жизнь. И как бы сильно не хотелось, выкинуть его из головы не получалось. Потому что Илья внутри. Илья снаружи. В мыслях, в сознании, в душе, в каждой клеточке тела, в воздухе, в коридорах, на льду. Илья везде. Он как часть сущности, как что=то неправильно-нужное. Как-то, что всегда было, есть и будет в жизни Петра. И это было самое страшное.

***

Весь день прошёл смазано. Всё основное Пётр уже откатал, а подготовку к показательным можно немного отложить. Так что, вечером он решил сходить на прогулку в центр Милана. Всё же, не только в номере штаны весь день просиживать. Жалко конечно, что позвать некого: Аделя готовится к своим выступлениям, Миша как победитель скорее всего где-то празднует, Ника, как обычно, со своим Максимом, а Илья… тот точно не согласится. Особенно после того, что случилось. Петра передёрнуло. С чего это он вообще допустил мысль о том, что может позвать Илью? Они даже не знакомые, не друзья, не сокомандники, даже соперниками назвать их было сложно. Тогда. Кто они друг другу? Пётр решил отложить этот душераздирающий вопрос на потом. С этими мыслями он оделся, взял ключи от номера и вышел на улицу. Февральские вечера в Италии наступали рано, небо уже затягивалось тёмной дымкой, зажигая фонари на улицах и приглашая всех засидевшихся по домам людей выйти подышать свежим воздухом. По улицам олимпийской деревни бродили спортсмены из разных стран, тренеры, журналисты, волонтёры, работники. Повсюду был шум и гам, смешавшийся из десятков разных языков звучащих из каждого угла и олимпийской суеты. Было непривычно слушать иностранную речь. Если какой нибудь английский Пётр ещё был в силах понять, то например китайская, японская, французская или итальянская речь были ему абсолютно не понятны. Мда. Фигурист направился ближе к центру города. Милан был прекрасен, своим удачным местоположением с видом на Альпы, своими доброжелательными жителями и конечно же своей невероятной архитектурой, которую так любил Пётр. Помимо того, что парень увлекался фигурным катанием, он ещё и хорошо разбирался в искусстве и музыке. Пётр любил бродить улочкам и мостам, рассматривая каждую деталь вновь открывавшегося для его взора здания с различными шипами, колоннами, арками, статуями и горельефами. Всё это так затягивало и успокаивало, что невольно все переживания хоть на чуть-чуть, но забывались, ложились на дно сознания и оставались там до поры до времени. Лучшее успокоительное. Он как раз прогуливался по площади около Миланского собора Дуомо, когда его телефон завибрировал. Тот, не ожидавший ничьего звонка, на секунду напрягся. Сунул руку в карман, и о боже (имел ли он право теперь к нему обращаться.?), «Владик🫦» высветилось на дисплее телефона. Уголки губ Петра невольно дрогнули в тёплой улыбке. Давно он с другом не общался. Тыкнул пальцем на зелёную кнопку. — Ало? — ПЕТРУЧЧО, БРАТАН!!! ПОЗДРАВЛЯЮ С ШЕСТЫМ МЕСТОМ, БЛЯ, МУЖИК, ТЫ ТАК СИЯЛ, Я ЧУТЬ НЕ ЗАПЛАКАЛ, ПОКА СМОТРЕЛ ТВОЮ ПРОГРАММУ ХОТЬ И ВИДЕЛ ЕЁ СОТНИ РАЗ — в ухо хлынул яркий звонкий и такой родной голос. — Я тебя тоже рад слышать, братан. Спасибо, правда. — НЕ ЗА ЧТО! Чо, как там у тебя дела? Чем занимаешься щас? Поди отвлекаю? — затараторил Дикиджи. — Да нет, я гуляю, просвещаюсь так скажем, в архитектуру великой Италии. — С кем то что-ли? — Неа. — НЕУЖТО ОДИН? Ты что там, даже друзьями не обзавёлся что ли? В тоске зелёной сидишь без своего любимого кента, да? — Ну, обзавёлся так то — Пётр взглянул в уже тёмно-синее небо с лиловыми облаками, где уже проглядывалась россыпь далёких звёзд, не беспокойся. — Ну ладно, поверю на слово — Пётр через экран почувствовал как Влад закатил глаза, — а это, с Малининым этим твоим пересекался? Ну помнишь, с которым ты в юниорах ещё буцкался? Он же тоже на олимпиаду поехал. Я КСТАТИ В ШОКЕ ВООБЩЕ, ОН ЖЕ ЛЕГЕНДА, И ТАКОЙ ПРОВАЛ, — Влад следил за Малининым ещё до олимпиады и был его преданным фанатом, понятно что такой провал произвёл на него сильное впечатление, — У МЕНЯ СЕРДЦЕ КРОВЬЮ ОБЛИВАЛОСЬ КОГДА Я ЕГО ПРОИЗВОЛЬНУЮ СМОТРЕЛ, НЕТ, СЕРЬЁЗНО, — Пётр отодвинул телефон от уха, чтобы было не так громко, — Бедолага, — на выдохе вынес вердикт друг, и было слышно как он тяжело дышал после этого долгого монолога. — Ну да, грустно за него, — в голосе не было ни капли жалости, — и да, пересекались. Пару раз. — И как он после вчерашнего? Он даже интервью никаких не давал пока. Отдыхает наверное. Уже полтора дня от него ни слуху ни духу, надеюсь жив. — Да всё хорошо с ним, — Пётр на секунду запнулся. После того как он вдалбливал Илью в кровать? Теперь уже не уверен что хорошо всё на сто процентов, — ну я думаю по крайней мере. — Надеюсь, — Влад выдохнул, — а с тобой-то всё нормально? Не сильно паришься из-за шестого места? Не знаю как для тебя, но я считаю что на олимпиаде шестое место — это ахуенно. Конечно не для твоего проката, ёбаные пидорасы судьи, всем бы им въебал по разочку за такое отношение. У ТЕБЯ БЫЛ САМЫЙ САМЫЙ ЧИСТЫЙ И ЛУЧШИЙ ПРОКАТ, А ОНИ ТЕБЯ НА ШЕСТОЕ. Ну это пиздец, брат. — Успокойся, Влад. Всё хорошо, я не переживаю. Я рад уже тому, что просто поехал сюда, — Пётр улыбнулся в трубку, — а дома там как? Матушка с отцом в порядке? — Да, да. Я приходил к ним. Мы вместе с ними твой прокат смотрели, трансляцию. Матушка такой вкусный пирог с яблоками сделала, я за обе щёки уплетал. Как приедешь, я упрошу её опять его приготовить. Ну слишком вкусный! — Пётр засмеялся. — Хорошо, хорошо, братан, как скажешь. — Пётр уставился на фасады дворца, задрав голову. Было много туристов, но он стоял поодаль, и мог разглядеть постройку во всей её красе. Они ещё около часа болтали по видеосвязи. Пётр ходил по улочкам и показывал Владу интересные на его взгляд достопримечательности, а Влад рассказывал, как проходили тренировки за время его отсутствия в Петербурге. — Ладно, у меня уже поздно, завтра тренировка ещё, я в номер наверное пойду, — Пётр невольно зевнул, — ещё созвонимся. — Ага, ага, давай Петруччо, до встречи. Вернись только живым и невредимым. — Петра прорвало на смех. — Да что со мной случится-то здесь, кроме сбитых светофоров?! — Ну мало ли что, — Влад будто надул губы, — и с Малининым не срись только. Лучше привет ему передай от меня. Как от самого преданного фаната! Обещаешь? — Да, да. — Пётр засмотрелся на свои шнурки, будто они были самым интересным в этот момент. — Ты не пообещал! Петруччо, давай по нормальному. Обещаешь? — Гуменник вздохнул. — Обещаю, обещаю. Всё, давай, пока. — нажал на отбой и двинулся к корпусам олимпийской деревни. Уже окончательно стемнело, и лишь луна уставилась на одинокую фигуру русского фигуриста. На улицах ещё были люди, но заметно меньше чем днём, было уже достаточно поздно. Приятный ветерок обдувал открытые участки кожи, забираясь под олимпийку и растрёпывая и так выбившиеся из низкого хвоста непослушные волосы. Пётр добрался до своего номера и рухнул на кровать. Прогулка его достаточно вымотала, но отставила приятное ощущение в душе, греющее его изнутри. И только лишь одна мысль не давала покоя. Что теперь делать с Ильёй? Возможно, Пётр зря волнуется. Потому что велик шанс того, что Илья просто сделает вид, что ничего не было и будет его игнорировать. Петру же и лучше. Разве ни этого он хотел? Чтобы Илья отстал. Но это чувство неприятно отдавалось в сознании. Пётр не хотел, чтобы Илья его игнорировал. А что тогда? Это самый объективный вариант. Или Пётр ждёт, что Илья кинется на его плечи, признается в вечной любви и будут они жить долго и счастливо? Или то, что он снова повторит это: придёт посреди ночи и заставит себя трахнуть? Или что признается, что ненавидит Петра теперь ещё больше? Может быть. Илья был не в себе. А Пётр, вместо того чтобы проявить стойкость и рассудительность, поддался соблазну и выебал человека вне рассудка. Тоже хорош. Ладно, подумает об этом завтра, нужно спать. Или не подумает, кто знает. Нет, точно подумает. Ещё как подумает. У него же так хорошо получается. Спать не хотелось, но глаза сами по себе прикрывались веками, тело вымоталось, хоть он и пролежал большую часть дня. Пётр погрузился в пустоту без сновидений.