It's the dirtiest clean I know

До показательных несколько часов. Контрольная тренировка уже прошла, и оставалось ничего не делать. Было скучно, заняться нечем, переживаний не было, Ну, почти. Илья избегал Петра последние дни. С того момента, как он ушёл рано утром из чужого номера, он не пересекался с русским фигуристом. Старался не пересекаться, по крайней мере. Когда Гуменник всё же настиг его в коридоре олимпийской деревни и попытался заговорить, Илья резко развернулся, кинув назад что-то по типу: «извини, дела появились», и сбежал. Конкретно сбежал. Отрицать было бессмысленно. Ему не хотелось оправдываться и объясняться перед Петром. Допустим первый раз, после произвольной, был случайностью. Илья под действием стресса и страха, чтобы выместить злость, пришёл к объекту своей ненависти, окей. А второй? Как говорится, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». С действиями как будто бы так же. Илья пошёл не к себе в номер, не к Эмбер или Максиму, не к отцу. А к тому, к кому действительно хотел, к которому тянулся. Неосознанно. Не хотелось осознавать. Илье не хотелось дальше думать. С другой стороны, таким как Пётр чаще не нужны объяснения. И даже если и так, всё равно придётся расставлять точки над «i», обсуждать отношения, рассказывать о своих чувствах, о том что внутри. Этого Илья не хотел ещё больше. Поэтому выбирал жалко сбегать, как побитая собака с поджатым хвостом. И Пётр конечно же всё это видел и замечал. Бог с ним, неважно что в голове у этого благочастивого, аристократичного и спокойного парня. Главное — что у Ильи. А у него было пусто. А навязчивые мысли о Гуменнике он активно пытался отогнать. Проще было делать вид, что ничего не произошло. Сейчас пройдут показательные, закрытие олимпиады, и они разъедутся. Каждый в свои страны, на разные континенты. Их будет разделять океан, часовые пояса и федерации. Всего каких-то жалких три дня. Три дня нужно не пересекаться. Не думать о нём, не вспоминать, не говорить. И всё будет хорошо. Илья уедет в Америку, к новым стартам, новым техникам, новым призовым местам и всеобщему обожанию. И забудет про Петра как страшный сон. Возможно, они ещё встретятся на следующих ОИ, возможно раньше, если Россию допустят до международной арены, но думать об этом он не хотел. А пока. Пока оставалось избегать Петра.

***

Зал гудел, трибуны срывались в неистовом крике. Повсюду мерцали огни софитов и прожекторов. Воздух на стадионе был наполнен морозным запахом пота и тысячей ноток духов. Гала-концерт подходил к концу. Илья уже откатал свою программу и общий танец со всеми фигуристами. Кроме некоторых. В особенности Петра, например. Его не пригласили, хотя он имел полное право выступать, за счёт своего шестого места. Даже Илью, что был ниже, позвали, а Петра нет. Несправедливо. Хотя какое ему дело…

***

Илья сидел в большом баре с другими фигуристами. Все отмечали конец олимпиады уже после церемонии закрытия. Он был зажат на диванчике между Мишей и Эмбер, потягивая какой-то коктейль. Все смеялись, общались, плакали слезами счастья и обнимались. Была приятная, комфортная атмосфера. Илья улыбался, разговаривал со своими друзьями и просто знакомыми. Музыка не давила на уши, лёгкое опьянение уже брало вверх, но не сильно. Илья приметил высокую фигуру, сидящую поодаль, среди других фигуристов, что активно о чём-то с ними разговаривала. Где-то в сердце неприятно кольнуло. С ними он общается, смеётся, а со мной — нет. И сразу же эта мысль большим камнем рухнула вниз, оттягивая внутренности. Ты сам его оттолкнул, сам игнорировал и избегал все эти дни. А теперь удивляешься что он не обращает на тебя внимание? Идиот. По идее, они вообще не должны были общаться и разговаривать. Они были из противоположных, враждующих федераций, соперниками, ненавистниками. Что он себе возомнил? В этот момент Илья заметил, что заприметившаяся ему фигура встала и двинулась к выходу. Инстинктивно, даже не успев подумать на долю секунды, Илья рванул за ним, через пьяную толпу, под вопросительные возгласы фигуристов, прямо к двери. Она глухим ударом отделила Илью от шумного зала, оставив на прохладной улице. Вход в бар был в закутке здания, так что людей тут не было. Абсолютно, ничем не примечательное место. А фигура всё отдалялась. Илья ещё быстрее рванул, и наконец нагнав его, схватил за плечи, резко развернул, прижав к холодной, каменной стене. Губы встретились в яростном, ненавистном, грубом и горячем поцелуе. Сразу. Пётр ответил. Запустил язык в полость Ильи, жадно переплетаясь с ним. Они впивались друг в друга сильнее и сильнее, словно приматы, на инстинктах, не думая о последствиях. Да вообще не думая. Пальцы Ильи уже лезли под олимпийку и футболку, очерчивая спину и впиваясь пальцами в кожу. Руки Петра сжались в коротких волосах, то сжимая, то отпуская. Приглушённые стоны раздавались в поцелуй, но были настолько оглушительным в этой тишине неприметного переулка, что закладывало уши. Поцелуй закончился так же резко, как и начался. Илья грубо оторвался с влажным причавкиванием и не в силах взглянуть тому в глаза, вцепился руками в ворот олимпийки. — Sorry, please, прости. — голос был на зло слишком жалобный и тихий. И эта полуфраза — единственное на что хватило Илью. Он не знал за, что извинялся. То ли за этот поцелуй, то ли за то что у них было, то ли за себя, или за то, что уже заранее решил, что они не встретятся в ближайшее время. Желательно никогда. Потому что так разумнее, так безопаснее. Всё так же не встречаясь взглядом с Петром, он развернулся и почти бегом направился обратно к двери в бар. Он слышал, как Пётр будто пытался его окликнуть, что-то сказать, но не успел. Илья скрылся за дверью, поставив точку на их «взаимоотношениях». Почему то он был уверен, что Пётр просто физически не сможет вернуться за ним обратно, не позволит себе. Илья шумно опустился обратно на диванчик, схватил чей-то бокал, залпом выпил то, что там было и вновь натянул свою фирменную улыбку, от которой падали все девушки в радиусе десяти метров и охотно велись журналисты. Продолжил непринуждённую беседу, но внутри он был далеко, там, у каменной стены, с привкусом чужих губ на своих горячих руках. С ощущением того, что он сделал всё правильно. Возможно, поцелуй был лишним, но он просто не мог не поцеловать его, перед тем как вычеркнет Петра из своей жизни. Слёзы вертелись где-то под веками, наливались сильнее, но Илья не давал им выйти, не имел права.

***

Пётр умел ждать. И он ждал. Ждал, когда Илья наконец-то разберётся в себе и перестанет прятаться от собственных чувств, но пока что этого не произошло. Он ожидал, что наутро произойдёт то, что и произошло. Но Пётр так же думал, что пройдёт пару дней, Илья опять напьётся, или ещё что-нибудь случится, и он снова придёт к нему. Всегда приходил. Но этого не произошло. Ни на следующий день, ни через три дня, ни в последний день олимпиады. И это с силой било под дых, выбивая весь воздух. Было страшно, что больше они не увидятся, что он больше не сможет почувствовать вкус его губ и языка, не сможет ощутить мягкость его коротких волос, и этого светлого взгляда. Пётр был готов унижаться, терпеть избивания или оскорбления, но не холод, не пустоту, не молчание — это было больнее. Уже в баре, после церемонии закрытия, где он находился уже добрые два часа, Пётр решил что с него хватит. Он не вынесет ещё даже получаса в обществе пьяных фигуристов и наблюдений за блондинистой макушкой, что задорно смеялась над чьей-то очередной шуткой. Он поднялся, попрощался с коллегами, и направился к выходу. Прохладный воздух обдувал со всех сторон, приятно гладил по лицу и забирался под рукава олимпийки. Уже направляясь прочь от двери, его резко развернули и прижали к стене. Пётр дождался, наконец то, Илья пришёл. Пётр охотно отвечал на поцелуй, возбуждение отдавало в пах, а щёки придательски краснели. Илья отстранился, тут Пётр решил что нужно действовать. Только он приоткрыл рот чтобы спросить, как услышал тихие, дрожащие извинения, увидел отведённый взгляд и уже убегающую фигуру паренька. Пётр так и остался стоять с разинутым ртом и красными не от холода щеками. Только спустя пять минут оцепенения, он закрыл рот, сунул руки в карманы и отправился в сторону деревни. Он проебал свой последний шанс поговорить, замечательно. Но, с другой стороны, он сам не подошёл. Он мог заговорить с ним ещё в баре, но не сделал этого. А когда тот поцеловал его у холодной, каменной стены и убежал, просто не успел ничего сказать. В сердце неприятно тянуло. Будто тысячи осколков стекла весом с тонну разом сбросили, и они впились в тонкие стенки внутренностей. Это ощущение рвало грудь, душу, хотелось разодрать кожу, сломать рёбра, добраться до сердца, лишь бы не чувствовать боли. Алкоголь не помогал расслабиться, отпустить, не думать. Пётр просто физически не мог не думать. Поэтому оставалось просто жить с этой болью в груди и навязчивыми мыслями, которые не получалось перекрыть ничем. А уже утром эта боль усилилась известием о том, что Малинин уже улетел. Всё. Возможно, тот поцелуй был прощальным. Навсегда. Они больше не встретятся. Илья в Америке, со своей популярностью, шоу, гран-при, чемпионатом мира и новыми рекордами; Пётр — в закрытой России, со стабильными тренировками по рассписанию в родном Юбилейном, весёлыми стартами, и привычным, спокойном образом жизни, где нет места Илье. И возможно оно было бы, если Малинин разрешил бы. Но этого не произошло. Он жалко сбежал, бросив лишь напоследок поцелуй и извинения. За что извинялся Илья? За тот поцелуй? За то, что творил? За что? Сожалел ли Илья? Почему он это сделал? Почему ничего не объяснил? Почему приходил именно к Петру? Почему ненавидел, но так страстно и желанно целовал? Ответов на эти вопросы у Петра не было. Ни сейчас, ни в последующие недели его жизни. Как и ожидалось, Пётр вернулся в родной Санкт-Петербург, к своей семье, друзьям. Продолжил тренировки в привычном режиме. Понятно, что олимпиада дала о себе знать, его постоянно таскали на интервью, шоу, он стал самым высокооплачиваемым фигуристом, репутация улучшилась, популярность зашкаливала. Всё было прекрасно. Но Илья остался. Остался в мыслях, в душе, в сердце, в каждой клеточке тела, он был везде. Пётр запрещал себе думать об этом. Было больно, да, тяжело, но так правильно, так нужно. Спустя время он начал встречаться с Лизой Туктамышевой. Бывшая фигуристка, закончила спортивную карьеру в 2024 году, но продолжила деятельность в журналистике. Познакомились они ещё давно, общались хорошо, потом как-то само закрутилось. Туда-сюда, конфетно-букетный период, подарки, красивые слова, ночные переписки, свидания в парках и на набережной, общий отпуск и тому подобное. Поначалу они не объявляли, Пётр не хотел шумихи, а Лиза уважала мнение своего парня, поэтому молчала. Пётр действительно любил Лизу. Её серо-голубые глаза, не такие чисто-голубые как у Ильи, её тёмные, вьющиеся волосы, её ямочки на щеках, добрый взгляд и нежную улыбку. Она была хорошая, правда, и была достойна лучшего парня. Не того, кто ходит в церковь, верит в бога, но всё равно придаётся смертому греху. Не того, кто днём ведёт себя спокойно, непринуждённо, а ночью думает о нём. Конечно же Пётр ей не рассказывал об Илье. И, наверное, это была его единственная тайна, которую он скрывал от Лизы. У них была клятва рассказывать обо всём, не терпеть боль в одиночку, а всё проговаривать и находить решения проблем вместе. Пётр уже нарушил эту клятву, вот как уже несколько месяцев. От этого ему было очень паршиво, но сделать с этим сделать он ничего не мог. Так и проходили дни его счастливой жизни в России. Или несчастливой? Они с Лизой жили в маленькой, но уютной квартирке в центре Питера. Решили съехаться с начале мая. Там и пошло-поехало. Пётр старался не думать, правда. Иногда он почти срывался рассказать всё Лизе, но каждый раз останавливал себя тем, что не хочет рушить с ней отношения. Она могла не понять, не принять, послать его и уйти, хлопнув дверью. Пётр не мог этого допустить. Поэтому он засунул эту идею куда поглубже, на самые задние полки его сознания. Потихоньку вроде всё начало налаживаться, мысли отпускали, боль в сердце притупилась, а на горизонте виднелась свадьба. Счастливое событие. Как ни странно, предложение сделала Лиза. В один из их многих, общих вечеров, она подготовила романтический ужин, свечи, розы и дождавшись Петра с тренировки, сделала сюрприз. Конечно же Пётр согласился. Потом думал об этом. Много думал. С одной стороны, он действительно любил Лизу и хотел счастливой, супружеской жизни с ней. С другой — в его сердце был Илья. Он занимал там какую-то крохотную часть, но был тяжеленным грузом для сердца Петра. А потом его пригласили на сборы в Америку, к тренеру Рафаэлю Арутюняну, тренеру Ильи. Блять. И это всё безусловно давило на него. Он старался не показывать виду, но Лиза же видит. Не всё, но видит. Видит, что ему плохо, что он мучается. Сначала молчала. Потом спросила ненароком, мол, всё ли хорошо? Что-то ты какой-то задумчивый в последнее время ходишь. На что Пётр отмахнулся, сказав, что просто стал больше выматываться. Больше Лиза не допытывала, хотя на её лице часто застывало беспокойство, когда Пётр в очередной раз, чуть не пролив кипяток мимо кружки, уставился в одну точку. Единственное успокоение было то, что был конец сезона, и до следующего есть время отдохнуть и набраться сил. Пётр пытался справляться со всем в одиночку: больше уделял внимание Лизе, помогал семье, дольше задерживался на тренировках, катаясь до отказа конечностей и полного бессилия. Но только это больше изматывало, и плюсом к его переживаниям, добавлялась сильная физическая усталось. Пётр думал, что когда нибудь это его добъёт, но всё равно молчал.

***

Тёплый, почти летний ветерок приятно обдувал лицо, забирался под рукава футболки и нежно щекотал кожу. Несмотря на уже позднее время, на улице было относительно светло. Лето давало о себе знать. Пётр и Влад сидели на лавочке в каком-то дворе советского дома. Влад позвал Петра после тренировки «расслабиться после тяжёлого дня, давно мы с тобой по баночке пива не пропускали». Пётр сначала колебался, мол, домой надо, устал, Лиза будет волноваться, и вообще алкоголь вреден, тем более спортсменам. Влад же успокаивал тем, что Лизе он может написать что задержится с другом, а от одной баночки ничего не будет. И вот, они сидят под огромным, тёмным небом, и лишь фонарь падает тёплым светом на их фигуры. — Ну как ты там, брат, давай, рассказывай, — Влад закинул ногу на ногу и с интересом взглянул на друга, — как на личном, на публичном и всё прочее. — Ну как, как. Нормально, что уж. Потихоньку. — Пётр поднял голову и взглянул на небо, в попытках отыскать хоть одну звёздочку. — Эй, — Влад фыркнул, — ты давай мне дежурные фразочки не отпускай, я тебе не какой-то там левый мужик, я тебе лучший друг вообще-то. Рассказывай как есть, я же вижу, ты сам не свой, — родной голос приятно ложился на душу, как бальзам. Но всё равно под ложечкой засосало, когда Пётр у себя в голове уже смирился с участью поведать о своих переживаниях. — Да так. Из-за свадьбы волнуюсь, — Пётр сделал глоток, — там сложно всё, — Дикиджи многозначительно посмотрел. — Как есть. Говори. — Даже не знаю. Я себя скотиной последней чувствую. — В смысле? — Ну… я как будто не свою жизнь живу. Невеста, совместная жизнь, квартира, будущее. А я. Прости Господи. Я люблю Лизу, правда, — было заметно как плечи Влада замерли, — но. Блять, я не знаю как к этому подвести. — Петь, — форма имени заставила поднять голову и взглянуть на друга, — я твой брат, родной человек, я тебя не осужу, ни за что, — Влад подбодрительно улыбнулся. Невольно напряжение отпускало. Тепло от этих слов приятно разлилось по телу. — Ну, в общем, в моём сердце есть другой человек, — Пётр взглянул на Влада — И. Я не особо понимаю что к нему испытываю. Мы даже не общаемся, он меня ненавидит, у меня нет причин для чувств, если это вообще можно назвать чувствами. Я постоянно думаю о нём, и у меня ощущение, что я изменяю Лизе. Просто тем, что думаю о нём. — Пётр выдохнул. Сделал ещё один большой глоток пива. — Так, стоп. Сейчас по порядку. Ничего почти не понял. Итак, у тебя есть человек, с которым ты не общаешься, но он тебе нравится, так? — Ну не совсем, «нравится», — сильно сказано. Я не знаю что это. Симпатия и любовь — это не то описание. Но и я его не ненавижу, — Пётр задумался, — у нас была сильная эмоциональная связь, он был привязан ко мне, это было видно. Но потом он сбежал. И больше мы не виделись, — Влад молчал, только потягивал пиво. — Ебать, Петруччо, это пиздец, — Дикиджи откинулся на спинку скамейки, — вы признавались друг другу в любви? — Нет. Наоборот. Он постоянно говорил, как ненавидит меня. Но всё равно приходил. Чаще в разбитом состоянии, ну как, всегда в разбитом состоянии. — То есть, он тебя использовал как тряпку, чтоб поплакаться? — Дикиджи выгнул бровь. — Ну, почти, — Пётр взглянул на свои руки, — наверное, не знаю. — И ты терпел? — Я не терпел. — Так, объясни мне хоть что нибудь. Я пока ничего не понимаю, — Влад страдальчески вздохнул, — для начала, это парень или девушка? — Парень. — по двору проехала одинокая машина, освещая фарами двор. — Ебать. Хорошо, вы когда виделись? Ну, в какой период. — В феврале, на олимпиаде. — Это ещё и фигурист? Бля, не мужик, я продолжаю ахуевать, — Влад поменял ноги, — дальше, что именно вы делали? Когда он приходил в, как ты сказал, разбитом состоянии, — Гуменник вздохнул, — ебались что ли? — Ну типо, — Пётр отвёл взгляд на соседнее дерево. Влад задумался о чём-то своём. На секунду стало совсем тихо, неловко даже как-то. Потом он резко посмотрел на Петра. — Надеюсь, не он тебя? — внутри парня что-то щёлкнуло — блять, только не говори что он в хуёвом состоянии приходил к тебе, трахал, и съёбывал? — в голосе действительно были нотки беспокойства, — Петруччо, не молчи. — Да нет, Влад, ты чего. Я не настолько отбитый, чтоб так унижаться, — Пётр подумал о том, что если бы сейчас произошла такая ситуация с Ильёй, то он, возможно, был бы как раз отбитым, — это он ложился под меня. — Ну хоть так, ладно, — Влад снова расслабился, — ну и что дальше? Как я понял, после олимпиады вы не виделись? — Пётр помотал головой, — а хотел бы? — эта фраза заставила задуматься. Хотел ли Пётр увидеть Илью? Вживую. Не на экране. Прикоснуться, поцеловать, обнять, почувствовать боль от очередной пощёчины. Хотел. И это было страшно. В этот момент Пётр чувствовал себя мазохистом. После всего, что сотворил Илья, Петра не посещали сомнения на счёт того, что он не хочет это прекращать. Даже после того, как он три месяца не мог от этого отойти. Как он сжимал одеяло ночью, в попытках не разреветься от сильной боли в сердце. Хотел, чтобы этот человек был рядом. Интересно, разобрался ли Илья в своих чувствах? Или уже давно забыл Петра? Наверное забыл. Тогда что это было на олимпиаде? Обычный способ расслабиться? Но тогда почему Илья так тянулся к Петру? Словно младенец, тянущий руки к своей маме. Будто Пётр — единственное, что имеет значение. Что-то не сходилось. Илья сбежал. Нагло и трусовато. Не объяснившись за свои действия. Могло быть так, что он просто испугался своих чувств? Или никаких чувств и не было. А всё это Пётр придумал у себя в голове, чтоб не сойти с ума от навязчивых мыслей и тупых доводов. Пётр молчал. — Да. Наверное да. — А он? — Гуменник покачал головой. — Не знаю. Скорее всего нет. — Пиздец. Нет, я реально в шоке. Не знаю что сказать, — Влад грустно улыбнулся, — а Лизе ты говорил? Или кому-нибудь ещё? — Нет. Только тебе. — То есть ты хочешь сказать, что всё это время ходил, и страдал в одного? — Я не страдал. — А что ты делал? — Влад скептически выгнул бровь, — ты буквально как труп ходил. Бледный весь, молчаливый. Так и до зомбака недалеко. Я же видел, тебе пиздец как плохо было. — Ну, не хотел парить других этим — Влад присвистнул. — Ты реально долбоёб, Петруччо, — Дикиджи поддерживающе приобнял друга за плечо, — короче, скажу тебе так: забудь этого пидораса и живи счастливой жизнью, — Пётр покачал головой. — Хотелось бы, но я не могу. Просто не могу. Мне жаль Лизу, что ей достался такой как я. Она достойна лучшего. — Чш-ш-ш, ты чо начал-то. Ты прекрасный человек, и Лиза тебя достойна, так же как и ты её. Ты просто не разобрался в себе, это совершенно нормально, — Влад почесал затылок, — конечно, если бы ты общался с тем мудаком, я сказал бы тебе его заблокировать во всех соцсетях и полностью вычеркнуть из своей жизни. А тут блять. Ещё хуже. — Мда, — пиво почти закончилось. Гуменник вздохнул — я ещё и увижусь с ним скоро, наверное. — С ЭТИМ? КОГДА??? — Я на сборы к Рафаэлю еду. Он там будет. Он там живёт. — ОН ЕЩЁ И АМЕРИКАНЕЦ. Ты продолжаешь меня удивлять, Петруччо. — Влад смял пустую банку из-под пива и пошаркал ногой землю под скамейкой. Пётр уже представил, как в голове у Влада проводятся механические процессы по вспоминанию всех американских фигуристов, присутствующих на ОИ, — ну я знаю что Рафаэль тренер Малинина, — Влад задумался, — он что ли? — фраза была больше похожа на шутку. Пётр молчал — РЕАЛЬНО ОН????? ПЕТРУЧЧО! ЭТО ОН? — Дикиджи аж подпрыгнул от своего довода. — Да не кричи ты. Он. — РЕАЛЬНО????? Я В ШОКЕ, ПЕТЬКА. Это пиздец, — голос Влада вдруг резко стал серьёзным, — у меня в голове не укладывается. Подожди, — он сел и откинулся на спинку лавочки. Они сидели в тишине минут семь. Затем Влад всё же подал голос, — я до сих пор не могу переварить услышанную информацию. Слишком… Даже не знаю. Тяжёлая, — Влад опять задумался, — ладно. Погоди. Реально Малинин? НЕ ОТВЕЧАЙ. Я понял. И НЕ СТРЕЛЯЙ В МЕНЯ ЛАЗЕРАМИ ИЗ ГЛАЗ, МНЕ СТРАШНО. — Я ничего не делал. — Пётр пожал плечами. — ТЫ СМОТРЕЛ СТРАШНО. Я просто спросил. Мда. Слушай, — Влад развернулся всех корпусом в сторону Петра, — поговори с ним. Вот правда. Когда встретитесь. Поговорите. Объяснитесь друг перед другом. Вдруг ты поймёшь что не испытываешь к нему ничего? И всё будет хорошо. — А если я пойму, что влюбился? — Ну, бля, значит такова судьба. — А Лиза? — Блять, Петь, тебе сейчас главное разобраться в своих чувствах, а не думать о Лизе. — Она моя невеста! — И что? Слушай, она взрослая женщина. Если что-то случится, она поймёт. Не беспокойся за неё, я серьёзно. — Пётр очень тяжело вздохнул. Ком из горла не ушёл. — Ладно. Я постараюсь. — Вот и хорошо. — Влад заключил друга в крепкие, братские объятия, — ты со всем справишься, ты сильный, я знаю. — Спасибо, — Пётр искренне улыбнулся, — правда спасибо, — Влад отмахнулся. — Всё в норме, не благодари.