It's the dirtiest clean I know

Следующий день начался у Петра с головной боли, тупой, сильной. Гуменник попытался подняться, но затылок прострелило, будто его ударили битой по голове. Он поморщился и откинулся обратно на подушки. Следующие пять минут Пётр просто втыкал в потолок, не в силах двинуться. — Милый, ты уже проснулся? — Лиза повернулась к парню и обняла его одной рукой. Вопрос остался без ответа. Больно было даже думать. Нужно на тренировку, а сил не было, — всё нормально? — девушка с явным беспокойством смотрела на Петра, — давай я скажу Рафаэлю что ты приболел. Отдыхай. — она улеглась головой на грудь. — Нет, нет, я пойду на тренировку. Нельзя пропускать. — Куда тебе тренировка? Ты выглядишь просто ужасно. Ты ночь не спал что ли? — в такие моменты Лиза и правда была похожа на маму. — Спал. Просто голова болит. Ничего страшного. Пойдём. — это лишнее беспокойство уже начинало раздражать. Странно. Раньше такого не было. Голова, конечно, по ощущениям разрывалась на атомы, но тренировку никто не отменял. Нехотя, пришлось подняться. Лиза так и осталась лежать, видимо приняв, что не сможет победить это упрямство. Пётр собирался, медленно передвигаясь по квартире, не делая лишних и резких движений. Воспоминания вчерашнего дня накатывали постепенно. Первое что он вспомнил, был Илья. Встреча с Ильёй. Он так ничего и не сказал. Он даже не подошёл. Почему Илья так отреагировал? Может, его тоже знатно так флешбекнуло от Онегина на олимпиаде? Ну, либо это у Петра крыша едет, и ничего этого не было. Может, он и вправду ударился головой об лёд, а Ильи никогда не существовало? Бля. Нужно на тренировку. Арена встретила его привычным гулом и прохладой. Пётр зашёл в раздевалку и, не глядя по сторонам, направился к своему шкафчику. Сел, переоделся, зашнуровал коньки и только потом заметил, что напротив него сидит. Ну конечно, Илья. Он уткнулся в телефон, всем своим видом пытаясь показать что ему всё равно. Но трясущаяся нога, мечущийся взгляд и постукивание пальцем выдавало его волнение. Он тоже волнуется? — Привет, — неуверенно произнёс Пётр, — давно не виделись, — Илья медленно поднял взгляд на Петра и уставился, будто видел впервые. Пётр не смотрел на него, но чувствовал его взгляд всем своим телом. — Давно, — эхом сказал Илья, будто больше самому себе, чем Петру, — привет, — только после этого Пётр смог пересилить себя и поднять глаза. Вид у Ильи был, мягко говоря, растеряный и помятый. Он нервно перебирал пальцами ткань своей футболки и метался взглядом по раздевалке. В помещении повисло неловкое молчание. — Слушай. — Я… Они одновременно заговорили и так же замолчали. Стало ещё более неловко. — Говори, ты первый начал. — Илья вздохнул. — Я хотел извиниться, я правда вёл себя как мудак, тогда, на ОИ. Напивался, приходил к тебе и творил всякое плохое. Не знаю что на меня нашло. У меня был стресс и. В общем не важно, у меня нет оправданий. Короче, прости, этого не должно было произойти. — Илья, — Пётр прервал его монолог и заглянул в светлые, голубые глаза — тогда почему ты меня поцеловал, там, в последний день? — тишина вновь воцарилась. Пётр смотрел на Илью, будто пытаясь отыскать ответ на свой вопрос на его лице. Безуспешно. — Я… Мне нужно идти, — Илья отвернулся — пока. — он быстро вскочил со скамейки и направился к выходу. Но не успел он сделать и пару шагов, как Пётр перехватил его за запястье и развернул к себе лицом. — Илья, — Пётр пытался сделать голос мягче, но не выдать, то что внутри он весь трясся, — не убегай пожалуйста. Как в прошлый раз. — Отпусти. — Илья попытался вырваться, но хватка у Гуменника была стальная. — Не убегай. — повторил Пётр. — Я не убегаю. — Не отрицай. — сейчас Илья был похож на маленького и злого кота. Тот тяжело вздохнул и отвёл взгляд, — пойми, я на тебя не злюсь, я просто хочу разобраться, — к Илье нужен был определённый подход, чтобы он не испугался и не убежал, — расскажешь мне? — Илья опять попытался вырваться, но опять не получилось. — Я… Я не могу — пауза — fuck, отъебись. Я не обязан тебе ничего объяснять. Я уже и так извинился, что тебе ещё от меня нужно? — Пётр выжидающе посмотрел. — Мне от тебя ничего не нужно. Я же сказал, что просто хочу разобра… — он не договорил, Илья вывернулся из хватки и метнулся за дверь. Она захлопнулась за ним оглушительным ударом. Пётр остался один. Тишина окутала его с головой. С минуту он просто стоял, смотря на уже закрытую дверь. Потом провёл рукой по лицу и горько усмехнулся. — Илья… Ты не сбежишь опять.

***

Тренировка прошла как обычно. Боль в голове давала о себе знать, особенно при прыжках, но Пётр сильно не перенапрягался и закончил чуть пораньше. Рафаэль лишь кивнул и отошёл работать с другими ребятами. Петру нравилось работать с Рафаэлем. Он позволял Гуменнику взглянуть на его технику с другой стороны и находил другой подход к исполнению элементов. Рафаэль был умеренно строг и справедлив, Пётр это уважал. Когда тренировка закончилась, на улице был самый солнцепёк. Жара стояла неимоверная. Пётр вышёл из арены и сразу же его опалило яркими, горячими лучами солнца. Он вышел на парковку, и его взгляд упал на лежащую фигуру человека между машинами. Он быстро подбежал к ней, и его тянущаяся рука замерла. Это был Илья. Он лежал без сознания, лицо болезненное, кожа горячая. Он буквально был как печка. Сколько он тут уже лежит? Пётр быстро набрал номер скорой помощи, и когда телефон отключился, вновь взглянул на Илью. Поднял его за плечи и туловищем уложил к себе на колени. Он приложил обе стороны ладони ко лбу и щекам. Всё лицо горело. Он вздохнул. Скорая наконец то приехала, два санитара, женщина и мужчина вышли из машины, уложили Илью на носилки и начали осмотр. — С ним всё будет в порядке? — Да, он просто перегрелся, и у него солнечный удар, — парня перенесли в машину и приложили холодный компресс ко лбу, — поедете с нами? — Да. Да. — Пётр залез в машину и сел на специально отведённое место. Скорая двинулась. Уже в больнице ему сказали подождать в коридоре, а Илью увезли в палату. Пётр сидел на стуле, сцепивши руки в замок. Волновался ли он за Илью? Да. Вскоре из палаты вышла медсестра. — Вы же приехали с мистером Малининым? — Пётр вскочил на ноги. — Да, я. — Можете зайти к нему, если хотите. С ним всё в порядке. Если что, мы уже сообщили его родителям. — Хорошо, спасибо большое. — Гуменник обошёл медсестру, и зашёл в палату. В ней пахло антисептиком, какими-то лекарствами, резиной и чем-то горьким. Илья лежал на кушетке, всё ещё без сознания. Пётр подошёл ближе, и уселся рядом, продавив матрас своим весом. Аккуратно убрал прядь волос с мокрого лба Ильи и провёл кончиком пальца по щеке. Даже в таком состоянии Илья был ужасно красив. Пётр засмотрелся и не заметил, что Илья уже открыл глаза. Взгляд был мутный, непонимающий, как у человека, который пробыл в отключке долгое время и не осознавал где он, кто он и что он. Затем взгляд нашёл Петра, но не изменился. — Я сейчас в аду и вижу самый страшный кошмар? — голос осип с явной хрипотцой, но в нём не было сарказма или язви. Гуменник усмехнулся. — Видимо, надо было тебя оставить жариться там, на парковке — Пётр ответил резко, но внутри был рад, что с Ильёй всё хорошо. — Тебя никто не просил. — буркнул Илья. — Я понял. Разговаривать и язвить можешь, значит с тобой всё в порядке. Я пошёл. — Гуменник встал с кушетки. — Стой, — рука крепко схватила его за запястье, — не уходи, — Пётр повернулся. — Ай как мы заговорили, — он усмехнулся, — ты сам сбежал в прошлый раз. Уже забыл? Солнце все мозги выплавило? — Не смешно. — Илья отвёл взгляд и уставился на лекарства на тумбочке, но руку русского не отпустил. — Я и не смеюсь. — Пётр и сам не хотел уходить. Но у него было ощущение что он тут лишний, и не должен здесь находиться. Но когда Илья схватил его за запястье, сомнения посыпались. Пётр стоял и смотрел на то, как капелька пота скатывается по виску, скрываясь в светлых волосах. Чувствовал, как чужая, горячая ладонь сжимает его руку, будто это единственная опора в его жизни, будто если он её отпустит, всё рухнет. И тогда Гуменник заметил, что в Илье что-то переменилось. Исчезла куда-то эта напыщенность, язвительность, с которой он отвечал ему минуту назад. Это всё сменилось растерянностью на его лице, напряжению в пальцах и бегающему взгляду, в которых читался страх. С чего бы? Гуменник стоял и не мог пошевелиться. Он не знал, что нужно сделать, что нужно сказать, что в принципе нужно делать в такие моменты. — Илья, — он сел на корточки, Малинин всё так же держал его за запястье, как маленький ребёнок в страхе, что потеряет маму в толпе, — ты можешь бегать и скрываться от меня, но не бегай от своих чувств. Ты не можешь делать это вечно, — он сделал паузу, дожидаясь когда его слова дойдут до Ильи. Потом Пётр аккуратно перехватил его руку и сжал её в своих больших ладонях, — подумай пожалуйста об этом. Не для меня, для себя. Я не хочу, чтобы ты мучался так же как и я, — он аккуратно поглаживал чужие костяшки своими пальцами, пытаясь заглянуть в лицо перед собой. Илья чуть склонил голову и взглядом судорожно метался по полу, пытаясь не смотреть на Петра. После нескольких минут ожидания, Гуменник вздохнул, разжал пальцы и выпустил горячую руку. Та бессильно свесилась. Пётр встал с корточек, пару секунд смотрел на Илью, и повернулся к выходу. — За тобой скоро приедут родители, им уже сказали что ты здесь, — он подошёл к двери, но остановился, — и ещё, ты можешь мне написать или позвонить, когда подумаешь. Я не буду против. Номер мой у тебя есть, — молчание, — я на тебя не злюсь и не презираю, — он вздохнул, — ладно, я пошёл, — дверь скрипнула и отделила их. Гуменник вышел в коридор, а Илья остался в палате. На улице было уже за полдень, не так жарко, как утром — солнце опустилось, и светило не во всю мощь. Пётр вышел на улицу, забил в навигаторе путь до дома, показывало сорок минут, решил не вызывать такси, а пройтись пешком, нужно развеяться и подумать. Пётр выдохнул и пошёл по тротуару вглубь города. До отеля он добрался только к вечеру, так как в какой-то момент запутался в навигаторе и потерялся. Но, в итоге, добрался живой и здоровый. Было странно, что Лиза всё это время ему не звонила, хотя обычно уже вся переволновалась бы. Пётр зашёл, поздоровался на ресепшене и поднялся на нужный этаж. Номер встретил его тишиной и светом настольной лампы. Гуменник разулся и прошёл вглубь коридора, заглянул в комнату и увидел Лизу, сидящую на кровати, обхватившую руками свои колени, опустив голову. На звук шагов она подняла голову и застыла, увидев Петра. Потом буквально подскочила и бросилась на шею парня. — Петя! Ты где, блять, всё это время был? На звонки не отвечаешь, с утра тебя тебя нет. Я уже испугалась, случилось ли чего. — девушка буквально повисла на нём, в голосе слышались истеричные нотки. Пётр по привычке обхватил её руками и погладил по спине. Но почему-то вины перед девушкой он не чувствовал. — Ну Лиз, ты чего? Всё нормально. Там долгая история, сейчас расскажу, — он усадил девушку на кровать и сел рядом, — ты вообще на какой номер мне звонила? У меня нет пропущенных. — Лиза задумалась. — Бля. походу на российский. — она уставилась на Петра. — Ну вот, дурочка, — он попытался улыбнуться, — ладно. Пётр рассказал Лизе, что было после тренировки, про Илью, про больницу, про прогулку. Извинился, что сам не написал и ушёл в душ, а Лизе лишь оставалось смотреть вслед своему названому жениху и думать, почему он такой сухой и отстранённый. Когда парень вернулся, они легли спать. Лиза пыталась поцеловать Петра, тот ответил, но без той искры, что была раньше. Лиза насторожилась. Почему он себя так ведёт? Она не понимала. Она любила Петю, правда, всем сердцем. С того момента, как она влюбилась в него, эта любовь не угасала ни на секунду. Она была готова убить или умереть сама за Петю. За свою любовь, за его счастье, лишь бы видеть на его лице улыбку. Но Петя отстранялся. Что-то произошло. Она не могла разобраться. Девушке не хватало близости, прикосновений, объятий, поцелуев. Нет, конечно это всё было, но Петя, её Петя делал это будто на автомате. Потому что должен, а не потому что хотел. Это очень больно било под дых. Лиза захотела проверить, правда ли он отстранился или ей кажется. Плюсом, она сама давно не получала должного внимания и ласк. Она перебралась на его бёдра и уселась. Наклонилась ближе и поцеловала шею, спускаясь к ключицам. Пётр был в полудрёме, но от прикосновений открыл глаза. Сначала на его лице стояло недоумение, и осознавание, что вообще сейчас происходит. Потом он поморщился, но Лиза этого не увидела. Она продолжала спускаться губами вниз по торсу. Вдруг, внезапно для неё, её остановили за плечи, и отстранили от себя. Она взглянула на Петра своими большими, карими глазами, боясь думать о том, что то, чего она боялась — правда. — Лиз, давай не сейчас. Я очень устал, — сердце кольнуло, — хорошо? — Петруш, давай я тебе помогу расслабиться? Тебе ничего не нужно делать, просто отдыхай. — Лиза, — голос был усталым, но твёрдым, — нет, значит нет. Я не хочу так расслабляться. Я просто хочу поспать, пойми меня. — Петь, у нас не было секса почти месяц! — И что? — отрезал Пётр. Лиза застыла. — В смысле «и что»? — она слегка повысила голос — в смысле, блять, «и что»? То есть, для тебя это ничего не значит? — Пётр вздохнул. — Лиз. — Ты меня больше не любишь? — теперь уже Пётр застыл. Он отвёл глаза, потом опять посмотрел на Лизу. — Люблю. — почти шёпотом прошептал он. Лиза вздохнула, томно, глубоко, долго. И тоже посмотрела на Петра, прямо, строго. Она видела, как он отвёл взгляд, каким неуверенным был его голос, как тяжело давалось это одно слово. Она опять выдохнула. — Просто я не понимаю. Раньше же всё было хорошо, а теперь ты не хочешь, неспроста же. — Лиз, для тебя секс — обозначение чувств? — Нет, просто. Ты меня тоже пойми. Я понимаю, что ты меня не за секс любишь, но он мне тоже нужен. Я хочу внимания, ласки, прикосновений. А этого всего у меня не было месяц. Месяц, блять! У меня иногда появляется ощущение, что ты спишь с кем-то ещё, раз со мной не хочешь. — Нет, — отрезал Пётр, — не неси ерунды. Я за этот месяц не спал ни с кем. Просто, я в этом не нуждаюсь. В общем, давай потом поговорим, я очень устал, я буквально сейчас засну. — Лиза с болью посмотрела на лицо своего возлюбленного. Она промолчала. Просто отвернулась от него, и укуталась в одеяло. — Ладно. спокойной ночи, Петь. — Спокойной.

***

Пётр проснулся посреди ночи от звука дождя за окном и от того что ноги, не прикрытые одеялом, замёрзли. Дождь был мелкий, моросящий, неприятный. Пётр поднялся с кровати и подошёл к окну. Пахло скошенной травой и тем самым летним запахом, который бывает лишь когда идёт дождь в июне. Парень поднял голову, закрыл глаза и вдохнул этот запах. Он впился в ноздри, пробирая каждую клеточку тела. Пётр любил дождь. Из-за его запаха, из-за прохлады, которой так не хватало летом, из-за атмосферы: людей на улице почти нету, есть ощущение лёгкого одиночества и единения с чем то большим. Когда шёл дождь, можно было просто не думать, отключить мысли и наслаждаться звуком барабанящих по асфальту капель. Время, когда шёл дождь, будто бы замедлялось, замирало, тянулось бесконечно долго. В голове поток мыслей превращался в тягучую, желейную массу, перетекающую от одной стенки к другой. Сознание отключалось, а на тело накатывала усталость. Но эта усталость была не такая как после тяжёлого дня или активной тренировка. Эта усталость была приятной, блаженной. Она охватывала все конечности, разливаясь по всему телу как мёд. Как раз сейчас было это ощущение. Никуда не хотелось идти, не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось ничего делать. Просто засесть на подоконнике с какой-нибудь книгой русской классики, и на часика три-четыре. Да хоть на весь день, и лишь бы никто не трогал. На улице была глубокая ночь, звёзд на небе не было, оно было затянуто тучами. И лишь одинокая, бледная луна пробивалась сквозь сгусток серой массы облаков. Пётр заварил зелёный чай с ягодами, его любимый, и ушёл в другую гостиничную комнату с балконом. Почему-то, когда они с Лизой только заселились, он и не заметил что в их номере вообще есть балкон. Пётр взял с собой книгу Льва Толстого «Крейцерова соната», подушку, плед, и вышел на балкон. Приоткрыл одно окно, разложил плед с подушкой и уселся. Чтение успокаивало, приводило мысли в порядок. Можно было отвлечься от них, полностью погружаясь в читаемое произведение, чувствуя персонажей, их переживания, взаимоотношения, забывая про свою личную жизнь. Или наоборот, можно было пофилософствовать в мыслях, сравнивать жизнь персонажей со своей, размышлять над цитатами и отмечать для самого себя нужные детали. Дама из поезда говорила: «Брак без любви не есть брак — только любовь освящает брак и брак истинный только тот, который освящает любовь». Пётр задумался. У них с Лизой скоро свадьба, женитьба, бракосочетание. Можно ли женится не по любви? Можно. А хотел ли Пётр такого брака? Нет. Петру было страшно. Страшно что он больше не любит Лизу. Страшно, что всё что они строили на протяжении нескольких месяцев, может разрушится. Страшно, что Лиза-то его любила, а Пётр больше не мог ответить тем же. Где та любовь, которая была вначале? Та искренняя, нежная, трепетная. Может её и вовсе не было. Пётр, в попытках забыться, нашёл женщину и вбил себе в голову, что любит её. Его передёрнуло. От того, что возможно он врал себе всё это время. Врал себе, Лизе, родителям, всем. От этого было тошно. А потом вспомнился Илья. Был ли он причастен к тому, что Пётр больше не любит Лизу? Или наоборот, из-за Ильи он пытался любить Лизу. Наверное, да. «Любовь — это единственная сила, способная превратить врага в друга» Странно. Ещё до ОИ Пётр ненавидел Илью. Ненавидел всем сердцем, всем телом, каждой клеточкой разума. А сейчас. А сейчас он не знал. Слишком страшно было обозначать его чувства «любовью». Илья был небезразличен, да. Пётр засыпал и просыпался с мыслью о нём. Он страдал по нему, прятался от себя, врал близким. Была ли это любовь? Больная, режущая, бьющая под дых, разливающаяся тоской и мукой по всему телу. Не такая, какой её описывают в книгах или фильмах. Она не была сияющей, яркой, приятной. Не было ощущения солнца внутри, бабочек в животе, эйфории в мозгах. Было лишь душераздирающее ощущение того, что это неправильно. Так быть не должно. Что это не тот человек, не в то время и не в том месте. Пётр не должен был любить Илью. Никогда, ни за что, никак. Он должен был ненавидеть его, так же как ненавидел его до февраля. Но этой бурлящей в жилах ненависти не было. Пётр хотел, чтобы с Ильёй всё было хорошо и он был счастлив. Он хотел его ударить, выбить то, за что он так долго страдал по нему. Хотел погладить его по голове, обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Хотелось оттолкнуть его, навсегда, никогда больше не пересекаться. Хотелось обнять, хотелось пнуть, хотелось поцеловать, хотелось схватить его за волосы и оттаскать. Хотелось нежно смотреть в его чистые глаза, хотелось выколоть их, что бы никогда больше не видеть их свет. Была ли это та светлая, чистая, нежная любовь, про которую все так говорят? Была ли это любовь, о которой поют в песнях, о которой пишут стихи, о которой молятся, убивают. Из-за которой умирают, совершают поступки, на которые раньше ни за что бы не согласились? Нет. Это была противная, грязная, мерзкая любовь, полная ненависти и боли. Способны ли люди испытывать настолько много и одновременно к одному человеку? Пётр хотел быть нежным, ласковым, но при этом хотел быть жёстким, грубым. Это было невыносимо. Он сам не понимал чего он хочет. А чего хочет Илья? Почему он так судорожно держался за него в палате? Почему так больно смотрел на него? Почему не ответил на вопрос о поцелуе? Почему Илья такой? Он тоже любил Петра? Всё это время? Или он его ненавидел? А если любил, то как? Трепетно и нежно, или грязно и больно? Илья не выглядел как человек, который всё это время был влюблённым подростком с бабочками в животе. Он выглядел так, будто пережил все негативные чувства мира. Так, будто всё это время метался в сомнениях. Будто Пётр тоже не давал ему спать ночами, всплывая под веками яркой картинкой. Будто он тоже страдал. Почему-то от этой мысли стало легче. От того, что кто-то тоже испытывает тоже самое что и Пётр. Это было эгоистично, но отрицать бесполезно. Пётр и так слишком долго врал себе. Если бы Илья не любил, в прямом понимании этого слова, он бы не реагировал так на Петра. Он бы не отводил взгляд, не сбегал, не прятался от собственных чувств. Любовь была больной, терзающей, будто сердце били битой, ломая последнюю надежду и веру. И будто в живое подтверждение, телефон завибрировал. Незнакомый номер, но Пётр уже знал что человек за этим номером далеко не незнакомый. Подождав с секунду, он всё же принял вызов. — Алло? — Приедь. — хриплый голос в трубке перебил Петра. — Что? — из-за помех при начале вызова, Пётр не особо расслышал фразу. — Просто приедь, — голос дрожащий, — please, — последнее слово будто не хотело выходить наружу. Пётр молчал. Секунду, две, три. — Адрес. Ноги сами вскочили и понеслись к выходу. По дороге Пётр даже не захватил зонт, хотя зачем? Выскочил из отеля на парковку, забил картинг и сел в машину. Дождь барабанил по крыше авто, пейзаж за окном была размыт яркими пятнами, будто кто-то разлил воду на акварельный рисунок. Город плыл за окнами, очистители активно сбрасывали воду с лобового стекла, но капли замывали его вновь и вновь. Руки на руле вспотели, он вытер их о шорты. Многоэтажный дом, подъезд, лифт, этаж, дверь, квартира. Три быстрых, но нервных стука. , Дверь открылась почти сразу, будто тот, кто её открыл только и ждал стука, сидя около. Первое, что бросилось в глаза, это темнота. И внутри этой едкой темноты стоял Илья, растрёпанный, помятый, с красными глазами и опухшим лицом. Волосы взъерошены, одежда помята. Пётр впервые видел его таким. Нет, конечно он видел его в разбитом состоянии, после произвольной, но это было абсолютно другое. Он никогда не видел как Илья плачет. Внутри что-то болезненно сжалось. Илья впустил Петра и закрыл за ним дверь. Внутри пахло алкоголем и сигаретным дымом. Пётр невольно поморщился. Лёгкие с непривычки пробил этот запах, вбивающийся в поры, неприятно давя и сжимая диафрагму. Минута, две, они оба стояли как истуканы, не зная с чего начать. Отличие было лишь в том, что Пётр пытался найти ответ на этот вопрос в лице Ильи, в то время как сам Илья отводил взгляд, смотря на что угодно, кроме самого Петра. Но всё же первым подал голос он. — Sorry что так поздно. я… — Не оправдывайся, я понимаю. — Илья поднял глаза и в них читалась такая душераздирающая боль, смешанная с надеждой. Надеждой, что его не оттолкнут, не уйдут, оставив его одного. — Я просто... не мог быть один. Это было. terribly unbearable — Пётр выжидающе смотрел. Затем поднял руку и легонько коснулся чужой, тонкой и бледной шеи, забираясь кончиками пальцев в волосы на загривке. Илья вздрогнул, но не отстранился. Пётр прощупывал: где можно, а где нельзя переступать черту. — И ты, из всех кто у тебя есть, позвонил именно мне? — молчание. Кивок. Гуменник усмехнулся. — на олимпиаде ты был более уверен в себе, — на это высказывание он получил убийственный взгляд красных глаз исподлобья, — ладно, я рад что ты позвонил мне, — Пётр думал с мгновение, и затем рванул голову на себя и больно сжал волосы в пальцах. Вторая рука легла на талию Ильи, притягивая ещё ближе. Губы не просто встретились, они столкнулись, больно, жадно, желанно. Языки переплелись в яростном танце. Илья ответил с тем же порывом. Губы кровоточили, слюна и кровь текла по подбородкам и капала на пол. Пётр менял положение головы и больше впивался в чужие губы, которые по ощущениям уже не были чужими. Между ними потерялась та граница, которая разделяла их на «ты» и «я», оставив лишь комок из вжавшихся друг в друга желанных, горячих тел. Мысли путались, сознание плыло. В голове не осталось ничего, кроме сладких губ вжимающихся в свои, мягкой кожи лица и шеи, частого дыхания и привкуса сигареты на губах. Пётр отстранился на секунду и взглянул Илье в глаза. — Блять, Илья. Мы не понимаем что мы делаем. — Пётр будто пытался вразумить себя. — А важно ли это сейчас? — Илья не дожидаясь ответа вновь вжался в уже не чужие губы. Этот поцелуй был не таким, какими были все те, что у них были. В нём была вся боль и страдания их обоих, что терзали их эти четыре месяца разлуки. Языки изучали друг друга заново, будто никогда не встречались. Руки метались по чужому телу, очерчивая линии и изгибы, изучая, узнавая. Гуменник упёрся спиной в стенку позади, а Илья навалился спереди, уперевшись коленом между ног Петра, жадно вжимаясь всем корпусом в тело перед собой, будто пытаясь стать единым целым, хотя куда ближе. О боже, именно этого желал Пётр всё это время. Губы Ильи, что были таким сладким и недоступным плодом в его снах, самым смертным грехом в мире, были воплощением самого змея-искусителя, мягкие, податливые, сладкие и солёные от крови одновременно, с тем самым вкусом самого Ильи, что был только у него. Пётр падал, не в прямом смысле. В прямом смысле он сейчас стоял, твёрдо уперевшись ногами в пол, падал внутри: последнее, во что он верил — обрушилось с оглушительным треском, будто все его стены, барьеры и преграды, что он строил против своей личности, оказались стеклянными, хрустальными, и рушились, звеня и разлетаясь мелкими осколками внутри. Он не мог больше скрываться от самого себя. Они целовались долго, очень долго; было ощущение что прошла вечность, но и её было недостаточно. А те короткие моменты, когда они расцеплялись друг от друга, чтоб набрать воздух в лёгкие — казались невыносимо долгими. И после них, они впивались друг в друга с новой силой. Было ощущение, что лишь от этих поцелуев они растеряли все силы. Пётр заметил, что ноги Ильи подкашиваются, и он буквально повис на нём. Пётр подхватил американца за бёдра и поднял без всякого усилия, не разрывая поцелуй. Малинин отпустил его губы на секунду от внезапности и вновь вцепился в него губами, ногами и руками. Ноги судорожно сжимались у Петра на талии, обхватившись друг об друга лодыжками. Гуменник ещё крепче обнял тело, висевшее на нём, и пошёл вглубь квартиры, не разбирая пути и сбивая углы. Интуиция привела его в, как он понял, спальню. Илья полетел на двуспальную кровать, Пётр сверху. И даже в темноте было видно, как возбуждён Илья. Выглядел он сейчас невыносимо. Просто невыносимо. Ткань футболки задралась, открывая полоску белой кожи на животе, лицо раскрасневшееся, грудь судорожно вздымается в попытках дышать, руки трясутся, сжимая простынь. Как можно быть таким сексуальным? Пётр накинулся губами на его шею, на эту белую, соблазняющую шею, оставляя на ней багровые, огромные пятна: они заполнили всё пространство шеи и плеч. Завтра, может послезавтра, они превратятся в уродливые, жёлтые синяки. Но сейчас, это выглядело просто великолепно. Футболка Ильи полетела куда-то на пол, вместе с футболкой Петра. К его взору открылась грудь и живот. Всё в его распоряжении. Он не хотел быть нежен сейчас, он видел как сам Илья нуждался в грубости, в этих долгожданных прикосновениях. В этой боли, не той которая в сердце, та которая заглушает все чувства, оставляя лишь желание и возбуждение. Где граница между болью и наслаждением стирается, превращаясь в один огромный комок ощущений. Они оба. Тело Ильи было горячее, не только от алкоголя. Оно пульсировало под губами Петра, извиваясь и тянувшись одновременно. Букет из красных пятен лишь разрастался по белоснежному, рельефному торсу. Пётр всасывал, кусал и зализывал кровавые следы от укусов. Илья стонал в голос, от перевозбуждения, от того, какое удовольствие приносили эти болезненно-приятные ласки. Следом за футболками, вниз полетели домашние шорты Ильи вместе с нижним бельём: он остался полностью обнажённым. Пётр процеловал дорожку от живота к паху и приподнял упругие бёдра, уложив их себе на плечи. Язык скользнул между ягодиц, окружая кольцо мышц. Илья вскрикнул и ещё больше выгнулся. - What are you doing? Where?! In the same place… — гортанный стон вырвался наружу, когда проворный язык ещё больше вошёл внутрь, очерчивая стенки. Тонкие пальцы сжали бёдра, притягивая ближе к себе. Нос упирался в выбритую кожу между промежностью и яичками. Язык проталкивался внутрь, и вновь выходил, облизывая кожу вокруг. Илья запрокинул голову, светлые волосы разметались по подушке, рот приоткрыт, в попытках глотнуть хоть немного воздуха. Язык и скулы уже болели, но Пётр продолжал вылизывать промежность, растягивая мышцы. Илья не заметил, как язык сменился пальцем Различия были минимальные, разве что палец был твёрже и не настолько влажный как язык. Пётр вводил и выводил палец туда-сюда, нащупывая стенки внутри. Бёдра Ильи подрагивали, а поясница выгибалась. Пётр придерживал Илью рукой за спину, чтобы было удобней. Второй палец вошёл легче, было влажнее. Пальцы двигались активнее, пробирались дальше, касаясь дальних стенок, что были самыми чувствительными. Илья выгибался, и из его рта вылетали прерывистые стоны, особенно громкие в моменты, когда пальцы находили особые точки. Третий палец вошёл быстро, мышцы натянулись, но уже были размяты. Пётр двигал пальцами внутри и смотрел как меняется лицо Ильи в зависимости от касательной точки в промежности. — I can't take it anymore, please, hurry. — фраза вылетела отрывками, смешиваясь со стонами. Пётр отодвинул бедра Ильи от себя и взглянул в его лицо. — Что "пожалуйста"? О чём ты умоляешь? — хотелось ещё чуть-чуть поиграться. — You know. — Я хочу услышать — Пётр чуть сжал ягодицы в своих больших ладонях. Он видел как Илья метался на периферии сомнений и возбуждения. — Fuck me, faster, I want. I. I want you — Меня хочешь? — Yes. — Проси, — Пётр ухватил ствол Ильи и сжал его у основания. Стон вылетел из горла моментально, — проси, — уже более требовательно. Петру нравилось чувствовать контроль хоть в чём-то, раз со своими чувствами он не справился. — Please, please, Peter, I want you, want you, только тебя, — фраза прерывалась полукриком от прикосновений к члену, — пожалуйста, я не могу больше, come in.— рывок перевернул его на четвереньки. Бессильные руки сразу же согнулись в локтях, и Илья уткнулся в них лицом. Спина выгнулась, бёдра поднялись, а промежность пульсировала в предвкушении; вся его поза кричала о том, как он хочет чтоб его выебали. Пётр спустил свои штаны и боксёры, полностью освобождая ноги и член от лишней ткани. Ствол налился кровью, набух, вены вздулись и пульсировали. Он обхватил ягодицы Ильи, прильнув головкой члена к влажному входу. И резко вошёл, во всю длину, до упора. Громкий шлепок кожи о кожу и крик Илья заполнил комнату. Тот вцепился зубами в собственную руку, пытаясь сдерживать стоны. Спина выгнулась, а бёдра насадились на чужой член ещё больше. Пётр издал утробный рык и продолжил толчки. Внутри Ильи было туго, даже несмотря на растяжку, и горячо. Простата пульсировала, стенки сжимались. Пётр чувствовал как Илья принимает его всего, и от этого было так приятно. — Ah, fuck, Петя, I love you. — голос превратился в протяжный стон. Пётр на секунду замер внутри, но не остановил движение бёдер. — Что ты сказал? — ему точно не послышалось? — I love you, Peter, love you, only you. — движения ускорились, дыхание стало ещё более прерывистое. Кровать ходила ходуном, скрипела под двумя телами. — Повтори. — он почти сорвался. — I люблю теб... Мхамх... — Илья уже почти не мог разговаривать. Слёзы текли по щекам, то ли от чувств, то ли от ощущений. Но Пётр не видел. Он двигал бёдрами, входя сильнее и глубже. Стоны Ильи были прерывистыми, частыми, голос хрипел, а во рту пересохло. Боль смешивалась с удовольствием. Ощущение тёплого тела рядом, горячие руки на своём теле, дыхание у уха; всё это было так приятно и правильно. Напряжение не отпускало, а лишь больше наливалось в паху. — Я тебя тоже люблю, Илья — Пётр почти прошептал эту фразу и кончил внутрь с последним, сильным толчком. Тело Ильи содрогнулось, ноги затряслись в судороге, мышцы живота сократились, а изо рта вылетел гортанный стон. Илья кончил следом, быстро. Горячие струи спермы разлились по покрывалу. Глаза закатились от удовольствия, и он ещё больше вжался зубами в руку. Пётр вышел, аккуратно. Головка выскользнула последней, а из пульсирующей, раскрытой промежности потекла сперма. Илья рухнул на кровать, в попытках отдышаться. Тело ещё слегка подрагивало после оргазма, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Пётр упал рядом, тоже тяжело дыша. Усталость накатывала постепенно. От почти бессонной ночи, от сильного оргазма, от переполняющих грудь чувств. Он посмотрел на Илью. Тот уже мирно сопел, уткнувшись носом в подушку. Пётр слегка повернул его голову, чтобы было удобней дышать и парень не задохнулся во сне. Но Малинин видимо не оценил этот жест — своими цепкими руками схватил Гуменника и прижался носом к его груди, зарываясь в упругих мышцах. Пётр замер. Затем осторожно положил руку на чужую спину и погладил влажную кожу. Сон пришёл сам. Пётр не заметил как сам захрапел крепким сном, а Илья всё так же судорожно вжимался в тёплое тело рядом, что так бережно обнимало его во сне своим сильными руками. За окном почти рассвет. Ранние пташки уже запели свою симфонию, солнце начало пробиваться сквозь горизонт города. А в этой маленькой комнате лежало два человека, может ещё и не успевшие осознать, но сильно нуждающиеся друг в друге, как ни в чём другом.