Красная комната коменданта

Саундтрек к главе: The Weeknd — What You Need

Райна не спала почти всю ночь. Она лежала в постели, смотрела в потолок и прокручивала в голове вчерашнее. Его вкус. Его тяжесть на языке. То, как его пальцы сжались на её затылке, когда он кончал, — крепко, властно, не позволяя отстраниться. То, как он сказал «приходи завтра» — не приказал, не потребовал, а именно сказал, уверенно, как о чём-то решённом. И то, как она ушла — с пульсирующей, ноющей пустотой между ног, которую нельзя было заполнить ничем, кроме него. Она ворочалась. Сжимала бёдра. Переворачивала подушку, потому что та становилась слишком горячей. Пару раз её рука скользнула вниз — и замерла, не дойдя до края трусиков. Не потому, что он запретил. А потому, что её собственная ладонь казалась чужой. Недостаточной. Она хотела его. Только его. И от этого осознания хотелось кричать. Утром она открыла ящик с бельём. Чёрное кружево — лифчик с глубоким вырезом, трусики-бразилиана, почти ничего не скрывающие. Она купила это месяц назад, в каком-то приступе безумия, и ни разу не надела. Сегодня был тот самый день. Она натянула кружево на ещё влажное после душа тело и весь день ходила по своим делам, чувствуя, как тонкая ткань трётся о соски при каждом шаге, как трусики липнут к коже. К вечеру она уже была готова — мокрая, возбуждённая, дрожащая от одной мысли о том, что сейчас будет. Она не стала надевать плащ. Только лёгкое пальто, которое не скрывало фигуру, и туфли на каблуках. Он всё равно увидит её через несколько минут. Какая разница, что на ней сверху? На улице было тихо. Сектор С-161 редко бывал тихим — обычно где-то лаяли собаки, гремели выстрелы с внешней стены, гудели генераторы, перекрикивались соседи. Но сегодня мир словно замер. Только ветер шумел в кронах редких деревьев, да её собственные шаги отдавались от стен домов. Она шла быстро, почти бежала, хотя никто её не подгонял. Каблуки стучали по растрескавшемуся асфальту, разбивая лужи с дождевой водой. В витрине закрытого магазина она мельком увидела своё отражение — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с безумным блеском в глазах, — и отвернулась. Она ненавидела себя за эту спешку. За то, что считала часы до вечера. За то, что выбрала самое красивое бельё. За то, что её сердце колотилось где-то в горле, когда она подходила к его дому. Но ничего не могла с собой поделать. Он сказал «приходи завтра» — и она пришла. Как собачка, которую позвали. И ненавидела себя. И хотела его. И эти два чувства сплелись в один тугой, горячий узел где-то глубоко внизу живота. В его окнах горел свет. Тёплый, жёлтый — не алый, не багровый, а обычный, почти домашний. Это было странно. Она привыкла видеть его в Красной комнате, в окружении теней и алых отблесков, а теперь где-то там, за этими окнами, он просто жил. Пил виски. Читал. Работал. И ждал её. Она подошла к двери. Тяжёлой, стальной, с глазком на уровне лба. Той самой, перед которой стояла уже столько раз. Прижала ладонь к груди — туда, где бешено колотилось сердце, — и почувствовала, как кружево лифчика впитывает влагу с её вспотевшей кожи. Пальцы дрожали, когда она поднимала руку для стука. Она видела эту дрожь, эти побелевшие костяшки, эти короткие ногти без маникюра. Интересно, когда-нибудь они перестанут дрожать? Или каждый раз, когда она приходит к нему, её тело будет предавать её вот так — мелкой, неконтролируемой дрожью? Она постучала. Три коротких удара. Прошло несколько секунд — она слышала, как внутри, в глубине дома, затихают шаги. Как он подходит к двери. Как замирает на мгновение — может быть, смотрит в глазок, разглядывая её. Щелчок замка. Дверь открылась. Ксандр стоял на пороге. Тёмная рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая ключицы и начало груди. Рукава закатаны до локтей — она видела его предплечья, жилистые, с выступающими венами, с тёмными волосками, убегающими к запястью. В одной руке он держал бокал с виски, и янтарная жидкость лениво колыхалась от его дыхания. Никакой чашки с кофе, как в прошлый раз. Никаких бумаг. Он был свободен. Он ждал её. Его взгляд скользнул по ней — от лица к пальто, от пальто к туфлям, от туфель обратно к глазам. Не быстро, не оценивающе — скорее изучающе. Так смотрят на картину, которую уже видели, но каждый раз находят в ней что-то новое. — Вовремя, — сказал он. И посторонился, пропуская её внутрь. Она шагнула через порог, и её плечо почти коснулось его груди. От него пахло виски и кожей. И ещё чем-то пряным — тем самым запахом, который она узнавала из тысячи, который заставлял её ноздри чуть расширяться, а зрачки — темнеть. Дверь за её спиной закрылась. Щелчок замка прозвучал негромко, но в тишине прихожей он показался оглушительным. Райна вздрогнула — не от неожиданности, а от того, что этот звук означал. Он закрыл дверь. Теперь она здесь. Теперь всё начнётся. В гостиной было темно — ни одной зажжённой лампы, только отблески уличных фонарей пробивались сквозь шторы и рисовали на полу длинные жёлтые полосы. Дверь в Красную комнату была приоткрыта. Оттуда сочился алый свет — густой, плотный, как расплавленный рубин, — и в нём плавали пылинки, медленно кружась в невидимых потоках воздуха. Она засмотрелась на этот танец пыли — и на секунду ей показалось, что комната дышит. — Сними пальто, — сказал он за её спиной. Она расстегнула пуговицы. Пальто упало на пол — она не стала его поднимать. Осталась стоять посреди гостиной в чёрном кружеве. Ксандр обошёл её, встал напротив. Его взгляд прошёлся по ней — от лица к груди, от груди к животу, от живота к бёдрам, — и задержался на трусиках. На том, как тонкая ткань обтягивает её, как влажное пятно уже расползается по кружеву, темнея на глазах. — Чёрное, — сказал он. — Мне нравится. Она почувствовала, как щёки заливает румянец. Он не говорил ей раздеваться полностью. Не говорил ничего про Красную комнату. Просто стоял и смотрел, и в его глазах горело что-то тёмное. Предвкушающее. Его палец коснулся бретельки лифчика — не сдвинул, просто провёл по ней, от плеча к краю чашечки, и она почувствовала это прикосновение всей кожей. — Иди, — он кивнул в сторону багровой двери. — Я сейчас. Она пошла. Каблуки стучали по коридору, и каждый шаг отдавался где-то в солнечном сплетении. Толкнула дверь и замерла на пороге. Красная комната изменилась. Кресло было отодвинуто к стене. В центре, прямо под багровой лампой, стояла конструкция, которую Райна раньше не видела. Широкая скамья, обитая чёрной кожей, на невысоких металлических ножках. Ни спинки, ни подлокотников — только гладкая поверхность, чуть приподнятая над полом. По бокам — кожаные ремни с металлическими пряжками: два у изголовья, два у изножья. Конструкция выглядела пугающе — не тюремно, а скорее как медицинский стол, но с той особой мрачной элегантностью, которая была свойственна всему в этой комнате. Кожа была матовой, слегка потёртой — значит, не новая, значит, ей уже пользовались. От этой мысли у Райны внутри что-то сжалось. Рядом, на низком столике у изголовья, стоял металлический поднос. На нём — стакан с кубиками льда. Они уже начали подтаивать, и по стеклу стекали капли воды, собираясь в маленькую лужицу у основания. Капли падали — размеренно, монотонно, — и этот звук был единственным в тишине. Шаги за спиной. Дверь закрылась. Щелчок замка — негромкий, сухой, окончательный. — Нравится? — спросил он. Она не нашлась, что ответить. Его пальцы коснулись её плеча — легко, почти невесомо. — Я подумал, что нам нужно что-то более удобное, — сказал он, проходя мимо неё в комнату. Его рука скользнула по чёрной коже скамьи. — Кресло хорошо для коротких встреч. Но сегодня, Райна... сегодня мы никуда не будем торопиться. Он повернулся к ней. В алом свете его лицо казалось вырезанным из теней: острые скулы, тёмные глаза, лёгкий изгиб губ. — Иди сюда, — сказал он. Она сделала шаг. Ещё один. Оказалась прямо перед ним — так близко, что чувствовала жар его тела, чувствовала его запах. Он протянул руку. Его пальцы скользнули по её плечу, зацепили бретельку лифчика и медленно стянули её вниз. Сначала левую. Ткань скользнула по коже — прохладная, гладкая, — и упала с плеча. Потом правую. Лифчик ослаб, открывая грудь. Соски уже были твёрдыми — она чувствовала, как воздух касается их, как они напрягаются под его взглядом. Он не торопился. Его пальцы прошлись по краю кружева, задержались на крючке между лопатками. Расстегнул. Лифчик упал на пол — чёрное кружево на сером камне. Теперь она стояла перед ним обнажённой до пояса. Его ладони легли на её талию. Спустились ниже — к бёдрам, к краю трусиков. Он зацепил резинку большими пальцами и потянул вниз. Медленно. Ткань скользила по её ногам, цепляясь за влажную кожу. Он опустился на одно колено — она смотрела на него сверху вниз, на его затылок, на его плечи, — и стянул трусики до щиколоток. Она переступила через них, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой плоти. Он поднялся. Его взгляд прошёлся по ней — от лица к груди, от груди к животу, от живота к бёдрам, туда, где уже блестела влага на внутренней стороне бёдер. — Хорошо, — сказал он. — Теперь ложись. На спину. Руки над головой. Она легла. Кожа скамьи была прохладной, но быстро нагрелась от её тела. Она вытянула руки вверх, чувствуя, как подушечки пальцев касаются холодного металла изголовья. Ксандр взял её левое запястье — его пальцы были тёплыми и сухими — и обхватил ремнём. Не туго, но надёжно. Пряжка щёлкнула — звук резкий, металлический. Правое запястье. Пряжка снова щёлкнула. Она попыталась пошевелить руками — ремни держали крепко, не давая даже согнуть локти. Он перешёл к изножью. Его пальцы сомкнулись на её левой лодыжке, приподняли ногу и зафиксировали ремнём. Потом правую. Теперь её ноги были разведены в стороны — не больно, но беспомощно. Она чувствовала, как воздух касается её там — прохладный, дразнящий, — и не могла сжать бёдра, не могла прикрыться. Только лежать и чувствовать. Ксандр выпрямился и посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Его взгляд скользил по ней — по лицу, по шее, по груди, по животу, по раскрытым бёдрам, по влажным складкам, которые сейчас были полностью открыты ему. Она чувствовала себя выставленной напоказ — не просто голой, а препарированной, разобранной на детали. — Вчера я сказал прийти, — произнёс он наконец. Голос был низким, вкрадчивым. — Ты пришла. Хорошая девочка. Она сглотнула. Его похвала обжигала сильнее, чем любой стыд. Он достал из кармана чёрную шёлковую ленту. Провёл ею по её щеке — мягко, дразняще, — и склонился над лицом. — Сегодня ты не будешь видеть, — сказал он, завязывая ленту на её глазах. Узел на затылке — не тугой, но плотный, надёжный. — Только чувствовать. Мир исчез. В темноте она осталась одна — и одновременно была более обнажённой, чем когда-либо. Без зрения каждое прикосновение становилось острее в десять раз. Она слышала, как потрескивает лёд в стакане, как шуршит ткань его рубашки при каждом движении. Чувствовала его запах — виски, кожа, что-то пряное — так отчётливо, словно он стоял вплотную. Ощущала, как воздух касается её сосков, её живота, её мокрых складок. Каждое дуновение было как прикосновение — лёгкое, дразнящее, невыносимо нежное. Звякнул стакан. Лёд. — Сегодня, Райна, будет горячо и холодно, — раздался его голос откуда-то слева. — Попробуем и то, и другое. Шаги — он подошёл ближе. Его присутствие где-то справа. А потом — холод. Резкий, обжигающий. Кубик льда коснулся шеи и медленно пополз вниз. Она втянула воздух сквозь зубы. Холод был пронзительным, почти невыносимым. Кубик скользнул к ямочке между ключицами, где кожа тонкая, как бумага, где под ней бьётся пульс — частый, испуганный, восторженный. Он вёл лёд медленно, смакуя каждую секунду, каждую мурашку, каждую судорожную дрожь. Вода, таявшая с кубика, стекала по шее ледяными дорожками, собиралась в ложбинке между ключицами, переливалась через край и ползла дальше — за уши, в волосы, на плечи. Она чувствовала, как намокают пряди у висков, как холодные струйки ползут по коже головы, и от этого почему-то становилось ещё горячее между ног. Повязка на глазах превратила мир в темноту. Ни лиц, ни теней, ни предупреждений. Только холод, возникающий из ниоткуда. Только его дыхание — ровное, спокойное. Только звук тающего льда в стакане — тонкий, хрупкий, как бьющееся стекло. Слух обострился до предела: она слышала, как он переступает с ноги на ногу, как ткань рубашки шуршит при движении, как ставит стакан на металлический поднос — звук резкий, тонкий, отозвавшийся в зубах. Кубик двинулся влево. По ключице. К плечу. Он не торопился — вёл лёд так, словно рисовал на коже невидимый узор. Каждая линия этого узора отдавалась дрожью в позвоночнике. Кожа покрылась мурашками. Соски напряглись ещё до того, как он к ним прикоснулся, — тело знало, что будет дальше. И боялось. И хотело. Лёд коснулся левой груди. Стон вырвался низкий, гортанный — раньше, чем Райна успела себя остановить. Кубик обвёл сосок по кругу. Медленно. Раз. Второй. Третий. Холод проникал глубоко, до самого основания, и сосок сжимался, твердел, становился болезненно чувствительным — таким, что каждое движение льда отдавалось острой вспышкой в клиторе. Она чувствовала, как он пульсирует там, внизу, — каждый удар сердца, каждый спазм. Ремни на запястьях натянулись — Райна пыталась сжать руки в кулаки, справиться с ощущениями, но ремни держали. — Тише, — раздался его голос. Низкий. Вкрадчивый. Прозвучал откуда-то слева — она не ожидала, вздрогнула. — Ты напряжена. Расслабься. Расслабиться. Когда тело — сплошной оголённый нерв. Когда между ног уже мокро и горячо. Когда ремни держат так, что не пошевелиться, не сжать бёдра, не уйти от холода. Райна попыталась выдохнуть, отпустить напряжение в плечах — и в этот момент лёд коснулся правого соска — без предупреждения, сразу. Райна дёрнулась, ремни натянулись до предела. Он не стал обводить по кругу, как в первый раз, — просто прижал кубик плашмя, всей поверхностью, и держал. Холод обжёг, проник внутрь, скрутил сосок в тугую, твёрдую точку. Она застонала громче — не смогла сдержать. Где-то внизу, между ног, всё сжалось и запульсировало в унисон с сердцем. А потом лёд исчез. Пауза. Долгая. Тягучая. Только звук дыхания — частое, рваное, с присвистом. Только стук сердца в ушах. Только холод, который медленно сменялся теплом на коже, но не уходил до конца — соски всё ещё горели, всё ещё пульсировали, всё ещё требовали. Он отошёл. Ксандр не говорил ни слова — и эта тишина была страшнее любого приказа. Она не знала, что будет дальше. Не знала, где он сейчас. Не знала, коснётся ли снова через секунду или заставит ждать целую вечность. А потом горячее дыхание коснулось левого соска. Райна вскрикнула. Контраст был оглушительным. Холодная, онемевшая кожа — и вдруг горячее, влажное, живое прикосновение. Тело выгнулось в ремнях. Его язык обвёл сосок — сначала плоско, широко, прогревая всю поверхность разом, — и по телу разлилось тепло. Не просто тепло — спасение. Как будто он снимал холод, который сам же и причинил. Как будто он был единственным, кто мог согреть. Она чувствовала, как оттаивает кожа, как возвращается чувствительность — уже не ледяная, а обжигающая, живая. Его губы сомкнулись вокруг соска. Он втянул его в рот — мягко, но настойчиво, — и язык заработал безостановочно: обводил по кругу, прижимался к кончику, скользил по ареоле, ощупывая каждую микроскопическую неровность. Каждое движение отдавалось в клиторе — остро, сладко, невыносимо. Бёдра дёрнулись в ремнях. Пальцы сжались в кулаки над головой. Она стонала — громко, не сдерживаясь, — и собственный голос казался чужим: низким, хриплым, почти животным. Ксандр перешёл на правый сосок. Пальцы в это время гладили левый — тёплые, сухие, чуть шершавые, — и от двойного прикосновения кружилась голова. А потом — без предупреждения — кубик льда вернулся на левый сосок, пока язык работал на правом. Райна закричала. Тело заметалось в ремнях — она не понимала, чего хочет: отдёрнуться или податься навстречу. Холод и жар одновременно. Боль и наслаждение. Невозможно разделить — сплелись в один тугой узел где-то внизу живота. — Вот так, — выдохнул он в её кожу. — Так остро. Мне нравится. Его губы двинулись ниже. По груди. По рёбрам. Язык скользил по каждой ложбинке между костями — она и не знала, что там может быть так чувствительно. Он целовал живот — влажно, горячо, — задерживаясь в особо чувствительных местах, там, где кожа была тонкой и нежной. Райна чувствовала его язык на своём пупке, на нижней части живота. Лёд вернулся. Прижался к животу — прямо под пупком. Мышцы сократились судорогой. Кубик скользнул ниже — к лобку. И замер. Холод проникал сквозь кожу. Капля ледяной воды сорвалась и упала прямо на клитор. Вскрикнув, Райна дёрнулась так, что скамья скрипнула. — Чувствительная, — заметил он. В голосе — довольная усмешка. Кубик скользнул по внутренней стороне бедра — медленно, мучительно медленно. Туда, где кожа уже была влажной. Холод впился в разгорячённую плоть, как сотня крошечных игл. Мышцы свело судорогой. А потом горячий язык накрыл второе бедро. Контраст ударил под дых. Лёд прошёлся вверх, к самому паху, и замер в миллиметре от раскрытых, пульсирующих складок. Холод пульсировал так близко от плоти, что она чувствовала его каждой клеткой, но недостаточно, чтобы привыкнуть. Бёдра мелко дрожали, натягивая ремни. Влага текла по коже, и капли смазки стекали вниз, к ложбинке между ягодиц. Ксандр прижал лёд прямо к клитору. Мир вспыхнул белым. Резкий, пронзительный холод ударил в самую чувствительную точку — как электрический разряд, как игла, как ожог. Тело выгнулось дугой, бёдра задрожали, пытаясь сомкнуться — бесполезно. Ремни держали. Она была раскрыта, беззащитна. Кричала — громко, отчаянно, — и не могла остановиться. Кубик таял. Ледяная вода стекала по горячим складкам, смешиваясь с обильной смазкой, и это было невыносимо остро — слишком остро, слишком стыдно, слишком прекрасно. — Тише. Дыши. Вдох. Выдох. Лёд таял, становясь всё меньше, пока не исчез совсем. Клитор всё ещё пульсировал — каждый удар сердца отдавался между ног. Острота ушла, но осталось томление — глубокое, ноющее, требовательное. Пустота внутри сжималась, требуя заполнения. Она услышала, как он опустился на колени у изножья скамьи — между её разведённых ног. Его дыхание коснулось внутренней стороны бедра. Губы прошлись по коже — от колена вверх, собирая влагу. Медленно. Дразняще. Ксандр целовал её — сначала одно бедро, потом другое, — намеренно обходя то место, где она хотела его больше всего. Его дыхание касалось складок — горячее, частое, — но он не торопился. Провёл языком по ложбинке между бедром и пахом. Обвёл губами край складок, не касаясь клитора. Райна стонала, дрожала, подавалась бёдрами навстречу — но он отстранялся каждый раз, когда она была готова. И только когда с губ уже срывались одни лишь всхлипы и мольбы, когда она перестала дышать ровно, — он наконец коснулся клитора языком. Контраст снова ударил по нервам: после ледяного холода язык казался обжигающим. Он обвёл клитор по кругу. Раз. Другой. Третий. Медленно. Тщательно. Пальцы раздвинули складки, открывая полностью, и язык скользнул глубже — к входу, туда, где она была самой мокрой. Вошёл языком — мягко, глубоко. Она чувствовала, как его язык двигается внутри, как собирает влагу, как пьёт её, — и от этого ощущения, от его власти, от его контроля накрывало с головой. Внутри начало закручиваться знакомое, тугое, горячее напряжение. Мышцы сжимались вокруг его языка, клитор пульсировал под его губами, дыхание перехватывало. Оргазм уже подступал — близко, очень близко, почти на расстоянии одного движения. Ещё чуть-чуть — и она сорвётся. Ещё секунда... Он остановился. Убрал язык. Убрал пальцы. Она осталась распахнутой, пустой. Всхлипнула — громко, отчаянно. — Рано. — Сказал Ксандр. Он дал ей отдышаться — несколько секунд, не больше. Она слышала, как он вытирает пальцы о полотенце. Тело всё ещё дрожало. Внутри всё сжималось от неудовлетворённого желания. В темноте каждый звук казался громче, каждое прикосновение — глубже. Она не знала, где он сейчас, и эта неизвестность сводила с ума. А потом кубик коснулся внутренней стороны правого бедра — и одновременно горячий язык прижался к левому. Холод и жар ударили одновременно — с двух сторон, слишком близко, слишком сильно. Лёд полз вверх по правому бедру, обжигая кожу, а горячий язык Ксандра двигался по левому — влажный, настойчивый, почти жадный. Тело разрывалось между двумя ощущениями. Голова кружилась, дыхание сбивалось. — Пожалуйста... Он не ответил. Вместо этого его пальцы вошли внутрь — сразу два, глубоко, до основания. Она застонала — громко, пошло. Лёд в это время прижался к животу, язык обводил пупок, пальцы двигались внутри — три точки одновременно. Стенки сжимались вокруг пальцев — тесно, горячо, жадно. Большой палец лёг на клитор и начал выписывать круги. Оргазм снова подбирался — на этот раз быстрее, острее, неумолимее. Она уже чувствовала его приближение: мышцы начинали дрожать, дыхание сбивалось, внутри всё сжималось, пульсировало. Ещё немного... Ксандр резко отстранился. Пальцы выскользнули из неё с мокрым, чавкающим звуком. Но вместо того, чтобы дать ей отдышаться, он прижал кубик льда прямо к клитору — сильно, плотно, безжалостно. С её губ сорвался крик. Резкий, пронзительный холод ударил в самую чувствительную точку в тот момент, когда она уже была на пике. Оргазм сорвался — резко, болезненно, унизительно. Тело выгнулось дугой в ремнях, бёдра задрожали. Лёд таял на клиторе, ледяная вода стекала по горячим складкам, смешиваясь с её смазкой, и от этого ощущения она почти рыдала. — Нет! Пожалуйста... я была так близко... — её голос сорвался. — Знаю, — сказал он спокойно. — Именно поэтому. Она всхлипнула. Слёзы потекли по щекам — впервые за этот вечер. Он не дал ей отдышаться. Лёд сразу прижался к левой груди. Язык накрыл правую. Пальцы снова вошли внутрь — быстрее, глубже, жёстче. Большой палец тёр клитор — быстро, настойчиво, безжалостно. — Да... да... вот так... я сейчас... Оргазм снова был там — прямо у края. Всё сжималось внутри, мышцы сокращались вокруг пальцев, клитор пульсировал в такт сердцу. Ещё секунда. Ещё одно движение. Ещё... Пальцы резко вышли с влажным, пошлым звуком — таким громким в тишине комнаты, что Райна вздрогнула. Оргазм, уже стоявший у самого края, начал отступать — мучительно медленно, оставляя после себя жгучую, ноющую пустоту. Она закричала — громко, отчаянно, почти рыдая. Тело выгнулось дугой в ремнях так сильно, что кожа на запястьях и лодыжках обожгло. Бёдра дрожали, клитор пульсировал так яростно, что каждая секунда без прикосновения была настоящей пыткой. — Нет! Пожалуйста... я умоляю... — голос сорвался на всхлип. Тело продолжало дёргаться в ремнях, бёдра пытались сомкнуться, но не могли. Она была полностью раскрыта, полностью беспомощна — и он оставил её на этом краю. Ксандр молчал. Долго. Смотрел на неё сверху вниз — спокойно. Она не видела его лица, но чувствовала его тяжёлый, оценивающий, ничего не упускающий взгляд. — Проси меня, — сказал Ксандр тихо. — Скажи, чего ты хочешь. Чётко и громко. Она разомкнула губы — и снова сомкнула. Слова были там, в голове, — «трахни меня», «дай мне кончить», «трогай мой клитор», «войди в меня», — но язык отказывался их произносить. Губы дрожали. Щёки горели. — Я... пожалуйста... разреши... я не могу... Он выдохнул. В голосе прозвучало лёгкое разочарование — и оно было страшнее любого гнева. — Жаль, что ты не можешь сказать это вслух. — Его пальцы коснулись её подбородка, приподняли лицо. — Значит, сегодня ты не кончишь. — Нет... — всхлипнула она. — Пожалуйста... я сделаю что угодно... — В следующий раз, — перебил он, и голос стал жёстче, — ты научишься просить. Или будешь уходить ни с чем. Снова и снова. Поняла? — Да, — выдохнула она сквозь слёзы. — Умница. Повязка соскользнула с глаз. Алый свет ударил по зрачкам — яркий, резкий после темноты. Она зажмурилась. Когда открыла глаза, он уже расстёгивал ремни. Сначала лодыжки — кожа под ними горела, розовые полосы от пряжек. Потом запястья. Его пальцы были осторожными — он не дёргал, не торопился. Когда последний ремень упал, он помог ей сесть. Ладонь легла на затылок — тёплая, тяжёлая — и притянула голову к плечу. Она дрожала. Тело всё ещё горело. Клитор пульсировал. Между ног было мокро и горячо. Она не кончила — и теперь это будет жить в ней, пульсировать, напоминать о себе при каждом движении. Его пальцы перебирали влажные пряди. Ксандр гладил её по волосам и молчал. Он был спокоен. Он был в порядке. А она — разбита, разобрана на части, и он был единственным, кто мог собрать её обратно. И единственным, кто разбил. — Ты хорошо старалась, — сказал он наконец. Голос низкий, грудной, но уже ровный. — Почти. Большой палец прошёлся по нижней губе — легко, едва касаясь. — В следующий раз ты скажешь мне. Чего ты хочешь. Поняла? — Да. Он поцеловал её в висок — легко, почти невесомо. Губы сухие и тёплые. Она закрыла глаза — и на секунду позволила себе забыть обо всём. О стыде. О голоде. О пульсирующей пустоте между ног. Только его губы на виске. Только его рука на затылке. — А теперь одевайся. Райна подобрала бельё с пола. Трусики — мокрые насквозь, влажное кружево неприятно прилипло к коже. Лифчик — путала крючки, пальцы не слушались. Пальто перекинула через руку. У двери обернулась. Он стоял посреди комнаты, в алом свете. Брюки натянуты в паху — всё ещё возбуждён. Так и не кончил. Три раза доводил до грани — и ни разу не позволил себе ничего. — Когда придёшь домой, — сказал он, и голос обрёл металлический оттенок, — не смей прикасаться к себе. Ни пальцем. Ни игрушкой. Ни под душем. Даже через одежду. Даже думать об этом не смей. Я узнаю, если ты нарушишь. И тогда в следующий раз ты пожалеешь, что вообще переступила порог этой комнаты. Поняла? — Да. — Умница. Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. В коридоре она прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Бетон холодил разгорячённую кожу. Тело всё ещё дрожало. Внутри — ноющая, требовательная пустота, которую он мог бы заполнить одним движением, но не стал. Она не кончила. И дома — даже дома — не могла облегчить эту боль. Потому что он запретил.