Пингвины +1

Я вошла в прихожую, едва переставляя ноги. Свет в коридоре не горел, только холодное сияние экрана телефона Адель выхватывало её лицо из темноты. Она бросила ключи на тумбочку, звонкий металл отозвался в моей голове кувалдой. — Раздевайся, — бросила она через плечо, направляясь в ванную. Это не была просьба. Я медленно стянула худи, шипя от боли, когда ткань зацепила разбитый нос. В ванной зашумела вода. Адель стояла у раковины, сосредоточенно перебирая флаконы и бинты. Когда я вошла, она обернулась, и её взгляд снова стал этим пугающим рентгеном. — Сядь, — она указала на закрытую крышку унитаза. Я подчинилась. Адель смочила ватный диск антисептиком и прижала его к моей скуле. Я дернулась, но она жестко перехватила мой затылок, запуская пальцы в волосы. — Терпи, — прошептала она, наклоняясь так близко, что я видела расширенные зрачки. — Это ведь ты у нас мастер острых ощущений. Тебе ли жаловаться на жжение? Она начала методично стирать кровь с моего лица. Каждый раз, когда диск касался раны, Адель едва заметно улыбалась — не злобно, а как-то почти любовно, смакуя момент моей беспомощности. — Саша прислала мне это видео пять раз, — Адель перешла к моему носу, её голос стал тихим и вкрадчивым. — Она думала, я испугаюсь. А я смотрела, как ты падаешь, и думала: «Наконец-то она замолчала». Наконец-то ты перестала строить из себя ту, кому никто не нужен. Она сменила диск и прижала его к моей разбитой губе. Боль прошила всё тело, я инстинктивно вцепилась в её колени. — Видишь? Тебе всё-таки нужны чужие руки, Лея. Тебе нужно, чтобы кто-то вытирал твою кровь. И я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Каждый раз, когда ты захочешь снова открыть рот на сцене или в школе, вспоминай, как ты сидишь здесь, у моих ног, и как я единственная, кто не выкинул тебя после этого позора. Она закончила, но не отстранилась. Наоборот, она провела ладонью по моей шее, заставляя меня смотреть только на неё. — Я не злюсь на Сашу, — Адель почти коснулась моих губ своими. — Она просто помогла мне приручить тебя.Ты не пойдешь в школу завтра. Ты останешься здесь. Я скажу маме и Гоше, что ты неудачно упала со скейта. И ты подтвердишь каждое моё слово. Поняла? Я смотрела в её глаза и понимала, что эта «забота» — самая дорогая плата, которую я когда-либо вносила. Но когда она прижала меня к себе, пряча моё разбитое лицо на своей груди, я не нашла в себе сил оттолкнуть её. — Поняла, — глухо отозвалась я, закрывая глаза. — Умница, — Адель улыбнулась.  Я сидела на краю кровати, чувствуя, как холод от пакета со льдом постепенно притупляет острую боль, оставляя лишь тяжелую пульсацию в переносице. Она не уходила, продолжая сидеть на полу у моих ног, и это молчание между нами было густым. — Ты сумасшедшая, — тихо повторила она, забирая холодный пакет из моих рук и откладывая его на тумбочку. Адель поднялась и села рядом, так близко, что я чувствовала жар, исходящий от её кожи. Её ладонь легла мне на затылок, пальцы мягко запутались в волосах, заставляя меня невольно податься навстречу этому жесту. Она смотрела на мои губы — разбитые, припухшие, со следами запекшейся крови, которую она только что так бережно стирала. — Тебе ведь больно, — прошептала она, и в её глазах мелькнуло то самое странное сочетание вины и неосознанного восторга. — Но ты всё равно смотришь на меня так, будто это я тебя спасла, а не подставила. Она наклонилась, сокращая последние сантиметры между нами. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий момент. Адель коснулась моих губ своими едва ощутимо, невесомо, словно проверяя, насколько далеко ей позволено зайти. Поцелуй был соленым от крови и горьким от ментоловых сигарет, которые она курила у подъезда. Когда она чуть сильнее прижала свои губы к моим, я невольно вскрикнула от резкой вспышки в разбитой губе, но не отстранилась. Наоборот, я вцепилась пальцами в её кожанку, притягивая Адель ближе. Она ответила на этот жест с какой-то жадной нежностью. Её поцелуй становился глубже, увереннее, подчиняя себе мой рваный ритм дыхания. Когда она наконец отстранилась, её зрачки были расширены, а на нижней губе остался крошечный мазок моей крови. Она медленно слизнула его, не сводя с меня потемневших глаз. — Теперь ты точно никуда не уйдешь, — выдохнула она мне в самые губы. Резкий, бьющий в самый мозг запах ацетона заставил меня судорожно вдонуть и распахнуть глаза. Потолок медпункта был ослепительно белым. Я лежала на жесткой кушетке, в носу невыносимо свербело, а лицо горело так, будто его приложили к раскаленной плите. — Очнулась! Слава богу, очнулась, — голос Кати дрожал где-то совсем рядом. Я с трудом сфокусировала взгляд. Катя сидела на табуретке, вцепившись пальцами в край моей рубашки, её глаза были красными от слез. Рядом с ней, прислонившись к шкафу с медикаментами, стоял наш одноклассник из 10 «В» — Миша, тот самый, что всегда сидел на задней парте и рисовал на партах. Он выглядел необычно серьезным и всё еще сжимал в руках мою испачканную в грязи и крови кофту. — Лежи спокойно, не дергайся, — строго прикрикнула медсестра, убирая ватку с нашатырем. — Нос я тебе затампонировала, но подозрение на перелом никуда не делось. Сейчас приедет твой брат и отвезет домой.Дам тебе справку на два дня, чтобы пришла в себя. Я попыталась коснуться лица, но рука была словно свинцовая. В голове обрывками всплывали кадры: двор за школой, тени Сашиных парней, хруст хряща и холодный гравий под щекой. — Адель... — прохрипела я, пытаясь осознать, где кончается реальность и начинается мой бред. — Где она? Она была здесь? Катя переглянулась с одноклассником и тяжело вздохнула, прикусив губу. — Лея, какая Адель? Мы нашли тебя за школой минут десять назад, — тихо сказала она. — Ты была в глубоком обмороке. Адель уехала с Сашей на сразу после уроков, их вся школа видела. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке ползет колючая слеза. Значит, не было никакой набережной, не было двух часов ночи и той странной, ядовитой нежности в прихожей. Был только удар в лицо и тишина. Весь этот сценарий с заботой Адели был лишь защитной реакцией моего мозга, пытавшегося спрятаться от осознания того, что меня просто бросили лежать в грязи, пока она уезжала с той, кто заказал это избиение. — Она даже не оглянулась, да? — спросила я, глядя в потолок. Катя промолчала, только крепче сжала мою руку.  А Миша осторожно накрыл меня кофтой и тихо произнес: — Забей. Мы всё видели.Они отправили видео всем старшим классам. Завтра всё будет по-другому, Лея. Двери медпункта распахнулись с такой силой, что пластиковая ручка едва не осталась в руках у вошедшего. Это был Гоша.Сейчас его лицо не выражало ничего, кроме глухой, закипающей ярости. Он не стал размениваться на приветствия. Окинув взглядом Катю и притихшего одноклассника, он шагнул к кушетке. Когда Гоша увидел мой нос, который превратился в багровое месиво, его кулаки сжались так, что хрустнули суставы. — Кто? — коротко бросил он, и от этого звука медсестра испуганно отступила к шкафу с бинтами. — Гош, там скорая... — начала была Катя, но он перебил её, даже не повернув головы. — Я сам отвезу её в больницу. Он наклонился ко мне и осторожно, почти невесомо, коснулся моего плеча. — Ну ты и дала дёру, мелкая, — хрипло произнес он, и я увидела, как у него дернулся глаз. — Думала, я не узнаю, что за видео гуляет по школе? Он подхватил меня на руки, как будто я ничего не весила. Мы вышли в коридор, и я слышала, как его тяжелые кроссовки ритмично бьют по линолеуму. На улице он усадил меня в свою машину, которую вечно ковырял во дворе. — Лех, — он завел мотор, и машина задрожала от низкого гула. — Маме я сказал, что ты задержишься у Кати. Пока она ничего не знает. Но насчет Адель... Он на секунду замолчал, глядя на то то, как дрожат мои руки под одеялом. — Я видел, как она садилась в машину к этой Гастелло. Она всё видела и просто уехала. Так что теперь забудь про неё. Дома я переставлю твою раскладушку в свою комнату. Будешь спать там, пока эта... «принцесса» не съедет. Он резко переключил передачу, и машина рванула с места. — И не вздумай реветь, — добавил он, не глядя на меня, хотя я видела, как он сам до боли сжимает руль.  — Ты сегодня сделала то, на что у половины школы духу не хватило. А нос... нос мы починим. И тем уродам, кто это сделал, я его тоже поправлю. Обещаю. ………………. Мы зашли в приемный покой, и запах хлорки тут же ударил в нос, окончательно вытесняя остатки моих галлюцинаций. Гоша придерживал меня за плечо, ведя мимо очереди, как будто я была особо ценным, но слегка помятым грузом. — Так, Лёха, сиди тут и не отсвечивай своим новым профилем, я пойду договорюсь, — он усадил меня на жесткое пластиковое кресло и направился к окошку регистратуры. Я откинула голову на холодную стену. Перед глазами всё еще всплывало лицо Адель, но теперь не то нежное из моего сна, а то, реальное — уткнувшееся в экран телефона на школьной парковке. — Слышь, пострадавшая, — Гоша вернулся через пару минут, вертя в руках какой-то квиток. — Сказали, сейчас примут. Ты только это... когда врач спросит, не ори про избиение.Упала со скейта. На бордюр. Поняла? — Поняла я, Гош, не тупая, — прохрипела я, пытаясь поправить сползающую салфетку. — Просто... обидно как-то. Я думала, мы реально семья. Ну, почти. Гоша сел рядом и на мгновение притих. Он покрутил в руках мой скейт, рассматривая глубокую царапину на деке. — Семья — это те, кто сейчас в очереди в травмпункт с тобой торчит, — негромко сказал он, и в его голосе не было привычного стеба. — А те, кто уезжают к богатой подружке, когда тебя в асфальт закатывают... это просто соседи по жилплощади. Временно. Я посмотрела на его огромные кроссовки, на свои испачканные джинсы и вдруг почувствовала, что он прав. Все мои попытки достучаться до Адель, все эти стендапы и провокации, была просто попытка втиснуться в чужую, глянцевую жизнь. А настоящая жизнь она вот здесь: с разбитым носом, в вонючей больнице, но с братом, который ради тебя готов переставить шкаф в своей берлоге. — Слушай, — я толкнула его плечом. — А в приставку на что играть будем? Если я выиграю, ты неделю мои носки стираешь. Гоша хохотнул, и этот звук в тихом коридоре больницы показался мне самым живым. — Мечтай больше, Лёха! С твоим-то сотрясом ты сейчас даже по кнопкам не попадешь. Играем на то, кто идет за добавкой мороженого. — Идет! — я наконец-то смогла улыбнуться, хоть это и стоило мне новой вспышки боли. В этот момент дверь кабинета открылась, и сонный врач крикнул мою фамилию. Я поднялась, опираясь на руку Гоши, и вошла внутрь. Боль всё еще была со мной, но страха больше не было. Мы подъехали к дому, когда уличные фонари уже начали гаснуть в предрассветных сумерках. Гоша заглушил мотор, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя. Мой нос был заклеен массивным пластырем, а голова казалась тяжелым чугунным шаром, но, по крайней мере, врач в травме сказал, что жить буду. — Так, Лёха, — Гоша выбрался из машины и открыл мою дверь. — Заходим тихо. Маман, если проснулась, я беру на себя. Ты идёшь пулей в мою комнату. — Гош, я сама дойду, — прохрипела я, пытаясь выбраться из сиденья. Ноги всё еще были ватными. — Ага, дойдешь ты, как же, — он привычно подставил плечо. — Держись давай, «звезда». Мы прокрались в подъезд и поднялись на этаж. Когда ключ повернулся в замке, сердце у меня ушло в пятки. В прихожей горел тусклый свет. На обувной полке стояли безупречные белые кроссовки Адель. Она была дома. — Кто это? — из кухни вышла мама, кутаясь в халат. Её лицо мгновенно осунулось, когда она увидела нас.  — Гоша? Лея?! Что с лицом? — Мам, спокойно, — Гоша тут же выставил руку вперед, заслоняя меня собой. — Шла, споткнулась, скейт подвел. Ты же знаешь, какой из неё экстремал. В больнице были, всё под контролем. — Господи... — мама подбежала ко мне, пытаясь рассмотреть лицо под пластырем. — Как же так, Леечка? В этот момент дверь соседней комнаты приоткрылась. Адель стояла в проеме, сонная, в своей шелковой пижаме, с телефоном в руке. Она облокотилась о косяк и равнодушно посмотрела на меня. Я с разочарованием посмотрела на неё и пошла в комнату Гоши и Паши. Войдя в комнату Гоши и Паши, я бессильно повалившись на свободную кровать. Гоша что-то тихо обсуждал с мамой в коридоре, но звуки долетали до меня как сквозь слой ваты. Внутри всё выгорело от того ледяного равнодушия, с которым Адель посмотрела на меня в дверях. Я уткнулась лицом в подушку, не желая больше никого видеть. Прошло минут двадцать. Лицо стянуло от засохшей крови, и я поняла, что должна это смыть. Едва переставляя ноги, я прокралась в ванную и заперла щеколду. Воздух здесь был влажным и пах шампунем. Я стянула футболку, оставшись в одном лифчике, и вздрогнула от вида своих синяков в зеркале. Дверь открылась. Адель вошла, безупречная в своей шелковой пижаме. (bad idea! - girl in red) Она замерла у меня за спиной, глядя в зеркало на мои изувеченные плечи и синяки на ребрах. Тишина в ванной стала невыносимой, нарушаемой только мерным капаньем воды из крана. Адель медленно сократила расстояние между нами. Её ладонь, тонкая и прохладная, коснулась моей лопатки, почти невесомо очерчивая контуры побоев. Не сказав ни слова, она развернула меня к себе за плечи. Её взгляд, обычно холодный и непроницаемый, на мгновение дрогнул, когда она увидела пластырь на моем лице совсем близко. Адель подалась вперед и, прежде чем я успела что-то сказать или отстраниться, накрыла мои губы своими. В этом поцелуе не было объяснений или извинений. Он был жадным, надрывным и странно отчаянным. Адель крепко обхватила меня за талию, прижимая к себе, словно пытаясь своей ледяной уверенностью заглушить пульсирующую боль в моем теле. Опомнившись, я резко уперлась ладонями в её плечи и оттолкнула от себя. Адель качнулась, её темные кудри на мгновение закрыли лицо, но она не произнесла ни слова. В этой душной тишине ванной мое прерывистое дыхание казалось слишком громким, почти неприличным. Я больше не могла на нее смотреть. Не могла видеть этот застывший холод в её глазах после того, как днем она равнодушно наблюдала за моим унижением. Я нагнулась, чувствуя, как ребра пронзает острая боль, и схватила с пола свою черную майку. Натянула её через голову одним рывком, стараясь не задеть фиолетовые пятна, и даже не стала поправлять запутавшиеся волосы. Проходя мимо неё к выходу, я намеренно задела её плечом. Адель осталась стоять у раковины неподвижной статуей. Выскользнув в коридор, я на цыпочках дошла до комнаты парней.В темноте я нащупала край своей раскладушки и рухнула на неё, уткнувшись лицом в ладони. Внутри всё горело от обиды и ревности, а вкус её поцелуя на губах казался ядом, который я сама же добровольно приняла. Я свернулась калачиком, кутаясь в одеяло, и замерла, слушая, как за стеной Адель наконец выключает свет в моей комнате.