Out of Contract

Ёнджун резко сократил и без того ничтожное расстояние между ними, так что Бомгю почувствовал жар, исходящий от его тела, несмотря на ледяную ауру вокруг. Его голос стал тише, приобретая те самые ядовитые, вкрадчивые нотки, которые просачивались под кожу легче любого крика. ​— Посмотри правде в глаза, Гю, — Ёнджун подался вперед, почти касаясь своими губами губ младшего. — Сейчас ты для них не друг. Ты — обуза. Бомгю вздрогнул, и это движение не укрылось от Ёнджуна. Он победно прищурился, чувствуя, как его слова нащупали открытую рану. ​— Думаешь, им в радость смотреть, как ты едва сводишь концы с концами? — Ёнджун заговорил тише, его голос стал почти интимным, обволакивающим. — Тэхён и Кай... они отдают тебе своё время и свои деньги не потому, что это легко. Они улыбаются, но ты ведь видишь, как они устали. Ты — якорь, который тянет их за собой. И пока ты продолжаешь чувствовать все, ты будешь только забирать у них то, что не должен. Слова Ёнджуна о том, что он — лишь обуза для друзей, вошли под ребра глубже любого ножа. Вина, которую Бомгю так тщательно маскировал благодарностью, теперь раздулась до размеров вселенной, вытесняя всё остальное. ​Бомгю поднял взгляд на Ёнджуна. Он видел, как старший борется с собой: его челюсти были сжаты до хруста, а в глазах, направленных на младшего исподлобья, плескался такой осязаемый, темный голод, что воздух между ними казался наэлектризованным. Это была жажда хищника, который заставил себя ждать слишком долго и теперь балансирует на грани того, чтобы просто сорваться и растерзать добычу. ​— Я... — голос Бомгю дрогнул, но взгляд больше не метался. Он смотрел в эти ртутные глаза, видя в них единственный способ избавить Кая и Тэхёна от тяжести своего присутствия. — Я согласен. ​Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Секундная стрелка на часах в его голове, казалось, окончательно отломилась. ​Ёнджун не просто услышал — он почувствовал это согласие кожей. Его сдержанность, эта титаническая плотина, которую он удерживал всё это время, рухнула в одно мгновение. Он не отпустил руки Бомгю — он сменил хватку, рывком переместив ладони выше, обхватывая лицо младшего. Пальцы в черной коже жестко впились в щеки, фиксируя голову Бомгю так, чтобы тот не мог даже моргнуть. ​— Наконец-то, — выдохнул Ёнджун. ​В этом звуке не было триумфа, только жуткий, почти животный всхлип облегчения. Его глаза расширились, зрачки мгновенно затопили радужку, превращаясь в две бездонные воронки, которые начали втягивать в себя реальность. Ёнджун подался вперед, прижимаясь своим лбом к его лбу, и Бомгю почувствовал первый мощный толчок — ледяной, высоковольтный. ​Это было похоже на то, как если бы из него начали выдергивать нервные окончания. Вина, стыд, страх перед завтрашним днем — всё то, что секунду назад жгло грудь, начало стремительно вытекать, всасываться в Ёнджуна. Старший впитывал это с пугающей, безумной жадностью. Его пальцы на лице Бомгю судорожно подрагивали, а сам он мелко, часто дышал, словно человек, добравшийся до воды после долгой засухи. ​Бомгю хотел закрыть глаза, но не мог — хватка Ёнджуна была стальной. Он видел, как лицо старшего начинает подсвечиваться этим странным, фарфоровым сиянием, поглощая его эмоции, его боль, его «я». ​Где-то на периферии сознания еще бился голос Кая, зовущий его по имени, но с каждым вдохом Ёнджуна этот звук становился всё тише, пока не превратился в бессмысленный цифровой шум. ​Внутри Бомгю разрасталась пустота. Чистая. Холодная. Абсолютно тихая. Внезапно Ёнджун отпрянул, разжимая руки. Бомгю, лишившись опоры, почувствовал, как его колени подкашиваются. Мир перед глазами качнулся и начал стремительно темнеть, распадаясь на серые пятна «цифрового шума». Силы покинули его тело так резко, будто кто-то просто выдернул шнур из розетки. ​Он начал падать, но сознание зацепилось за последнее физическое ощущение. В кармане джинс, прямо у самого бедра, требовательно и четко завибрировал телефон. Один длинный, финальный импульс. ​Бомгю уже не видел, как Ёнджун замер над ним, глядя на его обмякшее тело. Он не видел, как экран смартфона вспыхнул в его руках ослепительно белым светом, пробиваясь сквозь ткань одежды. *** Темнота не была черной. Она была белесой, затянутой густым статическим шумом, какой бывает на пустых телеканалах. Бомгю не чувствовал ни пола под собой, ни веса собственной головы. Осталось только это назойливое, механическое жужжание в кармане, которое казалось единственной нитью, связывающей его с реальностью. ​Затем и оно оборвалось. ​ Тишина в голове стала осязаемой — густой и неподвижной, как застоявшаяся вода. Бомгю не чувствовал пола под собой, но отчетливо фиксировал каждую точку соприкосновения своего тела с пространством. Казалось, из него не просто выкачали все живое; его выскребли изнутри до самого основания, оставив лишь функциональный каркас. ​Когда Бомгю открыл глаза, он увидел Ёнджуна. Тот не просто сидел рядом — он возвышался над ним, обновленный, пугающе живой. В его движениях появилась текучая, хищная точность, а взгляд стал ясным и глубоким. На его лице играла мягкая, почти ласковая улыбка, которая теперь не казалась маской — она выглядела пугающе искренней. ​— Доброе утро, Бомгю-я, — произнес он, и его голос провибрировал в воздухе густым, бархатистым резонансом. — Выспался? ​Бомгю медленно сел на кровать. В глазах немного плыло. Он вспомнил лицо Кая, вспомнил смех Тэхёна — эти образы застыли в памяти, как старые фотографии под мутным стеклом. Он знал, что должен что-то испытывать, глядя на них, но внутри была лишь ровная, холодная гладь. Вместо ответа он лишь коротко кивнул, ощущая, что если скажет хоть слово, то голова схлопнется. Ёнджун легко встал со своего места. Его присутствие теперь ощущалось как мощный тепловой контур, но Бомгю не тянулся к этому теплу — он его просто регистрировал. Продюсер прошел вглубь студии, к массивному темному агрегату, которого Бомгю раньше не замечал в тени оборудования. Кофемашина тихо заурчала под длинными пальцами Ёнджуна, наполняя комнату ароматом жженого зерна и горького шоколада. Ёнджун дождался, пока чашка наполнится, и только тогда заговорил, не оборачиваясь. Его голос был низким, почти ласковым: ​— Слышишь? — Он чуть наклонил голову, прислушиваясь к мерному гудению прибора. — Твой внутренний шум наконец-то затих. Теперь в тебе нет ничего лишнего, Бомгю-я. Никакого мусора. Он обернулся, держа в руке чашку, от которой шел густой пар. Ёнджун подошел к Бомгю почти вплотную и медленно протянул ему кофе. Его пальцы, всё еще хранящие то самое пугающее тепло, на мгновение замерли в воздухе, и также резко убрал их, прежде чем Бомгю принял подношение. Ёнджун разглядывал его с тем же жадным интересом, с каким настраивают дорогой, редкий инструмент. ​— Раньше ты пытался играть через боль, — Ёнджун внимательно следил за тем, как Бомгю обхватывает горячую керамику своими неподвижными пальцами. — Теперь тебе не нужно даже стараться. Ты и есть этот звук. ​Бомгю сделал глоток. Вкус был насыщенным и горьким, но он лишь зафиксировал это как физический факт. Никакого удовольствия, никакого тепла, разливающегося по телу — просто горячая жидкость, наполняющая пустую оболочку. Бомгю продолжал сидеть на диване, не чувствуя ни желания, ни необходимости двигаться. Его тело казалось странно послушным, лишенным привычного напряжения и вечной дрожи от усталости. Он просто поставил чашку на столик рядом с собой — звук соприкосновения керамики со стеклом показался ему оглушительным в этой новой, неподвижной тишине. Вспомнив о времени, он машинально вытащил телефон из кармана. Нажал на кнопку питания, ожидая увидеть привычные цифры, но экран остался темным. Лишь через секунду в самом центре вспыхнула тусклая, безразличная иконка отсутствия заряда, перечеркнутая красной линией, и тут же погасла, оставив после себя лишь черную пустоту. ​Бомгю посмотрел на свое отражение в мертвом стекле. Вина, которая раньше должна была кольнуть при мысли о том, что друзья не могут до него дозвониться, так и не пришла. Он просто убрал аппарат обратно в карман. Это был лишь бесполезный кусок метала и пластика. Бомгю потянулся к гитаре, которая лежала здесь же, на диване, рядом с ним. Кожаный ремень привычно лег на плечо, но теперь он не ощущался как тяжесть — инструмент стал продолжением его собственного тела. Бомгю коснулся новых струн и извлек первую ноту. ​Это было безупречно. Каждая нота была на своем месте, каждый обертон был выверен с хирургической точностью. Но в этом звуке не было воздуха. Это была музыка, лишенная малейшего намека на человеческое колебание, застывшая в пространстве идеальной формой. ​Ёнджун успевший подойти к пульту вдруг замер, прикрыв глаза. Он впитывал этот совершенный звук, как величайшее произведение искусства. Для него Бомгю наконец-то стал тем, кем он хотел его видеть с самой первой встречи в переходе. ​— Еще раз, — выдохнул Ёнджун, не открывая глаз. — Оставь себе только ритм. Всё остальное теперь принадлежит мне. Бомгю снова ударил по струнам. Звук был настолько чистым, что казался физически ощутимым, острым, как грань алмаза. Он не думал о мелодии, не пытался вложить в неё тоску по дому или страх перед будущим. Музыка просто текла сквозь него, не оставляя следа, словно он был лишь проводником для электрического тока. ​Ёнджун стоял спиной к нему, его плечи едва заметно подрагивали в такт этому мертвому ритму. Он выглядел почти пьяным от этого звука, впитывая каждую секунду тишины между нотами. ​— Да... именно так, — прошептал Ёнджун, и его голос, усиленный микрофоном в наушниках Бомгю, прозвучал прямо внутри его черепа. — Ты слышишь это? Никаких лишних призвуков. Никакого «сердца». ​Бомгю продолжал играть. Часы на стене студии, которые раньше раздражали его своим тиканьем, теперь казались частью общего ритма. Ему не было скучно, ему не было больно. Его пальцы, стертые до мозолей за годы практики, теперь не ощущали сопротивления струн. ​Внезапно Ёнджун резко развернулся. В его глазах, подсвеченных синим мерцанием мониторов, плескалось торжество. Он подошел к дивану в два широких шага и опустился на корточки прямо перед Бомгю, заставляя того прерваться. ​— Твои друзья сейчас, должно быть, обрывают твой выключенный телефон. — Ёнджун протянул руку и коснулся грифа гитары, гася последнюю вибрацию. — Тэхён и Кай.... Они любят тебя за твою поломанность, Гю. За то, как ты дрожишь, когда тебе страшно. Но ты ведь понимаешь, что это — не любовь? Это жалость. ​Бомгю смотрел на него сверху вниз. Внутри не шевельнулось даже тени протеста. Имена друзей прозвучали как названия далеких созвездий — красивые, но бесконечно чужие. ​— Я не чувствую жалости, — ровно ответил Бомгю. ​— Конечно нет, — Ёнджун мягко улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней из всех, что Бомгю видел. — Я освободил тебя от этой тяжести. Ты больше не якорь, который тянет их на дно. Ты — музыка, которая вознесет меня. ​Ёнджун встал и жестом приказал Бомгю подняться. ​— На сегодня хватит. Иди в общежитие. Заряди свой кусок пластика. Посмотри на их встревоженные лица и убедись сам — тебе больше нет до них дела. Ты вернешься завтра в это же время. ​Бомгю медленно убрал гитару в чехол. Он встал, чувствуя, как его движения стали пугающе выверенными. Проходя мимо столика, он бросил мимолетный взгляд на пустую чашку из-под кофе. В ней не осталось ни капли тепла, как и в нем самом. ​На выходе из студии ледяной воздух ночного Сеула ударил в лицо, но Бомгю даже не поежился. Он шел по Ханнам-Дону, мимо дорогих витрин и редких прохожих, чувствуя себя единственным бодрствующим существом в городе призраков. ​Когда он вошел в комнату общежития, там было темно, если не считать тусклого света от ноутбука Кая. Оба друга подскочили со своих кроватей одновременно. ​— Гю! Черт возьми, где ты был?! — Тэхён бросился к нему, хватая за плечи. — Мы обзвонили всех. Мы думали... ​Бомгю спокойно отстранился. Хватка Тэхёна показалась ему слишком горячей, слишком хаотичной. ​— Телефон разрядился, — сказал он, глядя прямо в полные страха глаза друга. — Я просто занимался. ​В комнате воцарилась тишина. Кай и Тэхён переглянулись, и в их взглядах Бомгю прочитал то, что Ёнджун назвал «жалостью». Но теперь он видел это ясно, без примеси собственной вины. — Ты хоть понимаешь, как мы испугались? — голос Кая сорвался, он подошел ближе, вглядываясь в лицо Бомгю, словно пытаясь найти там привычные тени усталости или вины. — Мы обзвонили все больницы. Тэхён места себе не находил... ​Бомгю молча прошел к своей кровати и положил чехол с гитарой на пол. Каждое его движение было плавным, расчетливым, лишенным той нервной суетливости, которая обычно сопровождала его возвращения после поздних репетиций. Он не чувствовал желания оправдываться или успокаивать их. ​Тэхён замер, его руки всё еще дрожали. Он ожидал чего угодно: слез, долгого рассказа о трудностях в студии, даже вспышки раздражения. Но это ледяное спокойствие пугало больше, чем любая истерика. Бомгю выглядел так, будто его только что высекли из камня — безупречный, холодный и абсолютно недосягаемый. ​— Гю, ты какой-то... другой, — прошептал Тэхён, делая шаг назад. — Ты даже не смотришь на нас. ​Бомгю поднял взгляд. Он видел их: Тэхёна с покрасневшими от недосыпа глазами и Кая, который судорожно сжимал край одеяла. Раньше эта картина вызвала бы у него приступ удушающей вины, он бы бросился извиняться, обещать, что больше так не поступит. Теперь он просто регистрировал их присутствие, как шум дождя за окном. ​— Я просто устал, — соврал он, и эта ложь соскользнула с языка так легко, словно была чистейшей правдой. Внутри не было ни малейшего колебания. — Мне нужно поспать. Завтра будет тяжелый день. ​— Тяжелый день? — Кай подался вперед, в его голосе прорезалась злость, смешанная со страхом. — Ты пропустил всё, Бомгю. Тебя не было весь день, ты не отвечал... Ты хоть понимаешь, что мы едва не пошли в полицию? Ты почти не спишь здесь, ты стал как призрак. ​— Я стал тем, кем должен быть, — отрезал Бомгю, ложась на кровать прямо в одежде. ​Он закрыл глаза. Ему было всё равно на телефон, который остался лежать в кармане куртки мертвым грузом, всё равно на десятки пропущенных и на то, что друзья стоят над ним, пытаясь нащупать хоть каплю прежнего тепла. ​— Гю, поговори с нами! — Тэхён подошел к краю его кровати. — Мы же видим, что что-то не так. Куда ты уходишь? Почему ты стал таким... закрытым? ​— Я просто больше не хочу лишних разговоров, — глухо отозвался Бомгю в подушку. — Они мешают. Ложитесь спать. Мне нужно, чтобы в комнате было тихо. ​Тэхён и Кай остались стоять посреди комнаты. Кай молча взял зарядное устройство и протянул руку к куртке Бомгю, сам выуживая телефон и ставя его на зарядку. Экран смартфона вспыхнул ослепительно белым светом, высвечивая бесконечный список уведомлений, но Бомгю даже не шелохнулся. Когда первые лучи солнца пробились сквозь жалюзи, Бомгю открыл глаза. Пустота, которая вчера казалась абсолютной и неподвижной, сегодня ощущалась иначе. Она больше не была ледяной бездной; скорее, она превратилась в прозрачный, плотный кокон, который позволял ему видеть и слышать всё вокруг, но не давал внешнему миру касаться его напрямую. ​Он сел на кровати. Кай еще спал, измотанные вчерашним ожиданием. Бомгю посмотрел на свой телефон, подключенный к кабелю: экран был чист, если не считать системных уведомлений. В его сознании, словно сквозь густой туман, начала проступать одна четкая, пульсирующая мысль. Ёнджун. ​Бомгю механически собрался и вышел из общежития. Улицы Сеула, залитые утренним светом, казались ему декорациями к фильму, в котором он играл второстепенную роль. Он доехал до академии, привычно кивая знакомым, но не останавливаясь для разговоров. Его вежливость стала автоматической, лишенной тепла, но достаточно убедительной, чтобы никто не заподозрил неладное. ​Оказавшись в главном корпусе, он направился к архиву и учебной части. Ему нужно было проверить, числится ли такой студент в их списках. ​— Извините, — Бомгю подошел к стойке регистрации, натянув на лицо свою старую, привычную улыбку. — Я хотел уточнить информацию об одном студенте. Его зовут Чхве Ёнджун. Мне сказали, он может помочь с дополнительными часами в студии. ​Женщина за стойкой, не отрываясь от монитора, начала быстро вводить имя. ​— Чхве Ёнджун... — пробормотала она, пролистывая список. — Странно. ​Она нахмурилась и попробовала еще раз, введя другие параметры поиска. Бомгю замер, чувствуя, как внутри кокона что-то едва заметно дрогнуло. ​— Послушай, — она наконец подняла на него глаза. — У нас нет студента с таким именем. Ни на текущем курсе, ни среди выпускников за последние пять лет. Ты уверен, что правильно запомнил фамилию? Может, он с другого факультета? ​— Уверен, — тихо ответил Бомгю. ​— Ну, тогда ничем не могу помочь. В нашей базе такого человека не существует. Бомгю не спешил уходить. Ответ сотрудницы архива — короткое и сухое «не существует» — не укладывалось в его памяти. Он отчетливо помнил Ёнджуна здесь, в этих самых коридорах. Он видел его в толпе старшекурсников: высокую фигуру, уверенную походку, то, как остальные студенты с ним здоровались. Это не могло быть галлюцинацией. ​— Простите, — Бомгю снова придвинулся к стойке, его голос звучал мягко, но в нем появилась странная, несвойственная ему раньше настойчивость. — Может быть, вы посмотрите в архивных списках? Тех, кто ушел раньше или перевелся? Я точно видел его здесь, в главном холле, среди выпускного курса. Женщина вздохнула, раздраженно поправляя очки, но, встретившись с его неподвижным, почти гипнотическим взглядом, сдалась. ​— Ладно, подожди. Если он отчислился или брал академический отпуск, он может быть в другой базе. ​Она встала и ушла вглубь комнаты, где рядами стояли массивные шкафы с бумажными папками и старыми накопителями. Бомгю остался один у стойки. Время в архиве текло иначе — здесь было прохладно, пахло старой бумагой и пылью, и этот застойный воздух идеально резонировал с его внутренним состоянием. ​Он простоял там десять минут, затем двадцать. Мимо проходили студенты, хлопали двери, но Бомгю не шевелился. Он рассматривал корешки папок на ближайшей полке, и в его голове одна за другой всплывали детали образа Ёнджуна в коридоре академии. ​Наконец женщина вернулась. Она несла в руках тонкую папку, на которой осела серая пыль. ​— Вот, нашла кое-что, — она открыла её и начала водить пальцем по распечаткам. — Чхве Ёнджун. Факультет звукорежиссуры и продюсирования. — Но здесь какая-то путаница с датами, — она нахмурилась, вчитываясь в мелкий, выцветший шрифт. — Его личное дело было закрыто еще четыре года назад. Причина — «отчисление по собственному желанию», но странно то, что подписи деканата в итоговом обходном листе нет. И самое непонятное... — она замолчала, подозрительно глядя на Бомгю. — В списках этого года его точно не может быть. Если ты видел его в толпе старшекурсников вчера или сегодня, ты, скорее всего, просто обознался. ​— Почему? — тихо спросил Бомгю, ощущая, как кокон вокруг него становится почти осязаемым. ​— Потому что после того дня никто не видел его в академии, что вполне себе логично. Он просто исчез из всех ведомостей, не забрав даже оригиналы документов. И вообще, парень, ты слишком много вопросов задаешь о том, кого здесь нет. ​Она захлопнула папку, подняв небольшое облако серой пыли, которое на мгновение зависло в луче света, пробивающемся сквозь окно архива. ​Бомгю кивнул и медленно пошел к выходу. Значит, Ёнджун когда-то действительно был частью этого мира, но что-то произошло четыре года назад. Обычный день тянулся для него как зацикленный аудиофрагмент. Бомгю посещал лекции, механически записывал тезисы и даже обедал с одногруппниками. Он идеально имитировал жизнь: вовремя кивал, вставлял уместные фразы и не забывал убирать за собой поднос в столовой. Однако внутри него царил абсолютный штиль. Он больше не ощущал привычной тревоги из-за невыполненных заданий или страха перед будущим. Тэхён и Кай несколько раз пытались поймать его взгляд, завести разговор о вчерашнем, но Бомгю мягко и технично уходил от любых эмоциональных тем. Для них он стал вежливым незнакомцем, занявшим место их лучшего друга. Бомгю медленно шел по разбитому асфальту, мимо серых фасадов и заколоченных окон старых промышленных зданий. Этот район казался мертвым, застывшим во времени, где запах сырости и старой кирпичной кладки перебивал любые другие ароматы. Именно здесь, в глубине этого затхлого лабиринта, скрывалась студия. Снаружи она выглядела как очередной заброшенный склад, но внутри... внутри она была воплощением холодного, технологичного совершенства. ​Он толкнул тяжелую дверь, и гул грязных улиц мгновенно сменился абсолютной тишиной. Синее мерцание мониторов отражалось от безупречно чистых стеклянных панелей и дорогого оборудования. Контраст между внешним запустением и этим «noir»-раем был настолько резким, что на мгновение Бомгю показалось, будто он пересек границу между мирами. ​Ёнджун уже ждал его, сидя в кресле перед пультом. Его присутствие ощущалось как мощный, вибрирующий контур, заполняющий всё пространство. ​— Ты вовремя, — не оборачиваясь, произнес Ёнджун, и его голос бархатистым резонансом отозвался в груди Бомгю. — Садись. Нам нужно закончить партию. Бомгю медленно достал гитару, но прежде чем коснуться струн, он поднял взгляд на старшего. В голове всё еще стояло облако серой пыли из архива и слова сотрудницы о том, что Ёнджуна не существует в списках уже четыре года. ​— Я был сегодня в архиве академии, — ровно произнес Бомгю, глядя прямо в пустые глаза продюсера. Ёнджун замер. Он медленно развернул кресло, и на его лице отразилось не очень убедительное удивление. ​— И что же еще тебе сказали в этом склепе, Бомгю-я? — вкрадчиво спросил он, чуть наклонив голову. Бомгю медленно опустил гитару на колено, чувствуя, как холодный металл струн обжигает подушечки пальцев. В этой чистой тишине студии его собственный голос показался ему чужим, словно он записывал дорожку поверх реальности. ​— В архиве пахнет пылью и старыми делами, Ёнджун. Твое там лежит в самом низу. — Бомгю поднял на него глаза, в которых не осталось ни капли прежнего живого блеска. — Там нет твоей подписи. Нет даты выпуска. Сотрудница смотрит сквозь твоё имя, как сквозь пустое место, и говорит, что тебя не существует уже четыре года. Ёнджун усмехнулся, запрокинув голову, он покрутился из стороны в сторону на кресле постукивая пальцами по подлокотнику. ​— И ты ей поверил? ​— Я верю тому, что вижу, — Бомгю слегка наклонился вперед, и синее мерцание мониторов подчеркнуло остроту его скул. — Я помню, как ты подходил ко мне в коридорах академии. Помню твой шаг, твой голос. Но если верить бумаге, я разговариваю с эхом. Так кто из вас врет: архив или мои глаза? Ёнджун поднялся, его движения были бесшумными и лишенными веса. Он подошел к панорамному окну, за которым раскинулись грязные крыши этого забытого района, и провел пальцем по холодному стеклу. ​— Бумага фиксирует только то, что может потрогать, Гю. — Он не оборачивался, и его голос звучал так, словно шел отовсюду сразу. — Четыре года назад я просто перестал быть частью их частотного диапазона. Они не смогли меня классифицировать, поэтому предпочли «потерять». ​Он обернулся, и его ртутные глаза хищно блеснули. ​— Когда я подходил к тебе там, в коридорах... это не было призраком. Это был резонанс. Ты единственный, чье «я» уже тогда начало истончаться настолько, чтобы поймать мою волну. Эта студия — единственное место, где звук не искажается ложью о «существовании». ​Ёнджун сделал шаг вперед, и холод его присутствия мгновенно сомкнул кольцо вокруг младшего. Он положил ладонь на плечо Бомгю, и тот почувствовал, как по телу проходит разряд ледяного спокойствия. ​— Архивы, подписи, списки — это мусор для тех, кто боится исчезнуть. Ты ведь больше не боишься, верно? Тебе всё равно, числишься ты в их списках или нет, пока мы пишем финал. ​Бомгю посмотрел на его руку, затем снова в эти бездонные глаза. Внутри него не было ни страха, ни желания спорить. Логика рассыпалась серой пылью, уступая место этой страшной, совершенной ясности. ​— Мне всё равно, — выдохнул Бомгю. ​— Вот и славно. — Ёнджун мягко коснулся грифа его гитары. — Забудь про мертвые папки. Истинная история не нуждается в печатях. Нам нужно записать финал. ​Бомгю послушно прижал гитару к себе. Он коснулся струн, и комната снова наполнилась безупречным, безжизненным звуком, который был дороже любых ответов.