Out of Contract

Холодный ночной ветер в два счета пробивал тонкую ткань куртки. Бомгю стоял у запертых стеклянных дверей корпуса, вжав голову в плечи и до боли в суставах пряча ладони в карманах. Нос после позорного столкновения с Ёнджуном все еще немного пощипывал, а макушка, которой он приложился о крышу машины, отчетливо пульсировала мелкой, раздражающей болью. Алкоголь в крови окончательно сменился противным, липким чувством усталости. ​Он поднял глаза на темные окна верхних этажей. Тишина вокруг стояла оглушительная, нарушаемая только редким шелестом сухих листьев, которые ветер гонял по асфальту. ​Бомгю в очередной раз шмыгнул носом и переступил с ноги на ногу. Прошло от силы минуты три, но ему казалось, что он торчит здесь уже целую вечность. Телефон в кармане снова завибрировал. Бомгю судорожно вытащил его, надеясь увидеть сообщение вроде «я у дверей», но на экране было лишь изображено уведомление доставки о новых скидках. —Пол третьего твою мать, — чуть ли не стуча зубами сказал Чхве. ​Вдруг за толстым стеклом вестибюля мелькнул слабый лучик света от экрана смартфона, а затем послышался тихий, шаркающий звук тапочек. Бомгю прильнул лбом к холодному стеклу, всматриваясь в темноту коридора. Из-за угла, кутаясь в безразмерное худи и смешно щурясь от спросонья, наконец показался Кай. ​Он двигался на цыпочках, пугливо оглядываясь в сторону каморки коменданта. Заметив Бомгю, Кай облегченно выдохнул, быстро подошел к замку и, стараясь не щелкать механизмом, осторожно потянул массивную дверь на себя. В образовавшуюся щель тут же ворвался запах тепла и старого деревянного паркета. ​— Быстрее, — одни губами шепнул Кай, хватая Бомгю за рукав и затягивая внутрь. ​Бомгю послушно скользнул в полумрак вестибюля, и Кай тут же, придерживая язычок замка, бесшумно притворил за ним тяжелую дверь. Внутри было спасительно тепло, но паника Кая передавалась физически. ​— Ты где вообще пропадал? — так же беззвучно, одним горячим шепотом спросил Кай, едва не тыча Бомгю пальцем в грудь. Он хмурился, разглядывая помятый вид друга. — От тебя разит как из пивной бочки. Комендантша полчаса назад вставала воду пить, я чуть инфаркт не схватил, пока твоего звонка ждал. ​— Давай потом, — тихо взмолился Бомгю, аккуратно потирая ноющую макушку. — Голова раскалывается. Пошли в комнату, пока она реально не высунулась. Кай обреченно вздохнул, закатив глаза, но спорить не стал. Они двинулись по длинному, погруженному в темноту коридору. Бомгю старался ступать как можно тише, но кроссовки все равно предательски поскрипывали по старому паркету. Каждый этот звук казался ему выстрелом, от которого голова пульсировали еще сильнее. Наконец, они добрались до своей двери, Кай ювелирно повернул ключ, и они проскользнули в безопасность своей комнаты. Бомгю, даже не зажигая свет, прямо в одежде рухнул на кровать, лицом в подушку, и глухо застонал. ​— Эй, ты хоть куртку сними, алкоголик, — тихо фыркнул Кай, закрывая дверь на защелку. — И что у тебя с головой? Ты чего её держишь? Из подушки донёсся невнятный бубнеж: — Вписался в косяк... Не трогай меня, Кай-я. Я труп. Младший покачал головой, но проявил милосердие — и сам стянул чужую куртку, аккуратно бросив её на стул. Бомгю этого уже почти не почувствовал. Накрыв голову одеялом, он мгновенно провалился в тяжелый, душный сон без сновидений. ​Правда, спасением этот сон не стал. Ему казалось, что он закрыл глаза всего на пару минут, когда в уши настойчиво и безжалостно врезался мерзкий, дребезжащий звук будильника. Бомгю резко сел на кровати, едва не взвыв от того, как сильно в затылок плеснуло тяжелой, свинцовой болью. Во рту было сухо, как в пустыне, нос неприятно заложило, а макушка при малейшем движении отзывалась противной пульсацией. За окном вовсю шумел серый, промозглый понедельник, идти никуда не надо было, что позволяло отдохнуть сегодня. На соседней кровати было пусто — Кай, скорее всего, уже давно убежал на свои пары. Бомгю нащупал на тумбочке телефон и зажмурился от яркого света экрана. На часах было два часа дня. —Да уж, вот так остался на часок. — вспоминая вчерашнюю попойку, хрипло произнёс Бомгю. ​Собственный голос прозвучал чуждо и глухо. Он со стоном откинулся обратно на подушку, уставившись в потолок. В голове путались обрывки вчерашнего вечера: шумный бар, едкие споры, потом — салон дорогого Genesis, качающийся неон Сеула за тонированным стеклом и... Ёнджун. ​Бомгю нахмурился, чувствуя, как к ушибленной макушке снова приливает кровь. Перед глазами отчетливо встал силуэт старшего, стоящего на холодном тротуаре у открытой дверцы машины. И это его негромкое, почти будничное «Спокойной ночи». —К чему это вообще было, — недовольно пробубнил он. ​Чхве перевернулся на бок, подтягивая одеяло к подбородку. Дико непривычно было осознавать, что над душой прямо сейчас никто не стоит. Ёнджун не оборвал телефон с самого утра, не прислал гневное сообщение капсом и не заставил тащиться к чёрту на куличики. Эта передышка казалась почти нереальной, заслуженной и пугающей одновременно. Рядом на тумбочке звякнула тарелка, которую Бомгю спросонья даже не заметил. Он приподнялся на локтях и обнаружил аккуратно прикрытый салфеткой стакан с растворимым шипучим аспирином — Кай позаботился перед уходом на пары. Рядом лежала записка, написанная размашистым почерком младшего: «Бомгю-хён! Выпей это и прими душ, иначе запах, который от тебя исходит точно пропитается в стены комнаты» ​Бомгю тихо посмеялся, качая головой. Ну надо же, заботливый критик. Тем не менее, спорить с Каем было глупо: от себя он и сам отчетливо чувствовал удушливый шлейф перегара, смешанный со студийным сигаретным дымом. Кое-как сев на постели и преодолевая очередной приступ дурноты, Бомгю потянулся к стакану. Жидкость еще слегка шипела. Он выпил лекарство практически в один присест, поморщившись от резкого кисло-химического вкуса, и со стуком вернул стакан на тарелку. Оставалось надеяться, что магия аспирина подействует быстро. ​Кое-как опустив ноги на пол, Бомгю посидел пару минут, тупо уставившись на свои носки. Тело казалось чужим и тяжелым, но сидеть до бесконечности в этой похмельной капсуле было нельзя. ​Встав с кровати, он доплелся до шкафа, выудил оттуда чистые домашние штаны, просторную футболку и подхватил с полки мягкое полотенце. Шагнув к совмещенному санузлу прямо в углу комнаты, он мимоходом бросил взгляд на висящее над раковиной зеркало и тут же скривился: растрепанные волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени, а нос выглядел слегка опухшим и покрасневшим. ​— Ну и урод, — констатировал Бомгю сам себе, щелкнув выключателем. ​Он запер за собой дверь, отрезая себя от жилой зоны, и с облегчением включил горячую воду. Шум водяных струй, ударяющих о поддон кабины, мгновенно заполнил небольшое помещение. Стаскивая с себя вчерашнюю, пахнущую ночными переулками одежду, Бомгю залез под плотный, обжигающий поток, блаженно закрывая глаза. Горячий пар быстро заполнил ванную, и Бомгю уткнувшись лбом в мокрый кафель, искренне надеялся, что вода смоет не только головную боль, но и это липкое желание вернуться. *** Вода действительно немного помогла. Аспирин Кая вкупе с горячим душем вернули Бомгю способность мыслить не как зомби, а как живой человек. Выключив воду, он накинул на бедра полотенце, тщательно вытерся и натянул чистую домашнюю одежду. Волосы сушить не стал — просто небрежно взъерошил их еще одним сухим полотенцем, оставив влажные пряди темными волнами падать на лоб. ​Когда он открыл дверь ванной, в комнате уже заметно посветлело. Промозглый сеульский день за окном не радовал красками, но внутри общежития было тепло и непривычно тихо. ​Бомгю упал на свою заправленную кровать, вытянулся во весь рост и уставился в потолок, закинув руки за голову. Телефон лежал рядом на покрывале. Экран по-прежнему оставался темным. ​Вместо облегчения в груди ворочалось какое-то странное, зудящее беспокойство. Бомгю сердито перевернулся на живот и уткнулся подбородком в сложенные руки. Вчерашнее «спокойной ночи» до сих пор казалось ему какой-то ошибкой в матрице. Продюсер никогда не был мягким. Так почему вчера он просто отпустил его, зная, что Бомгю пьян в стельку и этим можно было вполне воспользоваться. Не выдержав, Бомгю потянулся к телефону, разблокировал его и зашел в мессенджер. Чат с Ёнджуном упрямо висел без обновлений. Никаких новых сообщений, никаких угроз. Пальцы замерли над клавиатурой. Написать самому? Спросить, в силе ли работа над треком? ​— Слишком много чести, — процедил Бомгю сквозь зубы и отшвырнул гаджет на подушку. ​В этот же момент тишину комнаты бесцеремонно нарушил резкий, требовательный вибросигнал. От неожиданности Бомгю едва не подпрыгнул, а сердце сделало глухой кульбит, мгновенно погнав по венам адреналин. Он судорожно схватил телефон, уверенный, что на экране высветится имя Чхве, и поспешно нажал на кнопку ответа, даже не посмотрев на дисплей. ​— Да? — быстро выпалил он, силясь придать голосу уверенный и ни разу не заспанный вид. ​— Хён, ты живой там? — вместо низкого, бархатного голоса продюсера из динамика раздался бодрый и совершенно обычный голос Кая. Судя по фоновому шуму, тот стоял где-то в коридоре университета. Бомгю шумно, со свистом выдохнул, чувствуя, как внутри всё разом обмякло. Почему он стал так яро ждать чужого звонка? ​— Живой, — буркнул Бомгю, перекатываясь на спину и прижимая трубку к уху свободным плечом. — Твой аспирин совершил чудо, так что мое ментальное и физическое состояние вне опасности. Спасибо. ​— О, ну слава богу, а то я уже мысленно начал выбирать новое место жилья, жить в комнате где умер человек не особо хочется, — хикикнул Кай, но тут же понизил голос, уходя в более тихое место. — Слушай, Гю... Ты как вообще? Вчера на тебе лица не было, когда ты пришел. И эта шишка на голове... Ты реально в косяк вписался или тебе кто-то вдарил по дороге? Бомгю невольно поморщился и осторожно коснулся пальцами ушибленного места. В голове слишком свежо вспыхнули воспоминания о том, как Ёнджун прижал его к машине, о его тяжелом дыхании, запахе дорогого парфюма и ледяном взгляде. «Вписали» ему, конечно, знатно, но совсем в другом смысле. ​— Да говорю же, сам, — соврал Бомгю, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее. — Голова закружилась на повороте, темно было, вот и приложился. Не придумывай драму там, где её нет, детектив Хюнин. ​— Ну смотри мне, — недоверчиво протянул Кай, но развивать тему не стал. — Ладно, у меня сейчас начнется последняя лекция. Я после неё сразу в магаз, куплю чего-нибудь нормального поесть, а то на одних таблетках и еде быстрого приготовления ты долго не протянешь. Отдыхай пока. ​— Ага, давай, и овощей купи, — попросил Бомгю и отключился. Он отбросил телефон в сторону и снова уставился в потолок. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только глухим шумом машин за окном. Голова благодаря лекарству действительно почти прошла. Не зная, куда деть себя от этого зудящего ожидания, Бомгю сел на кровати, подтянул к себе ноутбук и открыл текстовый файл с черновиками. На белом листе сиротливо мигал курсор. Текст для нового трека. Тот самый, который должен был стать идеальным. ​Пальцы зависли над клавиатурой. Строчки рождались тяжело, словно Бомгю вытягивал их из собственной груди вместе с похмельной тошнотой. Остаток дня пролетел как в тумане. Они лениво поели, Кай что-то увлеченно рассказывал про университетские сплетни, Бомгю внимательно слушал, переодически смеясь и вставляя фразы. Ближе к десяти вечера комната погрузилась в привычную рутину. Младший, обложившись тетрадями, сосредоточенно делал домашку за своим столом, тихо шурша ручкой. Бомгю лежал на кровати, невидящим взглядом уставившись в стену. Время шло, экран телефона по-прежнему не подавал признаков жизни, и это молчание Ёнджуна начинало казаться изощренной пыткой. Продюсер словно проверял, сколько Чхве продержится на свободе, прежде чем приползет сам. Внезапно, Бомгю резко выпрямился из положения лежа и сел на кровати. Одеяло соскользнуло на пол. ​Хватит. Он больше не мог просто сидеть здесь и тупо ждать, пока его сожрет собственная паранойя. Ему нужно было пойти туда. Прямо сейчас. ​— Ты чего? — Кай отвлекся от тетради, удивленно повернувшись на звук резкого движения. ​— Я пройдусь, — глухо бросил Бомгю, уже стягивая ноги с кровати и хватая с вешалки куртку. — Голова опять разболелась, нужно свежим воздухом подышать. ​— В десять вечера? — Кай нахмурился, провожая друга подозрительным взглядом. — Составить тебе компанию? ​— Да нет, не надо, — Бомгю постарался выдать максимально мягкую, успокаивающую улыбку, хотя внутри всё полыхало от адреналина. — Тебе учить еще полно. Я быстро, пройдусь вокруг корпуса пару кругов, может до центра доеду, в любом случае, не жди меня, ложись спать. Кай вздохнул, явно не до конца поверив в эту внезапную жажду ночных прогулок, но оценив объём оставшейся домашней работы, спорить не стал. Он лишь покрутил в пальцах ручку и негромко бросил в спину другу: ​— Ладно. Только телефон держи включенным. И куртку застегни нормально, на улице сыро. ​— Понял, маам, — Бомгю шутливо салютовал двумя пальцами от висящей на лбу чёлки и быстро выскользнул в коридор, пока младший не успел заметить, как сильно у него на самом деле дрожат руки. Улица встретила его сырой, пронизывающей прохладой. Бомгю до упора застегнул молнию куртки и спрятал подбородок в воротник, шагая по полупустым тротуарам в сторону автобусной остановки. Майский Сеул дышал влажным асфальтом и редким шорохом шин пролетающих мимо машин. Свет фонарей размазывался в мелкой водяной измороси, оседая на ресницах прохладными каплями. Когда подошел нужный маршрут, Бомгю зашел в полупустой салон и опустился на сиденье у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Автобус мягко тронулся, унося его прочь от безопасного, теплого общежития. За окном замелькали привычные витрины, вывески круглосуточных магазинов и смазанные силуэты прохожих. Вроде бы всё как обычно. Тот же ночной город, тот же тусклый свет в салоне, те же наушники в кармане, которые он везде тоскал с собой. Но внутри ворочалось липкое, глухое ощущение, что чего-то отчаянно не хватает. Бомгю нахмурился, глядя на свое бледное отражение в стекле. Раньше всё было проще, понятнее. Раньше он всегда ехал к Ёнджуну в определенном, до предела выглаженном состоянии. Каждая поездка была объявлением войны, вызовом, к которому Чхве готовился как к бою за право существовать. ​А сейчас? Что изменилось сейчас? Сейчас не было всего этого, внутри сталось только терпкое желание доказать, что он правда хороший музкант. Показать ему на что, он способен. Продюсер впервые за всё время не натянул поводок, не выставил условий, оставив его один на один с этой пугающей свободой. И Бомгю чертовски сильно хотелось, чтобы Чхве Ёнджун своими глазами увидел: эти рваные, сочащиеся похмельной злостью строчки — лучшее, что он когда-либо создавал. ​Автобус плавно затормозил на нужной остановке. Бомгю поднялся со своего места, чувствуя, как к горлу подступает знакомый, тугой комок. ​Дорога до студии заняла еще пару минут дворами. Район в этой части всегда казался Бомгю странным, почти карикатурным: внешне слегка потрепанные, обшарпанные фасады зданий и затхлые, темные переулки удивительным образом скрывали за собой роскошные, запредельно дорогие студийные интерьеры, стоило только переступить порог. Контраст, который Ёнджун, кажется, находил особенно эстетичным. ​Бомгю подошел к знакомому массивному зданию. Окна верхнего этажа горели тем самым холодным, ровным синеватым светом. Ёнджун был там. Конечно, он был там. ​Чхве глубоко вдохнул сырой ночной воздух, пряча руки глубоко в карманы куртки, и толкнул тяжелую входную дверь. Внутри здания по-прежнему отчетливо пахло старым деревом и въевшимся сигаретным дымом. Поднимаясь по ступенькам, Бомгю чувствовал, как сердце колотится где-то в районе ушибленного затылка, отзываясь тупой пульсацией. Дверь в саму студию оказалась не заперта. Бомгю аккуратно потянул её на себя и скользнул внутрь. В помещении царил непривычный теплый свет настенных ламп. Ёнджун сидел в своем глубоком кожаном кресле спиной к входу, закинув голову на подголовник. В руке между тонкими пальцами крутился стилус. Щелчок закрывшейся за спиной Бомгю двери прозвучал оглушительно в этой абсолютной звукоизоляции. Услышав этот звук, Ёнджун сначала просто краем глаза взглянул на младшего, но уже в следующую секунду замер, полностью поворачивая кресло. Его взгляд — тяжелый, сканирующий, цепкий — прошелся по фигуре Бомгю от мокрых после дождя волос до пустых рук, намертво застывших в карманах куртки. — Где инструмент? —с недоумением спросил он. Бомгю не ответил сразу. Вместо этого он молча двинулся мимо Ёнджуна, пересекая студию твердым, решительным шагом. Продюсер даже не повернул головы, лишь проводил его долгим, изучающим взглядом, пока младший толкал массивную, обитую кожей дверь в изолированную будку звукозаписи. Внутри будки царила глухая, выверенная тишина. Бомгю шагнул в это замкнутое пространство, чувствуя, как четыре стены мгновенно сжали его в тиски. Не включая дополнительный свет, в полумраке, он подошел к стойке и уверенным движением пододвинул к себе тяжелый студийный микрофон, настраивая его под свой рост. Снял с крючка массивные наушники и надел их, полностью отрезая себя от внешнего мира. Теперь он слышал только собственное глубокое, слегка неровное дыхание. Через толстое двойное стекло звукоизоляции Ёнджун выглядел как силуэт из другого измерения. Наблюдая за этими молчаливыми, почти ритуальными действиями, старший медленно выгнул бровь опираясь о локти и кладя голову на руки. В этом жесте читалось искреннее, заинтригованное недоумение. Бомгю поднял голову. Их взгляды встретились сквозь тугую дымку полумрака. Ёнджун всматривался в него несколько долгих секунд, словно сканируя это новое, непривычно холодное выражение лица Бомгю. А затем уголки его губ медленно поползли вверх. Он понял всё без единого слова. Продюсер лениво потянулся вперед, нажал на кнопку интеркома, и его низкий, слегка хриплый голос бархатным эхом раздался прямо в наушниках Бомгю: ​— Да ну. — В голосе Ёнджуна послышался тихий, почти одобрительный смешок. — Я думал, придется ждать дольше, когда ты созреешь. Он положил ладони на звуковой пульт, и перед ним один за другим вспыхнули ровные дорожки неоновых индикаторов. ​— Ну давай, Чхве Бомгю. Покажи мне, ради чего ты явился сюда ночью. ​В наушниках щелкнуло, и наступила абсолютная, звенящая тишина. Через стекло Бомгю видел, как Ёнджун слегка откинулся на спинку кресла, подперев подбородок ладонью. Он шагнул ближе к поп-фильтру, почти касаясь его губами, и выдохнул в микрофон. Его голос — низкий, непривычно хриплый после вчерашнего алкоголя и сигаретного дыма — разрезал тишину будки: ​— Quiet nights, but I'm not sleeping again... — негромко, почти интимно начал он, и звук мгновенно плотным слоем лег в наушники — Thoughts are tangled, as if I'm standing on the edge. Hopes are forgotten, I no longer search, memory cannot save my soul again. Через стекло было видно, как Ёнджун едва заметно подобрался в кресле. Его пальцы, крутившие стилус, замерли. ​— Forgive me if I never return, if I never return at all,— голос окреп, прибавляя в плотности и силе, взлетая по тональности вверх. — Time has run out, but there's still so much I want to say... ​А на припеве Бомгю просто прорвало. Он крепко, до белых суставов, ухватился ладонью за стойку микрофона, выплескивая в пространство всю ту тягучую, злую тоску, которая гнала его через ночной город в эту студию. ​— I need a voice in this darkness behind me!— запел он с яростным, чистым надрывом, от которого по телу прошлась крупная дрожь. — I need a voice that will lead me home. If you hear, just say: «I'm here»... — If you’re here, tell me it’s not the end... that it’s not the end... ​Последняя строчка припева сорвалась с губ Бомгю вместе с горячим, рваным выдохом. Его английский, обычно мягкий, сейчас звучал по-настоящему грязно, резко и отрывисто. Он буквально вбивал каждое слово в мембрану микрофона, требуя, чтобы эта безумная исповедь пробила толстый слой двойного стекла. ​Бомгю не ждал, пока Ёнджун его перебьет. Он упрямо зажмурился, чувствуя, как внутри все горит от адреналина, и сразу, без паузы, пошел на второй куплет, заставляя свой голос звучать еще более хрипло, почти на грани шепота: ​— Running from the truth, what do we want to find?.. Does anybody know what waits at the end of the night? — Бомгю резко открыл глаза и впился взглядом в лицо старшего. — Shadows are broken, there's no reason to hide. The doors are wide open, but I can't leave your side... ​В этот момент он соврал самому себе лишь в одном слове — в тексте пелось про то, что он не может уйти из темноты. Но глядя прямо в темные, магнетические Ёнджуна, Бомгю до одури отчетливо понимал: его личная темнота сейчас сидит прямо в этом кожаном кресле. Это перед ним открылись двери спокойной жизни, это от него он мог сбежать в безопасный, сонный понедельник. Но не смог. Добровольно вернулся и запер себя в этой черствой комнате. На бридже Бомгю на секунду отпустил стойку, проводя ладонью по лицу и зачесывая влажную челку назад. Музыка, которую он выстраивал в своей голове, накрыла его с головой, заставляя голос дрожать от неподдельной, концентрированной боли: ​— Let the cold through my body make me run faster now... I want to find what I could lose again somehow. And my heart has grown cold, no strength left inside... but my tears have run dry. ​Он набрал в легкие побольше воздуха, готовясь к финальному штурму. Сердце колотилось прямо в затылок. ​— I need a voice in this darkness behind me! — взрыв на припеве получился настолько мощным, что стрелки индикаторов на огромном пульте Ёнджуна мгновенно прыгнули в критическую красную зону. Бомгю пел на пределе связок, выплескивая всю ту изломанную гордость, которую прятал за маской бунта. — I need a voice that will lead me home! If you hear, just say: "I'm here"... If you're here, tell me it's not the end! That it's not the end... Бомгю обессиленно опустил руки. Грудь высоко вздымалась, футболка липла к спине от пота, а пальцы до сих пор мелко дрожали. Он стоял посреди полумрака будки, тяжело дыша прямо в микрофон, и не отрывал взгляда от человека по ту сторону стекла. Бомгю медленно, обессиленно опустил веки. Сил не оставалось даже на то, чтобы удерживать взгляд на одной точке. Каждое слово этой песни он буквально вырывал из груди, и теперь внутри осталась лишь звенящая, злая пустота. Сердце по-прежнему испуганно колотилось в ребра, а по ушибленному затылку разливалось тяжелое, тягучее тепло. Ему нужна была всего секунда. Просто одна секунда темноты, чтобы перевести дыхание, успокоить рваный ритм в груди и вернуть лицу маску безразличия перед тем, как Ёнджун начнет свой неизбежный разбор полетов. Он сделал глубокий, хриплый вдох, наполняя легкие стерильным воздухом будки, и открыл глаза. ​Человека перед ним не было. Кожаное кресло за пультом пустовало, все еще покачиваясь из стороны в сторону, а стилус сиротливо валялся на панели управления рядом с горящими неоновыми дорожками. Бомгю на мгновение показалось, что у него начались галлюцинации от переутомления. Он дернулся было вперед, к стеклу, но в этот момент тяжелая, обитая кожей дверь будки за его спиной со звуком «всхлипнувшего» уплотнителя поддалась внутрь. В замкнутое пространство будки ворвался прохладный воздух большой студии, а вместе с ним — едва уловимый, до боли знакомый шлейф. Бомгю резко обернулся, едва не запутавшись в проводе от наушников, и поспешно сорвал их с головы, оставляя висеть на шее. Ёнджун стоял в дверном проеме. В полумраке его силуэт казался еще более высоким и монолитным, но в его позе больше не было той привычной, ленивой спеси, с которой он обычно взирал на мир со своего рабочего места. Он смотрел на Бомгю в упор — молча, тяжело, не мигая. Его темно-карие глаза в темноте будки казались абсолютно черными, и в них отражался едва заметный отсвет красного индикатора «REC». Старший не произнес ни слова. Он сделал два неторопливых шага вглубь тесной комнаты, сокращая расстояние между ними до какого-то опасного, интимного минимума. А затем, вместо того чтобы подойти к микрофону или начать говорить, Ёнджун медленно, плавно опустился вниз. Он сел прямо на холодный, покрытый звукоизоляционным ковролином пол будки, прислонившись спиной к стене. Свободно вытянул одну ногу, а вторую согнул в колене, небрежно уронив на неё руку. Весь его выверенный, дорогой лоск сейчас казался чем-то второстепенным. Ёнджун чуть запрокинул голову, утыкаясь затылком в мягкую обивку стены, и наконец перевел взгляд на застывшего в ступоре младшего. На его губах не было и следа прежней язвительной усмешки — лицо оставалось непривычно спокойным, почти обнаженным. ​Он коротко, едва заметно кивнул на свободное место на полу рядом с собой и негромко, но до безумия отчетливо в этой абсолютной тишине произнес: —Садись. Бомгю несколько секунд просто смотрел на него сверху вниз. Внутри всё еще бушевал адреналиновый шторм, связки горели, а пальцы, сжимающие провод наушников, мелко дрожали. Продюсер на полу студии — зрелище, которое никак не укладывалось в его картину мира. Ёнджун, который всегда дозировал свое присутствие, всегда держал дистанцию и смотрел свысока, сейчас сознательно лишил себя этого преимущества. Он сидел в самом низу, в темноте, у ног Бомгю, словно действительно ждал его на равных. ​— Ты... чего творишь? — хрипло, едва узнавая собственный голос, спросил Бомгю. Он хотел, чтобы это прозвучало язвительно или хотя бы уверенно, но голос предательски сорвался на выдохе. Ёнджун не ответил. Он даже не шевельнулся, лишь чуть повернул голову, и в полумраке блеснул его ровный, немигающий взгляд. В этом молчании не было угрозы — только глухое, выжидательное требование. Продюсер не собирался повторять дважды. Он дал команду, но оставил за Бомгю право сделать этот шаг. Или отступить. Простояв так еще мгновение, он медленно, словно ломая собственное упрямство, опустился на колени, а затем сел на ковролин рядом с Ёнджуном, привалившись спиной к мягкой стене будки. Расстояние между ними сократилось до какого-то опасного минимума. Бомгю уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях, переводя дух. Влажные от пота и измороси пряди волос просочились сквозь пальцы. Не выдержав этой давящей, глухой тишины, он резко убрал руки от лица. ​— Ну и? — он повернул голову к продюсеру, готовый к любому удару. — Будешь молчать? Скажи уже, что это было грязно. Что я завалил дыхание на бридже. Что английский звучит так, будто я... Договорить он не успел. ​Ёнджун шевельнулся — медленно, но так ловко и текуче, что Бомгю даже не успел сообразить, что происходит. В полумраке будки смазался силуэт старшего, и в следующую секунду Чхве просто, без единого звука, лег на спину, уверенно и тяжело опустив голову прямо Бомгю на бедра. Бомгю буквально окаменел. Осекся на полуслове, так и замерев с полуоткрытым ртом. Его спина мгновенно выпрямилась по струнке, вжавшись в звукоизоляционную обшивку. Ёнджун даже не посмотрел на него. Он просто вытянулся на холодном ковролине полным ростом, закинув одну руку за голову, а вторую расслабленно положив на живот. Чуть повернув лицо к двойному стеклу, он уставился на далекие, мерцающие в темноте вспышки микшерного пульта. На его губах не было привычной язвительной усмешки — лицо оставалось непривычно спокойным. ​— Это лучшее, что ты выдал за всё время, — негромко произнес Ёнджун. Из-за того, что его голова лежала на бедрах младшего, его низкий, хрипловатый голос глухой вибрацией отозвался прямо в теле Бомгю. — Ты наконец-то перестал контролировать каждый вздох. Ты пел так, будто у тебя легкие сейчас кровью изойдут. Живой, чистый нерв... ​Старший сделал короткую паузу, и его ресницы едва заметно дрогнули в полумраке. Он медленно перевел взгляд снизу вверх — прямо на замершего Бомгю. ​— Твой текст, Бомгю-я. Ты ведь переписал его сегодня. Расскажи мне, ради чего ты притащился сюда посреди ночи и вывернул себя наизнанку? В полумраке будки лицо Ёнджуна казалось высеченным из камня, но глаза... в них больше не было того холодного, сканирующего расчета. В них было что-то тяжелое, темное и голодное. То самое выражение, которое Бомгю подсознательно искал и панически боялся увидеть. ​— Текст, — Ёнджун чуть наклонил голову, и его взгляд, подсвеченный снизу тусклым неоном пульта, переместился на губы младшего. — «The doors are wide open, but I can't leave your side»... Ты ведь переписал его сегодня? Расскажи мне, Бомгю-я. Расскажи, о чём он на самом деле. Он говорил медленно, неохотно вытягивая из себя слова, объясняя каждую строчку. Ёнджун лежал неподвижно, но его рука медленно, почти невесомо скользнула по ковролину вверх. Его ладонь легла рядом, едва-едва касаясь руки Бомгю, делясь ледяным, колючим холодом. Но этого мягкого, едва осязаемого контакта хватило сполна. С каждым новым словом, с каждой выстраданной деталью Бомгю чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно угасает. Это не было болезненным ударом. Эмоции, которые переполняли его после записи, которые бурлили в венах раскаленным адреналином, начали постепенно, капля за каплей, вытекать из груди. Ярость, сочившаяся из текста песни, стремительно блекла, превращаясь в безобидный серый пепел. Обида на продюсера, тоска, въевшийся студийный дым и даже пульсирующая боль — всё это теряло плотность, уходя куда-то вниз. Бомгю говорил всё тише. Его голос, поначалу резкий и эмоциональный, постепенно становился глухим и пустым. Мысли, которые до этого путались и взрывались в голове, затихали, выстраиваясь в ровные, стерильные шеренги. На смену удушающему перевозбуждению приходило спасительное, но пугающее опустошение. Под конец своего рассказа Бомгю уже едва шевелил губами. Он чувствовал себя абсолютно легким, прозрачным, словно из него аккуратно вынули весь внутренний стержень, оставив лишь безвольную, выжатую оболочку. Его плечи бессильно опустились, а пальцы окончательно расслабились. ​А Ёнджун, ловя его угасающий взгляд, наоборот — на глазах оживал. Младший сверху видел, как расслабилось лицо продюсера, как в его карих глазах зажегся тот самый сытый, глубокий, магнетический блеск. Старший медленно впитывал эту чистую, изломанную энергетику, его дыхание становилось глубже и ровнее, а на губах наконец заиграла едва заметная, пьянящая улыбка. Он забрал всё до последнего остатка, оставив Бомгю наедине со звенящей, идеальной тишиной внутри. ​— Ну вот, — тихо, с ленивым удовольствием в голосе произнес старший. Прошло несколько долгих, звенящих секунд. Внезапно Ёнджун шевельнулся, он встал, опираясь руками по обе стороны от Бомгю, и спокойно посмотрел ему в глаза, — Теперь в этой комнате хотя бы можно дышать.