Аномалия

Натаниэль смотрел на Жана, всё ещё привязанного к стулу, и заставлял себя думать. Думать было трудно — перед глазами всё плыло, а тело отказывалось подчиняться, — но он заставлял. Это была его суперсила. Не скорость. Не талант. Упрямство. Чистое, ослиное, фамильное упрямство Веснински. — Нож, — произнёс он хрипло. — В ботинке, ты говорил? Дай угадаю — правый? — Да. За подкладкой. — Жан сидел, подавшись вперёд насколько позволяли верёвки, и в его глазах всё ещё стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Ты доберёшься? — А что, есть варианты? Он попытался встать. Ноги подкосились сразу же, и он рухнул обратно на колени. Бетон обжёг коленные чашечки. Больно. Но не так больно, как было в клетке. Ничто и никогда не будет так больно, как в клетке. Это отрезвляло. — Не вставай. Ползи. Просто ползи, — сказал Жан. Натаниэль кивнул. Локти вперёд. Подтянуть тело. Ещё раз. Ещё. Три метра — расстояние, которое он обычно преодолевал за секунду, — теперь казались марафоном. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в спине, в бёдрах. Но он полз. — Ты знаешь, — прохрипел он, не прекращая движения, — а Рико идиот. Ему надо было меня сразу прикончить. Потому что теперь я точно до него доберусь. — Не разговаривай. Береги силы. — Не могу. Ты же меня знаешь. У меня язык работает даже когда всё остальное отказывает. Жан издал звук — что-то среднее между смехом и рыданием. Натаниэль дотянулся до его ботинка. Пальцы ещё дрожали, но уже слушались. Подкладка. Потайной карман. Маленький складной нож — холодный, гладкий, острый как бритва. — Нашёл. — Режь верёвки. Натаниэль раскрыл лезвие и принялся за работу. Верёвка была толстой, грубой, она поддавалась медленно. Он пилил, стиснув зубы, и каждое движение отдавалось в перенапряжённых мышцах. Дважды нож соскальзывал и задевал запястье Жана, оставляя неглубокие порезы, но тот даже не вздрагивал. — Прости, — бормотал Натаниэль. — Заткнись и режь. — Ты у меня научился язвить. Горжусь. Верёвка лопнула. Жан выдернул руки из пут и сразу же схватил Натаниэля за плечи, не давая ему рухнуть лицом в бетон. На мгновение они замерли — двое измученных, избитых, но живых людей, — и Жан почувствовал, как Натаниэля трясёт. Крупная дрожь передавалась через ладони, через плечи. — Ты замёрз? — спросил Жан. — Или это адреналин? — И то и другое. — Сиди. Я сейчас. Жан быстро освободил ноги и сразу же стянул с себя куртку. Набросил Натаниэлю на плечи — бережно, стараясь не задеть ссадины и синяки. — Ты без куртки останешься. — Мне не холодно. — Врёшь. — Конечно, вру. Но ты важнее. Натаниэль хотел возразить, но Жан уже подхватил его под подмышки и помог подняться. Мир качнулся, стены поплыли, но Жан держал его крепко, не давая упасть. — У нас мало времени, — сказал Жан. — Поверка через сорок минут. Если нас хватятся... — Не хватятся. Мы уже уйдём. — Как? Главные ворота охраняются. Пожарный выход точно заперли после того раза. Натаниэль закрыл глаза. Мысли путались, но одна, главная, билась в голове как пульс: выбраться. Любой ценой. Через окно. Через стену. Через подкоп. Неважно как. — Окно, — произнёс он. — В туалете на втором этаже. То самое, где я сидел с телефоном. Оно выходит на задний двор. Там решётка старая, я проверял. Её можно выдавить. — Второй этаж. Ты не спрыгнешь. Ты едва стоишь. — А кто сказал, что я буду прыгать? — Натаниэль открыл глаза, и в них снова появилась та искра, которую Жан знал и любил. — Там есть водосточная труба. Старая, ржавая, но крепкая. Плюс кусты внизу. Прорвёмся. — Ты псих. — Ты говорил это уже раз пятьсот. Давай придумаем что-то новое. А пока — идём.

***

Коридоры «Гнезда» были пустынны. Субботний вечер — младшие Вороны сидели по комнатам, старшие отдыхали, а Рико наверняка был у себя, празднуя «победу». Никто не ожидал, что жертва сможет подняться. Никто не ожидал, что у жертвы есть план. Они шли медленно. Натаниэль опирался на плечо Жана, и каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл. Не полз. Не сдавался. Шёл. Стиснув зубы, вцепившись в плечо друга, он переставлял ноги — одну за другой, одну за другой, — и коридор медленно уплывал назад. — Слушай, — прохрипел он, когда они добрались до лестницы, — а ты помнишь, как мы в первый раз заговорили о побеге? — Помню. Ты сказал: «Жан, я вытащу нас. Обоих. Обещаю». Я тогда подумал, что ты сошёл с ума. — А теперь? — Теперь я думаю, что ты сумасшедший гений. И ещё — что ты своё обещание сдержишь. — Сдержу. Я всегда держу обещания. Лестница. Ступеньки. Одна за другой. Жан почти тащил его на себе, но Натаниэль не жаловался. Боль стала фоновым шумом — она никуда не ушла, но отодвинулась на второй план. Главное — движение. Главное — цель. Туалет на втором этаже встретил их всё той же дальней кабинкой, где Натаниэль когда-то прятался, чтобы переписываться с Эндрю. Окно было открыто — он специально оставил его так в последний раз, зная, что может пригодиться. — Решётка, — Жан ощупал старые прутья. — Я её сниму. Ты пока сиди. — Я не буду сидеть. — Будешь. Это не обсуждается. Натаниэль хотел возразить, но Жан уже упёрся ногой в стену и дёрнул решётку. Раздался скрежет. Шуруп вылетел и покатился по кафельному полу. Ещё один. Жан работал молча, методично, вкладывая в каждый рывок всю накопившуюся за эти годы ярость. Натаниэль сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на друга. Жан всегда был сильным — сильнее, чем сам о себе думал. Это Рико внушал ему, что он слаб. Но Рико врал. Жан Моро был одним из самых сильных людей, которых Натаниэль когда-либо знал. — Готово. Решётка с лязгом полетела в кусты внизу. Холодный ночной воздух ворвался в помещение, пахнущий свободой, бензином и мокрой травой. — Первым пойду я, — сказал Жан. — Если труба выдержит меня, значит, выдержит и тебя. — Жан... — Даже не спорь. Он перекинул ноги через подоконник, ухватился за водосточную трубу и спрыгнул. Секунда тишины. Глухой удар. Треск кустов. А потом голос: — Живой. Давай. Натаниэль заставил себя подняться. Подоконник. Ночное небо — невероятно глубокое, усыпанное звёздами. Труба под пальцами. Он не прыгал — он просто позволил телу соскользнуть вниз, цепляясь за холодный металл, обдирая ладони. Удар о землю. Вспышка боли. И чьи-то руки, которые сразу же подхватили его. — Я держу тебя, — голос Жана. — Я держу. Вставай. Машина за углом. Они пошли. Через кусты, через стоянку, к старой неприметной машине, арендованной через подставной счёт. Жан усадил Натаниэля на пассажирское сиденье, сам сел за руль. Ключ в зажигание. Двигатель закашлял, но завёлся. — Куда? — спросил Жан, выруливая на дорогу. — Пальметто, — ответил Натаниэль, откинув голову на подголовник. — Ваймак. Эндрю. Я им написал, что мы едем. — Когда ты успел? — Пока ты снимал решётку. Не мог сидеть без дела. Жан покачал головой, но в его глазах появилась та самая тень улыбки, которая появлялась всегда, когда Натаниэль делал что-то невозможное.

***

Дорога до Пальметто заняла два с половиной часа. Натаниэль то проваливался в тревожное забытьё, то выныривал обратно. В один из таких моментов он заметил, что Жан плачет — молча, почти беззвучно, и слёзы текут по его щекам, пока руки крепко держат руль. — Жан... — Я в порядке. — Нет, не в порядке. Но будешь. Мы оба будем. — Я видел, что они делали. Я сидел там и ничего не мог. Я кричал, а им было плевать. Я думал... я думал, что ты умрёшь. — Но я не умер. — Натаниэль повернул голову, чтобы видеть лицо друга. — И знаешь, что? Ты помог мне выжить. — Я? Я сидел связанный. — Ты был рядом. Ты кричал моё имя. Я слышал. Даже в самом конце, когда уже почти ничего не соображал, я слышал твой голос. И он держал меня. Так что да. Ты помог. Жан всхлипнул. Сглотнул. И вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Когда ты успел стать таким мудрым? — Я всегда был таким. Просто обычно я прикрываю это язвительностью. А сейчас сил на язвительность нет, поэтому остаётся только мудрость. — Это ужасно. — Согласен. Но что поделать.

***

Пальметто встретил их тишиной и пустотой. Стадион был тёмным, но служебный вход — тот самый, через который они проходили в прошлый раз, — был приоткрыт. На ступеньках сидел Эндрю Миньярд. Без формы. Без маски. Без сигареты. Просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел на дорогу. Ждал. При виде машины он встал. Медленно, как всегда. Подошёл. Жан вышел первым. — Он в машине. Ему нужна помощь. Эндрю заглянул в салон. Увидел Натаниэля — скорченного на сиденье, бледного, в чужой куртке поверх разорванной формы. С синяками на лице. С кровью на губах. С глазами, в которых всё ещё горел слабый, но упрямый огонь. Они встретились взглядами. Натаниэль поднял руку в слабом подобии приветствия. — Привет, злой гном. Я же говорил, что выберусь. Эндрю ничего не сказал. Просто открыл дверцу машины и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, в котором не было пустоты. Там было что-то другое. Что-то очень похожее на боль. — Ты опоздал, — произнёс он наконец. — Всего на пару минут. Это в пределах допустимой погрешности. — Допустимая погрешность — ноль. Я же говорил. — Говорил. Но ты всё равно ждал. Эндрю не ответил. Он протянул руку — впервые за долгое-долгое время по своей воле коснулся другого человека. Натаниэль взял его ладонь, и эти пальцы — тёплые, сухие, удивительно бережные — сомкнулись вокруг его собственных. — Ты ранен, — сказал Эндрю. Это был не вопрос. — Немного. Но я жив. — Я вижу. Это... — он замялся, подбирая слово. — Это хорошо. — Ты только что сказал «хорошо»? — Натаниэль приподнял бровь, и в его голосе прорезалась прежняя дерзость. — Ты, Эндрю Миньярд, произнёс слово «хорошо»? Отметьте этот день в календаре. — Заткнись. — Сам заткнись. — Вы оба заткнитесь, — вмешался Жан, но в его голосе не было злости. Только усталость и странное, неуместное облегчение. — Давайте сначала зайдём внутрь, а потом будете препираться. Эндрю помог Натаниэлю выбраться из машины. Тот пошатнулся, но Миньярд держал крепко — не давая упасть, не давая отстраниться. Жан зашёл с другой стороны, и вдвоём они повели его в здание. — Ваймак в тренерской, — сказал Эндрю, пока они шли по коридору. — Я позвонил ему, как только ты написал. Он позвонил Эбби - нашему командному врачу. Ники готовит еду. Кевин... Кевин хочет лично поехать и убить Рико. Я сказал, что это моя работа. — Наша, — поправил Натаниэль. — Ты обещал мне. Помнишь? «Я лично приду и добью Рико». Я запомнил. И я хочу участвовать. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы кого-то убивать. — А ты недооцениваешь силу злости. Она, знаешь ли, отлично заменяет завтрак, обед и ужин. Эндрю покосился на него, но ничего не сказал. Только рука, поддерживающая Натаниэля за талию, стала чуть крепче. В тренерской их уже ждали. Ваймак поднялся из-за стола при виде вошедших, и его лицо — обычно спокойное, сдержанное — исказилось от ярости. — Боже мой, — выдохнул он. — Что они с тобой сделали? — Дополнительную тренировку, — попытался пошутить Натаниэль, но шутка вышла так себе. — Долгая история. Если кратко: клетка, темнота, трое ублюдков. Подробности потом. Сначала — врач и еда. Жан голоден. Меня не кормили трое суток. А ещё у нас есть план, и он включает жалобу в лигу, так что я надеюсь, вы готовы к бюрократической войне. Ваймак посмотрел на него, потом на Жана, потом на Эндрю — и кивнул. — Комнаты готовы. Эбби будет через десять минут. Еда — на кухне. Ники уже всё приготовил. А ты, — он указал на Натаниэля, — прекращай острить и садись. Ты едва на ногах стоишь. — Я всегда едва на ногах стою, — ответил Натаниэль, позволяя усадить себя в кресло. — Это мой способ существования. Шаткий, но гордый. Эндрю встал у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было пустым, как всегда, но Натаниэль уже научился читать эту пустоту. Сейчас она означала не безразличие, а контроль. Эндрю Миньярд держал себя в руках, потому что если бы он отпустил, то, вероятно, прямо сейчас сел бы в машину и поехал в «Гнездо». И это было бы... плохо. Для всех. — Ты останешься? — спросил Натаниэль, когда Ваймак вышел, а Жан отправился на кухню. — Ты меня выгоняешь? — Нет. Я спрашиваю. Эндрю помолчал. Потом — медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом — произнёс: — Да. Я останусь. Пока ты не заснёшь. — А потом? — А потом будет потом. — Это очень по-твоему. «Потом будет потом». Философия Миньярда: никогда не загадывай, просто сиди на стуле и смотри. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — Нет. — Натаниэль закрыл глаза и позволил себе наконец расслабиться — совсем чуть-чуть, самую малость. — Я хочу, чтобы ты остался. Ты... ты единственный, кто не смотрит на меня как на жертву. Кто не жалеет. Кто просто видит. — Я вижу, — тихо сказал Эндрю. — Ты сломан. Но ты всё ещё дерёшься. Это... это важно. — Ты тоже сломан. Но ты всё ещё здесь. — Это другое. — Ничего не другое. Мы оба сломаны, и мы оба здесь. И знаешь что? По-моему, это и есть то, что люди называют «не всё потеряно». Эндрю ничего не ответил. Но когда врач вошёл в комнату, он не ушёл. Он остался. Сидел на стуле у двери и смотрел, как Эбби обрабатывает раны, как Натаниэль шипит от боли, как Жан возвращается с тарелкой горячей еды и молча садится рядом. А когда Натаниэль наконец уснул — уже под утро, в чистой постели, с перевязанными рёбрами и пустым желудком, который отказывался принимать пищу, — Эндрю всё ещё сидел на стуле. Смотрел на него. Ждал. — Ты странный, — прошептал Жан, сидевший в другом углу. — Я знаю. — Но хороший. — Я не хороший. — Хороший, — повторил Жан и закрыл глаза. — Просто не хочешь этого признавать. Эндрю не спорил. Он смотрел на спящего Натаниэля, на его разбитое лицо, на упрямо сжатые даже во сне губы, и чувствовал что-то, чему не было названия. Что-то, что поднималось из самой глубины его пустоты — тёплое, живое, невозможное. Он не знал, как это называется. Но знал, что это — то самое, ради чего стоит сидеть на стуле всю ночь. То самое, ради чего стоит ждать. То самое, ради чего стоит жить.