Аномалия

Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы — неяркое, зимнее, но всё равно режущее глаз после стольких дней в темноте. Натаниэль открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Белый. Чистый. Не бетонный. Не ржавый. Просто потолок. Он был жив. Эта мысль приходила к нему уже не в первый раз за последние сутки, но всё ещё ощущалась как чудо. Или как ошибка. Он пошевелил пальцами — руки слушались. Повернул голову — боль в шее отозвалась тупой пульсацией, но терпимо. Тело болело везде, и это тоже было хорошо. Боль означала, что он жив. — Ты проснулся. Голос Эндрю. Натаниэль скосил глаза и увидел его — всё на том же стуле, всё в той же позе. Скрещённые руки, прямой взгляд. Он что, вообще не двигался? — Ты всё ещё здесь, — прохрипел Натаниэль. — Ты просил остаться. — Я просил остаться, пока я не засну. Я заснул. Ты мог уйти. — Я знаю, что мог. — Но не ушёл. Эндрю не ответил. Просто смотрел на него своими пустыми карамельными глазами, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Только констатация факта: он здесь. Он остался. И Натаниэль вдруг понял, что это — самое честное, что с ним случалось за долгие годы. — Который час? — спросил он. — Одиннадцать утра. Воскресенье. — Я проспал почти сутки? — Почти. Эбби сказала, это нормально. Твой организм истощён. Плюс обезвоживание. Плюс множественные ушибы, трещина в ребре, растяжение запястья и... — Эндрю сделал паузу, подбирая слова. — И другие повреждения. «Другие повреждения». Так он назвал то, что сделали с Натаниэлем в клетке. Тактично. Холодно. По-миньярдовски. — Понятно, — сказал Натаниэль и сел. Движение отозвалось болью в рёбрах, но он сжал зубы и выпрямился. — Где Жан? — На кухне. Ест. С ним Ники. — А Ваймак? — В тренерской. Готовит документы для жалобы в лигу. Сказал, что хочет поговорить с тобой, когда ты проснёшься. — Значит, пора вставать. Эндрю поднял бровь — едва заметно, но Натаниэль уже научился различать его микрожесты. — Эбби сказал — постельный режим. — Эбби много чего говорит. Я три дня лежал в подвале. Хватит с меня постельного режима. Он спустил ноги с кровати и попытался встать. Мир качнулся. Перед глазами поплыло. Но он устоял — одной рукой держась за спинку кровати, а второй вцепившись в собственное колено. Эндрю наблюдал. Не бросался помогать, не подхватывал под локоть. Он знал: Натаниэлю нужно самому. Ему нужно доказать себе, что он ещё может стоять. Что Рико не лишил его этой способности. — Видишь? — Натаниэль выпрямился, и его губы растянулись в слабой, но всё ещё дерзкой улыбке. — Я стою. — Вижу. — Не впечатлён? — Нет. Ты всегда стоишь. Это не новость. Натаниэль моргнул. Это был... комплимент? От Эндрю Миньярда? Он не был уверен, но решил принять это как данность. — Ладно. Тогда идём завтракать. А потом — к Ваймаку. У нас много дел. — Ты забыл одеться. Натаниэль опустил глаза. Чужая рубашка. Чужие штаны — слишком широкие, подвёрнутые на поясе. Босые ноги. — Точно. Одежда. — Он помолчал. — У меня её нет. Мою форму Рико... списали. Слово «списали» прозвучало как выстрел. Эндрю понял. Не стал уточнять. Просто встал, подошёл к шкафчику в углу и достал стопку вещей. — Ваймак принёс. Сказал, это из запасной формы Лисов. Размер может не подойти, но пока сойдёт. Натаниэль взял одежду. Оранжевая ткань. Цвет Лисов. Цвет команды, которая согласилась принять его. Цвет, который он видел на Эндрю во время их первой встречи в раздевалке. Тогда этот цвет был чужим. Теперь — почти своим. — Спасибо, — сказал он. — Одевайся. Я подожду за дверью. — Ты можешь остаться. Мне не привыкать переодеваться при ком-то. Эти слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Повисли в воздухе — тяжёлые, горькие, пропитанные тем, что случилось в восточном зале. Эндрю замер. Посмотрел на него — и в его взгляде что-то изменилось. Не жалость. Что-то другое. Что-то похожее на понимание. — Я подожду за дверью, — повторил он и вышел. Натаниэль остался один. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как в груди что-то медленно отпускает. Эндрю не стал пользоваться его уязвимостью. Не стал вторгаться в его пространство. Просто вышел. Потому что понимал: после того, что с ним сделали, даже простое разрешение «остаться» может быть продиктовано не желанием, а привычкой к тому, что его тело ему не принадлежит. — Чёртов гном, — прошептал Натаниэль и начал одеваться.

***

Оранжевая форма сидела мешковато. Рукава свисали, штанины пришлось подворачивать. Но ткань была мягкой, чистой и пахла стиральным порошком — не плесенью, не кровью, не страхом. Натаниэль провёл ладонью по груди и улыбнулся. Он выглядел нелепо. Но ему было всё равно. Когда он открыл дверь, Эндрю стоял у стены — всё с тем же пустым лицом, но Натаниэль заметил, как его взгляд скользнул по оранжевой ткани. На долю секунды в карамельных глазах что-то мелькнуло. Одобрение? Удовлетворение? Он не знал. Но это было приятно. — Идём, — сказал Эндрю и пошёл по коридору. Они шли медленно. Натаниэль всё ещё хромал, но уже не опирался на стены. Эндрю не предлагал помощь — просто подстроил свой шаг под его, так же как в прошлый раз, в коридоре Пальметто. Это становилось привычкой. Странной, молчаливой, но привычкой. Кухня Лисов была маленькой, но уютной. Пахло кофе, тостами и чем-то сладким — кажется, блинчиками. За столом сидел Жан с тарелкой, полной еды, и Ники, который размахивал лопаточкой и что-то увлечённо рассказывал. — ...и тогда я говорю: нет, это не моя собака, я вообще не знаю, откуда она взялась! А она сидит и смотрит на меня такими глазами, будто я её предал! Представляешь? — Ники обернулся на звук шагов и просиял. — О, Натаниэль! Ты встал! А мы тут завтракаем. Точнее, Жан завтракает уже в третий раз, но я не считаю. Ему нужно набрать вес. Садись, садись. Я сделаю тебе омлет. Или хочешь блинчики? У меня есть с черникой и с шоколадом. Или и то и другое! — Блинчики звучат отлично, — сказал Натаниэль, опускаясь на стул рядом с Жаном. Жан поднял на него глаза. Осмотрел. Кивнул — как будто увидел то, что хотел увидеть. — Ты в оранжевом, — заметил он. — А ты нет. — Мне пока не дали. Сказали, сначала нужно оформить документы. — Бюрократия, — вздохнул Натаниэль. — Даже в раю без неё никуда. — Это не рай, — сказал Эндрю, садясь напротив. — Это Пальметто. — Для нас это рай, — тихо сказал Жан. — Здесь есть еда. Здесь не запирают двери. Здесь... — он осёкся, не в силах продолжать. Натаниэль положил ладонь на его руку — короткое, лёгкое прикосновение. Жан не отдёрнулся. Просто перевернул руку и сжал его пальцы в ответ. Молча. Без слов. Им не нужны были слова. Ники поставил перед Натаниэлем тарелку с блинчиками — целую гору, политую сиропом, с шариком масла на вершине. — Ешь. Всё. Это приказ. — Он помолчал и добавил тише: — Я не знаю, что с тобой случилось, но выглядишь ты так, будто тебе нужно съесть примерно тысячу блинчиков. Так что начинай. — Спасибо, Ники. — Натаниэль взял вилку. — Ты удивительный человек. — Я знаю, — Ники просиял. — Мне все это говорят. Но всё равно приятно. За столом стало тихо. Натаниэль ел — медленно, потому что желудок отвык от нормальной еды, — но упорно. Жан допивал чай и поглядывал на него с тем же выражением, с каким смотрел всегда: тревога, смешанная с облегчением. Эндрю сидел молча, но его присутствие ощущалось как якорь. Надёжный. Неподвижный. — Где Кевин? — спросил Натаниэль, отодвигая пустую тарелку. — В тренерской, — ответил Эндрю. — С Ваймаком. Он всю ночь не спал. Хотел идти к тебе, но я не пустил. — Почему? — Ты спал. Он бы разбудил. — А ты? — Я не бужу. Натаниэль чуть не рассмеялся. Действительно. Эндрю Миньярд мог сидеть в комнате спящего человека часами, не издав ни звука. Это было... жутковато. Но вместе с тем и странно успокаивающе. — Ладно, — он поднялся. — Я готов говорить с Ваймаком. — Уверен? — спросил Жан. — Ты ещё нетвёрдо стоишь. — Я всегда нетвёрдо стою. Но идти всё равно нужно. Жан вздохнул и встал следом. — Я с тобой. — Я тоже, — сказал Эндрю, поднимаясь. — Вы как эскорт, — усмехнулся Натаниэль. — Не хватает только тёмных очков и наушников. — Заткнись, — сказали Жан и Эндрю одновременно, а потом переглянулись с одинаковым выражением лёгкого удивления. Ники рассмеялся и захлопал в ладоши. — О боже, они уже синхронизировались! Это либо прекрасно, либо ужасно. Я ещё не решил. Натаниэль улыбнулся — почти по-настоящему — и пошёл к двери. Двое следовали за ним по пятам. В тренерской их ждали трое: Ваймак за столом с кипой бумаг, Кевин у окна — бледный, с тёмными кругами под глазами, — и Эбби, командный врач, которая при виде Натаниэля немедленно поджала губы. — Тебе нужно лежать, — сказала она вместо приветствия. — Мне нужно говорить, — возразил Натаниэль. — Лежать буду потом. — Упрямый. — Фамильная черта. Кевин отделился от окна и подошёл к нему. Остановился в шаге — достаточно близко, чтобы видеть каждый синяк на лице Натаниэля, каждую ссадину. Его руки дрожали. — Нат... — Не надо, — перебил его Натаниэль. — Не извиняйся. Ты сбежал. Ты выжил. Это главное. — Я должен был вытащить вас обоих. — Ты не мог. Но теперь мы здесь. И это — благодаря тебе. Если бы ты не сбежал, если бы не рассказал им про «Гнездо», если бы не дал мне контакт Миньярда... — он помолчал. — Ты сделал достаточно, Кевин. Правда. Кевин ничего не ответил. Просто кивнул — резко, дёргано — и отвернулся к окну. Но Натаниэль успел заметить, как его глаза блеснули. — Присаживайтесь, — сказал Ваймак. Все расселись. Жан сел рядом с Натаниэлем, Эндрю — чуть поодаль, но так, чтобы видеть всех в комнате. Кевин остался у окна, скрестив руки на груди. Эбби села в углу с блокнотом. — Лига официально открыла расследование, — начал Ваймак. — Твоя жалоба зарегистрирована, Жан дал показания. Мы приложили твои записи — те, что ты вёл в «Гнезде». Описания наказаний, голода, физического и психологического насилия. Этого достаточно, чтобы начать процедуру аннулирования ваших контрактов с Воронами. — Но? — спросил Натаниэль. — Я чувствую «но». — Но Мориямы уже подключили своих юристов. Они отрицают всё. Называют ваши показания клеветой. Требуют вернуть игроков в «Гнездо» на время расследования. — Нет, — сказал Жан. Его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Мы не вернёмся. — Вы и не вернётесь, — Ваймак поднял руку. — Мы запросили временное убежище. На время расследования вы официально находитесь под защитой команды «Лисы». Это значит, что «Вороны» не могут вас трогать. — Но они всё равно попробуют, — сказал Эндрю. Все обернулись к нему. — Рико не проигрывает. Он будет давить. Через юристов, через прессу, через своих людей в лиге. Если легальный путь займёт слишком много времени — а он займёт, — Рико найдёт способ ударить иначе. — Ты говоришь о физической угрозе? — уточнил Ваймак. — Я говорю о Рико. Он не остановится, пока не получит то, что хочет. А хочет он сломать Натаниэля. В комнате повисла тишина. Натаниэль смотрел на Эндрю и думал о том, как странно слышать от него такие слова. Эндрю, который ничего не чувствовал. Эндрю, который был пустотой. Он говорил о Рико с холодной, расчётливой ненавистью, которая не имела ничего общего с пустотой. — Я знаю, — сказал Натаниэль. — Поэтому нам нужно не просто убежище. Нам нужен способ нейтрализовать Рико. Навсегда. — Что ты имеешь в виду? — спросил Кевин. — У меня есть кое-что, чего нет у Мориям. Свидетельства. Конкретные имена. Даты. Я знаю, кто был в восточном зале вчера. Я слышал их голоса. Я запомнил каждого. И я готов дать показания. — Это рискованно, — сказал Ваймак. — Если ты выдвинешь обвинения против конкретных людей, Мориямы могут подать встречный иск. Клевета. Ложные показания. В их арсенале много инструментов. — У меня тоже есть инструменты, — Натаниэль посмотрел ему прямо в глаза. — Я — сын Мясника. Я знаю, как работает страх. И я знаю, как работает правда. Если мы будем действовать правильно, правда окажется страшнее страха. Ваймак долго смотрел на него. Потом вздохнул и потёр переносицу. — Ты действительно сын своего отца. — Я стараюсь быть лучше. Но иногда это полезно. — Ладно. Мы составим список. Имена, даты, описания. Врач зафиксирует твои травмы. Это будет доказательством. Эбби кивнула и что-то записала в блокнот. — Но есть ещё кое-что, — добавил Натаниэль. — Мой отец. Натан Веснински. Если он узнает, что я сбежал из «Гнезда», он может прийти за мной. Не из-за любви. Из-за принципа. Я — его собственность. И он не любит, когда его собственность меняет хозяев. — Мы обеспечим охрану, — сказал Ваймак. — Охрана не поможет против Мясника, — тихо произнёс Кевин. — Ты знаешь это. — Знаю. Поэтому я не буду прятаться. — Натаниэль оглядел всех в комнате. — Я буду играть. Публично. Открыто. Чем заметнее я буду, тем сложнее будет заставить меня «исчезнуть». Если Мясник тронет игрока экси, который находится под защитой лиги и под прицелом прессы, это вызовет скандал. А скандалов он не любит. — Ты хочешь использовать свою известность как щит? — спросил Ваймак. — Нет. Как меч. И как щит. Я сын Мясника. Я учился у лучших. И я больше не буду прятаться. В комнате снова стало тихо. Кевин смотрел на него с выражением, близким к ужасу. Жан — с гордостью. Эндрю — с всё тем же пустым лицом, но Натаниэль знал: если бы там совсем ничего не было, он бы здесь не сидел. — Хорошо, — сказал Ваймак. — Готовься. Через две недели у нас матч. Если ты сможешь играть, ты выйдешь на поле в оранжевой форме. — Я смогу. — Это не просьба. Это предупреждение. Ты выйдешь на поле, только если врач допустит. Эбби? — Посмотрим, — Эбби поджала губы. — У него трещина в ребре, обезвоживание, множественные ушибы и... другие повреждения. Восстановление займёт минимум десять дней. И это при условии полного покоя. — Я могу играть с трещиной в ребре. — Ты можешь сделать её переломом. И тогда вылетишь на месяц. Натаниэль хотел возразить, но Жан сжал его плечо. — Послушай врача, Нат. Хотя бы раз. — Я слушаю. Просто не соглашаюсь. — А это не обсуждается, — отрезала Эбби. — Постельный режим до завтра. Потом лёгкая разминка. Потом посмотрим. Натаниэль тяжело вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что проиграет этот бой — пока что. — А что насчёт Жана? — спросил он. — Жан в лучшем состоянии, — ответила Эбби. — Истощение, обезвоживание, но без серьёзных травм. Он может начать тренироваться через пару дней. — Отлично. — Натаниэль кивнул. — Тогда Жан будет моим представителем на поле. Пока я валяюсь в постели, как овощ. — Я не овощ, — возразил Жан. — А я не про тебя. Я про себя. — Ты не овощ. Ты — головная боль. — Это комплимент? — Это констатация факта, — произнёс Эндрю, и все в комнате повернулись к нему. Жан фыркнул. Ваймак улыбнулся. Даже Кевин издал звук, похожий на смех. Натаниэль посмотрел на Эндрю и улыбнулся — искренне, впервые за долгое время. — Ты украл мою фразу. — Я не крал. Я использовал. — Это называется «кража». — Это называется «констатация факта». — Ты невыносим. — Ты тоже. И в этой короткой перепалке, в этом странном, колючем обмене репликами, было столько тепла, сколько Натаниэль не чувствовал ни от кого, кроме Жана. Он посмотрел на своих новых товарищей — уставшего Ваймака, измученного Кевина, строгую Эбби, верного Жана, пустого, но такого надёжного Эндрю — и понял: он дома. Не в «Гнезде». Не в подвале отца. Дома. И ради этого он готов был бороться. С Рико. С Мориямами. С собственным прошлым. С целым миром, если потребуется. Потому что теперь у него было ради чего жить.