Аномалия

Май накрыл Пальметто влажной жарой. Воздух стал густым и липким, кондиционеры в Лисьей башне работали на пределе, а тренировки на открытом корте превратились в испытание не столько на выносливость, сколько на способность не расплавиться. Ники объявил, что это «идеальная погода для смузи», и оккупировал кухню, смешивая всё, что попадалось под руку. Команда стойко терпела его эксперименты — даже когда очередной смузи оказывался подозрительно зелёным, а Жан с каменным лицом заметил, что по консистенции это напоминает болотную жижу. — Это шпинат и киви! — возмутился Ники. — Полезно! — Это выглядит как то, что я видел в луже после дождя, — отозвался Аарон, не поднимая глаз от учебника. — Ты вообще пробовал? — Нет. И не буду. — Эндрю, скажи ему! — Заткнись, Ники. — Вы все против меня! Натаниэль пил свой смузи и наблюдал за этой сценой с тихой, почти незаметной улыбкой. Жизнь продолжалась. Обычная, шумная, полная хаоса — и именно этим она была прекрасна. Сегодня утром Эбби проводила плановый осмотр всей команды. Это была стандартная процедура в конце сезона: проверить, у кого какие травмы накопились, кому нужно лечение летом, кого допускать к финальным играм. Натаниэль сидел в очереди на кушетке, листая «Графа Монте-Кристо», которого ему дала Эллисон. Жан сидел рядом и методично разминал запястье. Кевин что-то бормотал себе под нос, пересчитывая статистику. Мэтт и Дэн обсуждали планы на лето. Ники рассказывал Рене про новый рецепт смузи, а Рене слушала с выражением святого терпения. Эндрю стоял у двери, как всегда. Его очередь была позже, но он всё равно пришёл. Натаниэль знал: он пришёл не ради осмотра. Он пришёл, потому что Натаниэль был здесь. — Натаниэль, — позвала Эбби из кабинета. — Заходи. Натаниэль отложил книгу и вошёл. Эбби сидела за столом, и её лицо было таким же непроницаемым, как всегда. Она жестом указала на кушетку. — Снимай футболку. — Опять, — вздохнул Натаниэль. — Ты знаешь правила. Он стянул футболку и сел на кушетку. Эбби подошла ближе и начала осмотр — методично, тщательно, без лишних комментариев. Она проверила рёбра, послушала лёгкие, прощупала позвоночник. Потом отошла на шаг и оглядела его грудь и спину. — Шрамы заживают, — сказала она. — Некоторые почти исчезли. Вот этот, — она коснулась длинного шрама на плече, следа от ножа Жана, — останется, но станет менее заметным. — Это не проблема. — Я знаю. — Она отошла к столу и что-то записала в планшете. — Физически ты в отличной форме. Даже лучше, чем в начале сезона. Твои показатели скорости и выносливости выросли. Если бы я не знала твою историю, я бы не поверила. — Я много тренируюсь. — Дело не только в тренировках. Дело в том, что ты перестал тратить энергию на выживание. Теперь ты тратишь её на игру. — Ты права, — сказал он. — Я чувствую разницу. — Это заметно. — Эбби помолчала и добавила: — Ты прошёл через многое, Натаниэль. Физически и психологически. Но ты справляешься. Это не всем удаётся. — Мне помогли. — Знаю. — Она отложила планшет и посмотрела на него. — Я работаю с этой командой достаточно долго, чтобы понимать: они не просто товарищи. Они — что-то большее. И ты стал частью этого. — Я знаю. Я чувствую это. — Тогда у меня нет причин тебя задерживать. Одевайся и иди. Передай Миньярду, что его очередь. — Которому? — Тому, который стоит за дверью. Он ждёт тебя. Натаниэль натянул футболку и вышел в коридор. Эндрю всё так же стоял у стены, скрестив руки, и смотрел в пространство. Но когда Натаниэль появился, его взгляд сразу переместился на него. — Ты в порядке? — спросил Эндрю. — Да. Эбби сказала, что я в лучшей форме, чем когда-либо. — Это заметно. — Твоя очередь, — сказал Натаниэль. — Эбби ждёт. Эндрю кивнул и скрылся за дверью кабинета. Натаниэль остался в коридоре, прислонившись к стене напротив. Он мог бы уйти, но не хотел. Он ждал. Когда Эндрю вышел через десять минут, его лицо было таким же пустым, как всегда, но Натаниэль заметил, что челюсть сжата чуть сильнее обычного. Осмотр никогда не был для Эндрю приятным опытом — слишком много прикосновений, слишком много внимания к телу, которое он предпочитал не ощущать. — Ты в порядке? — спросил Натаниэль. — Да. — Врёшь. — Я в порядке, — повторил Эндрю, и во второй раз это прозвучало чуть более убедительно. — Эбби сказала, что у меня нет новых травм. Старые шрамы в порядке. Я здоров. — Это хорошо. — Да. Они пошли по коридору к выходу из медицинского крыла. Солнце заливало холл через высокие окна, и пылинки танцевали в лучах света. Эндрю шёл рядом, и его шаг был таким же размеренным, как всегда, но Натаниэль заметил, что он чуть замедлился, чтобы идти в ногу. — Можно задать вопрос? — спросил Натаниэль. — Ты уже задаёшь. — Почему ты всегда приходишь на осмотры? Ты же ненавидишь их. Ненавидишь, когда тебя трогают. Ненавидишь врачей. Но ты всегда здесь. Почему? Эндрю помолчал. Они вышли на улицу, и жаркий майский воздух обнял их, как влажное одеяло. Птицы орали в кронах деревьев, где-то на парковке гремел чей-то двигатель. — Потому что ты здесь, — ответил Эндрю наконец. — Я мог бы прийти один. Я не ребёнок. — Я знаю. — Тогда почему? Эндрю остановился у скамейки в тени старого дуба и сел. Натаниэль сел рядом — на расстоянии вытянутой руки, но достаточно близко, чтобы видеть каждую ресницу. — Я хочу знать, что с тобой всё в порядке, — сказал Эндрю. — Не со слов. Не с твоих «я в порядке». А с медицинской точки зрения. Я хочу знать, что твои рёбра зажили. Что сердце работает нормально. Что ты не умираешь. — Я не умираю. — Ты умирал. В восточном зале. Когда я ждал тебя на ступеньках, я не знал, доживёшь ли ты до Пальметто. Когда ты спал после побега, я проверял твоё дыхание. Натаниэль замер. Он не знал этого. Не знал, что Эндрю проверял его дыхание. Не знал, что тот сидел и считал вдохи и выдохи, пока Натаниэль спал. — Ты никогда не говорил об этом, — сказал он тихо. — Ты не спрашивал. — Расскажи сейчас. Эндрю откинулся на спинку скамейки и уставился в небо. Его лицо было пустым, но Натаниэль видел, как двигаются желваки на скулах, как пальцы сжимаются на коленях. — Когда ты приехал в Пальметто после побега, — начал он, — ты был едва жив. Ты не мог идти. Ты не мог говорить. Твои глаза были открыты, но ты ничего не видел. Ты улыбался. Ты, блядь, улыбался разбитыми губами и шутил про «злого гнома», хотя у тебя была трещина в ребре и внутреннее кровотечение. Я смотрел на тебя и не понимал, как ты ещё жив. Натаниэль закрыл глаза. Он помнил тот вечер урывками: боль, Жана, который тащил его к машине, дорогу, тёмный стадион, ступеньки. Эндрю на ступеньках. Его руку — протянутую, неожиданную. — Я думал, что умру, — сказал он. — По дороге. Но я пообещал Жану, что мы выберемся. Я не мог умереть, не выполнив обещание. — Твои обещания — это самая опасная твоя черта. — И самая полезная. — Да. — Эндрю повернул голову и посмотрел на него. — Когда Эбби осмотрела тебя и сказала, что ты будешь жить... я вышел в коридор и разбил окно. — Ты разбил окно? — Кулаком. Ваймак сказал, что вычтет из моей стипендии. Натаниэль открыл рот и закрыл. Он не знал, что сказать. Перед его внутренним взором встала картина: Эндрю Миньярд, пустой и неподвижный, выходящий в коридор, сжимающий кулак, бьющий по стеклу. Не от ярости. От облегчения. От того, что Натаниэль был жив, а чувства требовали выхода, и единственным выходом оказался удар. — Я не знал, — прошептал он. — Я не собирался рассказывать. — Почему ты рассказал сейчас? Эндрю опустил взгляд на свои руки. Шрамы на костяшках — старые, бледные, почти незаметные, — но один, на правой руке, был чуть более свежим, чуть более неровным. — Потому что ты спросил, почему я прихожу на осмотры. И потому, что это честный ответ. Я прихожу, чтобы знать, что ты не умираешь. Я не могу... — Он замолчал, подбирая слова, и это было так не похоже на него — Эндрю Миньярд всегда знал, что сказать, — что Натаниэль затаил дыхание. — Я не могу снова ждать и не знать. Натаниэль протянул руку — медленно, давая возможность отстраниться, — и накрыл ладонь Эндрю своей. Костяшки под пальцами были тёплыми и твёрдыми, и шрам на правой руке ощущался как маленький рубец на гладкой коже. — Ты больше не будешь ждать и не знать, — сказал он. — Я здесь. Я живой. И я не умираю. — Я знаю. — Но тебе нужно было услышать это. — Да. Натаниэль сжал его ладонь. Эндрю не ответил на прикосновение — он всё ещё редко делал это первым, — но и не отдёрнул руку. Просто позволил этому быть. Они сидели под дубом, держась за руки, и майское солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на асфальте золотые узоры. — Я тоже боялся за тебя, — сказал Натаниэль. — Когда ты вышел из ворот в игре против Воронов. Когда ты стоял перед Рико и ничего не делал. Я думал: он сейчас ударит. Он ударит, и Эндрю не защитится. Потому что ты не дерёшься на поле. Ты просто стоишь. — Я дерусь, когда нужно. — Но не в тот раз. — В тот раз мне нужно было просто стоять. Натаниэль подумал о том, сколько силы требовалось, чтобы просто стоять. Не ударить. Не ответить. Не сломаться. Эндрю делал это годами — стоял, пустой и неподвижный, и ждал. Ждал, пока кто-то увидит за этой пустотой то, что скрывается внутри. — Я увидел, — сказал он вслух. — Что? — Тебя. За маской. За пустотой. Я увидел тебя. Поэтому я здесь. Эндрю повернул голову и посмотрел на него. Карамельные глаза были всё такими же пустыми, но где-то в глубине, на самом дне, что-то дрогнуло — как рябь на воде от упавшего листа. — Ты единственный, — сказал он. — Единственный кто? — Единственный, кто увидел. Натаниэль поднял руку и медленно, давая время передумать, коснулся щеки Эндрю. Тот напрягся на долю секунды, но потом расслабился — позволил. Принял. — Можно тебя поцеловать? — спросил Натаниэль. — Да. Поцелуй был долгим и медленным. Не было спешки. Не было страха. Было только солнце, тёплый ветер, птицы в кронах деревьев и два человека, которые научились быть рядом. Рука Натаниэля осталась на щеке Эндрю, и он чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — ровный, спокойный, живой. Когда они отстранились, Эндрю смотрел на него, и в его глазах было что-то новое. Не пустота. Не холод. Что-то другое, чему Натаниэль пока не знал названия. — Это было... — начал Эндрю. — Не говори «приемлемо». — ...хорошо. — Хорошо? — Натаниэль улыбнулся. — Ты сказал «хорошо»? Ты, Эндрю Миньярд, сказал «хорошо»? Это надо отметить. — Заткнись. — Ни за что. Я запомню этот день. Седьмое мая. День, когда Эндрю Миньярд сказал «хорошо» вместо «приемлемо». — Ты невозможен. — Ты тоже. Вечером команда снова собралась в гостиной. Ники включил какой-то фильм, но никто не смотрел — все обсуждали планы на лето. Мэтт предлагал съездить к океану. Дэн говорила о тренировочных сборах. Кевин не мог выбрать между первым и вторым. Эллисон сказала, что уедет в Европу, и всем стало немного завидно. Рене хотела посетить какой-то религиозный фестиваль. Аарон собирался работать в больнице на летней практике. Жан не говорил ничего, но Натаниэль знал: куда бы ни поехала команда, он будет там. Ники объявил, что приготовит прощальный ужин перед каникулами, и все дружно решили, что нужен запасной план на случай пожара. Натаниэль сидел на диване и смотрел на этот хаос, и что-то в груди было тёплым и спокойным. Он перевёл взгляд на Эндрю, стоящего у двери, и тот едва заметно кивнул — короткий жест, понятный только им двоим. «Я здесь. Ты здесь. Мы живы». И это было самое главное. Ночью они снова сидели на крыше. Звёзды рассыпались по небу, как соль по чёрному столу, и где-то вдалеке шумела трасса. Эндрю курил, Натаниэль смотрел на огни Пальметто. Их плечи соприкасались. — Ты думаешь о чём-то, — сказал Эндрю. — О шрамах, — ответил Натаниэль. — О том, что они остаются, но перестают болеть. О том, что у тебя есть шрам от окна, а у меня — от ножа Жана. У Жана — от верёвок в восточном зале. У Кевина — от руки, которую сломал Рико. У каждого из нас есть что-то. Но мы всё ещё здесь. — Шрамы — это не слабость, — сказал Эндрю. — Это доказательство, что мы выжили. — Ты звучишь как Бетси. — Бетси хороший психолог. Она научила меня не стыдиться шрамов. — Ты стыдился? — Некоторых. Натаниэль повернулся к нему. В свете звёзд лицо Эндрю было бледным и неподвижным, но он больше не казался статуей. Он казался человеком — уставшим, но живым. — Ты не должен стыдиться, — сказал Натаниэль. — Ни одного. Ни шрамов от Дрейка. Ни шрамов от окна. Ни шрамов, которые никто не видит. — Ты тоже. — Я знаю. — Натаниэль помолчал. — Или, по крайней мере, учусь. Они замолчали, и это молчание было удобным, как старая одежда. Завтра будет новая тренировка. Новая игра. Новая жизнь. Но сегодня — сейчас — они были просто вдвоём. Два человека со шрамами, которые научились жить с ними. — Спокойной ночи, злой гном, — сказал Натаниэль, когда они спускались в комнату. — Спокойной ночи, аномалия. И где-то в темноте Лисьей башни, среди старых кирпичных стен и запаха кофе, два сердца бились в унисон. Шрамы никуда не делись. Но они больше не болели.