Где кончается хвост

Cry Baby - The Neighbourhood (slowed Down)

***

— Нет, это не подходит. Юнги стоял посреди отдела женской одежды и держал в руках светло-голубую футболку, которую только что достал с вешалки. Он поднес её ближе к свету, пощупал ткань, зачем-то заглянул внутрь, проверяя швы, и решительно покачал головой. — Видишь? Шов внутри грубый. У гибридов чувствительная кожа, это будет натирать. Особенно у беличьих — у них нет шерсти на теле, кожа гладкая и тонкая. Нужно искать с плоскими швами. И состав — только хлопок, никакой синтетики. Чонгук стоял рядом, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрел на всё это с выражением человека, которого силой затащили в магазин и который предпочёл бы сейчас быть где угодно, но не здесь. Он и правда не хотел здесь находиться. Юнги позвонил ему утром и сказал: «Ты даже не знаешь, что ей нужно. Я поеду с тобой». Чонгук попытался отказаться — сказал, что сам справится, что не маленький, — но Юнги уже повесил трубку, а через час стоял у его подъезда на своём чёрном Genesis, и спорить с ним было бесполезно. — Я мог бы и сам, — сказал Чонгук, когда они зашли в торговый центр. — Ты? — Юнги бросил на него короткий взгляд, в котором читался скепсис. — Ты бы купил первое попавшееся и ушёл. А ей нужно хорошее. Она всю жизнь носила казённые тряпки, Чонгук-а. Дай ей нормальные вещи. Чонгук ничего не ответил, но где-то глубоко внутри — так глубоко, что он сам себе в этом не признавался, — он знал, что Юнги прав. Он действительно понятия не имел, что покупать. Он мог выбрать ткань для съёмки, мог оценить крой костюма, но что нужно гибриду-белке этого он не знал. Поэтому он просто шёл следом за Юнги от вешалки к вешалке, делая вид, что ему всё равно. Зачем-то вертел в руках ценники, которые не читал. Зачем-то трогал ткани, которые не выбирал. На вопросы продавцов отвечал односложно: «да», «нет», «посмотрим». Но когда Юнги браковал очередную вещь, Чонгук незаметно запоминал критерии. Плоские швы — важно. Хлопок — важно. Мягкая резинка — важно. Он не собирался признавать, что ему не всё равно. Но ему было не всё равно. С того момента, как он увидел Союн в питомнике — маленькую, дрожащую, с огромными испуганными глазами, — что-то внутри сдвинулось. Он не хотел, чтобы она снова носила что-то грубое и казённое. Он хотел, чтобы ей было мягко. Тепло. Удобно. Просто он не умел говорить об этом вслух. — Вот, — Юнги выудил со стойки несколько футболок. — Смотри. Органический хлопок, плоские швы, без бирок. Серый, белый, зелёный, голубой. И эта, — он вдруг усмехнулся и показал футболку с маленьким принтом в виде жёлудя, — с жёлудем. Ей понравится. Чонгук взял футболку с жёлудем и долго её разглядывал. Жёлудь был нарисован просто, даже наивно — коричневый, с забавной шляпкой. Он представил, как Союн увидит этот рисунок. Представил, как она улыбнётся — робко, неуверенно, — и скажет что-нибудь вроде «Союн знает, что это! Это еда для белок!». Представил — и молча положил футболку в корзину. — О, ты всё-таки участвуешь в процессе? — Юнги приподнял бровь. — Заткнись. Дальше были леггинсы. Юнги перебрал, наверное, с десяток пар, прежде чем нашёл подходящие — мягкий хлопок с добавлением эластана, без грубых резинок на поясе, без внутренних швов, которые могли бы натирать. — Чёрные, серые, тёмно-зелёные, бордовые, — перечислял он, откладывая в корзину. — Базовые цвета. Сочетаются со всем. Ещё спортивные штаны нужны, домашние, в которых сидеть на полу. И одни джинсы с эластичным поясом — когда она начнёт выходить на улицу. Чонгук стоял в стороне и наблюдал. Юнги двигался между вешалками уверенно, как у себя дома. Это раздражало, но в то же время вызывало странное чувство благодарности, которое Чонгук не собирался показывать. Вместо этого он подошёл к стойке со свитерами и начал перебирать их сам — без помощи. Кремовый вязаный свитер. Мягкий. Тёплый. Свободный. Он пощупал ткань, проверил швы изнутри и молча положил в корзину. Юнги заметил, но ничего не сказал — только едва заметно улыбнулся уголками губ. — Свитер — это хорошо, — прокомментировал он, когда Чонгук добавил ещё и небесно-голубой оверсайз. — Она мёрзнет, я заметил. У беличьих гибридов быстрый метаболизм, но тепло держится плохо. — Я заметил, — коротко ответил Чонгук. — Она всё время дрожит. — Значит, нужно больше тёплого. Они перешли в отдел домашней одежды. Здесь Юнги развернулся по полной. Он доставал вещь за вещью, щупал, разглядывал, откладывал и снова доставал. Чонгук смотрел на этот процесс и думал, что Юнги, оказывается, знает толк в тканях — не хуже, чем в моделях на подиуме. В какой-то момент тот выудил с полки домашнюю кофту пастельно-розового цвета из флиса и буквально сунул её Чонгуку в руки. — Вот. Это надо брать обязательно. — Почему? — Потому что цвет — как её уши. Когда она не боится, они становятся такого оттенка. Ей понравится. Она же девочка, Чонгук-а. Девочкам нравится, когда одежда подходит к их... особенностям. Чонгук хотел возразить что-то про то, что гибрид — не девочка, а другое существо, но осёкся. Она была девочкой. Маленькой, напуганной, с рыжими ушами и пушистым хвостом. И ей действительно должно было понравиться это розовое, мягкое, тёплое. Он положил кофту в корзину. К кофте Юнги добавил домашние штаны из такого же флиса, мягкие носки с силиконовыми точками на подошве и пушистые тапочки с кроличьими ушами. Чонгук, увидев тапочки, издал короткий смешок. — Зайцы? Серьёзно? — А что? — Юнги даже не смутился. — Они мягкие. И забавные. Думаешь, ей не понравятся? Чонгук представил Союн в тапках с зайцами. Представил, как она будет ходить по квартире в них. Представил, как она скажет: «Союн теперь заяц? Но Союн белка!» — и засмеётся своим странным смехом. — Ладно, — сказал он и бросил тапочки в корзину. В отделе нижнего белья Юнги вёл себя так же деловито, как и везде. Выбрал хлопковые топы без косточек, простые трусы. Чонгук стоял рядом с каменным лицом и делал вид, что изучает что-то в телефоне. Но когда Юнги положил бельё в корзину, Чонгук мельком проверил ткань — мягкая, без грубых резинок, — и молча кивнул своим мыслям. Потом был отдел гигиены. Шампунь без сульфатов, кондиционер, расчёска с вращающимися зубьями для густой шерсти, специальное масло для хвоста. Юнги объяснял выбор каждого средства, а Чонгук слушал с таким видом, будто ему всё равно. Но когда они отошли от полок, он вернулся и взял ещё и детскую зубную пасту с клубничным вкусом — про неё Юнги ничего не говорил, просто Чонгук решил, что клубника ей понравится больше мяты. В книжном магазине они провели почти полчаса. Юнги выбирал книги с той же дотошностью, с какой выбирал одежду: сборник корейских сказок с крупным шрифтом и картинками, энциклопедия о животных с фотографиями, простая книга о лесе, букварь. Чонгук ходил вдоль стеллажей, и ему в руки попался сборник легенд о деревьях — красивое издание с иллюстрациями, где каждое дерево что-то символизировало. Он полистал его и положил в общую стопку. — Ты будешь читать ей вслух? — спросил Юнги. — Не знаю, — пожал плечами Чонгук. — Может быть. — Будешь, — сказал Юнги уверенно. — Хосок говорит, она любит, когда ей читают. Раньше он читал ей, теперт будешь ты. На кассе Чонгук заметил стойку с игрушками. Маленький плюшевый бельчонок с рыжим хвостом смотрел на него стеклянными глазами. Чонгук секунду колебался, потом взял его и молча положил на ленту. Юнги заметил, но на этот раз ничего не сказал — просто улыбнулся. — Что? — буркнул Чонгук. — Ничего. Просто ты покупаешь игрушки для гибрида. Ты. Чон Чонгук. Который «не хотел этой мороки». — Это не игрушка. Это... для интерьера. — Конечно. Бельчонок — для интерьера. — Заткнись, Юнги. Они вышли из торгового центра с горой пакетов. Солнце уже клонилось к вечеру, октябрьский ветер трепал волосы. Юнги посмотрел на Чонгука — тот стоял с пакетами в обеих руках и всё ещё делал вид, что происходящее его не касается, — и вдруг сказал серьёзно, без обычной насмешки: — Ты хороший хозяин, Чонгук-а. Не притворяйся, что тебе всё равно. Я же вижу. Чонгук не ответил. Но когда они сели в машину и поехали к нему домой, он молча прокручивал в голове всё, что они купили. Футболка с жёлудем. Розовая кофта. Кремовый свитер. Тапки с зайцами. Игрушечный бельчонок. Он думал о том, понравится ли ей это. Будет ли она носить эти вещи с удовольствием или просто примет как должное. Улыбнётся ли, когда увидит жёлудь на футболке. Захочет ли сразу переодеться в розовое. Он думал об этом всю дорогу до дома. И когда они подъехали к его жилому комплексу, он попрощался с Юнги, взял все пакеты и поднялся в квартиру. — Союн! — позвал он с порога. — Я вернулся. Иди смотреть, что мы купили. Тишина. — Союн? Он поставил пакеты на пол в прихожей и прошёл в гостиную. Включил свет. В комнате было пусто. Никого за креслом. Никого на диване. На кухне — чисто, ни крошки. В ванной — никого. Чонгук нахмурился. Опять. Опять она спряталась. — Союн! — позвал он громче. — Я не злюсь. Выходи. Тишина. Он обошёл квартиру. Заглянул под диван — никого. За телевизор — никого. За книжный стеллаж, в её обычную щель — пусто, только несколько оранжевых волосков на полу. Чонгук начал раздражаться. Он устал, он провёл несколько часов в магазине, он хотел просто прийти домой и отдохнуть, а вместо этого должен был снова искать её по всей квартире, как будто у него нет других дел. — Сколько можно, — пробормотал он себе под нос, заглядывая в кладовку. — Почему я вообще должен этим заниматься? Кладовка была пуста. Гостевая — пуста. Он обошёл спальню — никого. Вернулся в гостиную, остановился посреди комнаты и почувствовал, как внутри закипает глухое, тяжёлое раздражение. Он не хотел этого. Не хотел приходить домой и искать гибрида по углам. Не хотел тратить выходной на магазины с одеждой. Не хотел всего этого. Это была морока. Сплошная, бесконечная морока, которую он сам на себя взвалил. И тут он услышал звук. Тихое, прерывистое сопение. С хрипом. Где-то совсем рядом. Чонгук замер. Подошёл ближе к углу, где стоял горшок с фикусом, — тот был чуть сдвинут, земля просыпана. За горшком, в пространстве между стеной и горком, что-то темнело. Он отодвинул горшок и присел на корточки. Союн. Она лежала там, свернувшись в клубок, закутавшись в свой хвост. Её лицо было бледным до серости, на лбу и висках блестели крупные капли пота. Глаза были закрыты, но веки подрагивали — она не спала, но была где-то глубоко внутри себя. Дышала она часто и хрипло, с присвистом. — Союн? — Чонгук наклонился ближе. — Эй. Ты меня слышишь? Она приоткрыла глаза — мутные, расфокусированные. Её губы шевелились, но вместо слов вышел только слабый, сиплый выдох. Она была горячей — Чонгук почувствовал жар ещё до того, как прикоснулся к ней, просто от близости её тела. — Союн... холодно, — прошептала она наконец. — Очень холодно. Чонгук протянул руку и прикоснулся к её лбу. Горячий. Обжигающе горячий. — Чёрт, — выдохнул он и на несколько секунд замер в полной растерянности. В голове пронеслась целая вереница мыслей, быстрых и сумбурных. Что делать? Он не знал, что делать с больным гибридом. Вызвать врача? Какого? Обычного? Ветеринара? Он понятия не имел, куда звонить. Может, позвонить Юнги? Но Юнги только что уехал. Может, просто оставить её здесь и подождать до утра? Гибриды — они же выносливые, разве нет? Она справится сама? Он посмотрел на неё — маленькую, дрожащую, свернувшуюся на холодном полу, — и вдруг почувствовал укол стыда за эти мысли. Она не справится сама. Она даже говорить почти не могла. И Чонгук растерялся. По-настоящему, глубоко, как не терялся уже много лет. Он привык всё контролировать: съёмки, свет, людей, свою жизнь. А сейчас перед ним лежало больное существо, и он не имел ни малейшего понятия, как ему помочь. Зачем он вообще в это ввязался? Зачем согласился взять её? Сидел бы сейчас один в тишине, пил кофе, разбирал фотографии. Никакой мороки. Никаких больных гибридов за цветочными горшками. — Чёрт, чёрт, чёрт, — пробормотал он, вытаскивая телефон. Юнги взял трубку после первого гудка. — Чонгук-а? Мы же только расстались. — Союн больна, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал более напряжённо, чем он хотел. — Очень горячая. Я нашёл её в углу за горшком. Она почти без сознания. Что делать? В трубке на секунду замолчали. Потом Юнги заговорил — быстро, чётко, без единого лишнего слова: — Температуру мерил? — Нет. У меня нет градусника. — Беги в аптеку. Электронный градусник, детский парацетамол в сиропе — дозировку по весу, она лёгкая, как ребёнок, — и регидратационный раствор от обезвоживания. Быстро. — Так, — Чонгук кивнул, хотя Юнги не мог этого видеть. — А пока? — Раздень её. Одежда мокрая от пота — сними всё. Обтирай водой. Давай пить. Я сейчас приеду. — Не надо приезжать, — сказал Чонгук. — Я сам. — Точно? — Точно. Сам. Просто скажи, что делать. Юнги продиктовал ему инструкцию — подробно, по пунктам, — и Чонгук запомнил каждое слово. Потом накинул куртку и побежал в аптеку. Когда он вернулся, Союн лежала в том же положении, что и до его ухода, — на боку, свернувшись, хвост безвольно растянулся по полу. Она открыла глаза, когда он вошёл, и что-то прошептала. Чонгук присел рядом. — Я здесь. Сейчас будем лечить. Давай для начала поднимем тебя. Он подхватил её на руки — она была лёгкой, невесомой, — и понёс в спальню. Уложил на свою кровать. Она тут же свернулась калачиком, поджав колени к груди, и застучала зубами. — Холодно, — прошептала она. — Союн очень-очень холодно. Позови Хосока. — Хосок далеко. Я пока тут. Давай температуру померим. Он достал градусник, включил. Союн не сопротивлялась, когда он приподнял её руку и сунул градусник под мышку, — просто лежала, вялая и горячая. Градусник запищал через минуту. 39,1. Чонгук выдохнул сквозь зубы. Он всё ещё чувствовал ту растерянность — она никуда не ушла, просто отодвинулась на задний план. Сейчас нужно было действовать. Действовать, а не думать. — Лекарство, — сказал он, открывая сироп. — Это невкусно, но надо. — Невкусно, — прошептала Союн. — Союн знает. Лекарства всегда невкусные. — Надо. Она приоткрыла рот, он влил сироп. Она сморщилась, закашлялась, но проглотила. Он дал ей запить — придерживая голову одной рукой и стакан другой. Она выпила несколько глотков и снова откинулась на подушку. Дальше нужно было её раздеть. Чонгук помнил, что Юнги сказал про мокрую одежду и про то, что её нужно снять. Он не стал ничего объяснять Союн — просто подошёл к кровати с новой домашней кофтой в руках, сел на край и спокойно, без лишних слов, взялся за край её футболки. Он не думал о том, что это может её испугать. Он вообще об этом не думал — он был сосредоточен на том, что нужно действовать быстро, пока жар не стал хуже. Одежда мокрая. Одежду нужно снять. Это просто действие, как дать лекарство или померить температуру. Ничего личного. Но когда его пальцы коснулись подола её футболки и начали тянуть вверх, Союн вдруг напряглась. — Нет, — сказала она. Её голос, до этого слабый и вялый, стал вдруг острым и звонким, как натянутая струна. — Что ты делаешь? — Одежда мокрая, — сказал Чонгук, не останавливаясь. — Нужно снять. Он продолжил тянуть футболку вверх — ткань уже отлипла от её живота, показалась бледная кожа, — и тут Союн закричала. Не громко — сил на громкий крик у неё не было, — но пронзительно, испуганно. — Нет! Не надо! Отпусти! Чонгук замер. Её руки, которые до этого безвольно лежали вдоль тела, вдруг взметнулись и скрестились на груди, вцепившись в плечи. Она сжалась, подтянула колени к животу, прикрываясь, и замотала головой. — Не надо, не надо, не надо, — зашептала она быстро, как заклинание. — Пожалуйста. Союн не хочет. Союн будет хорошей. Союн всё сделает. Только не раздевай. Пожалуйста. Чонгук отпустил футболку и уставился на неё. Только сейчас до него начало доходить. Она не просто капризничала. Она не просто стеснялась. Она боялась. Боялась так, как боятся только те, кто уже пережил что-то ужасное. — Союн, — сказал он, — я просто хочу переодеть тебя в сухое. Ты вся мокрая. — Нет, — она смотрела на него огромными, полными ужаса глазами и продолжала прикрываться руками. Её пальцы, с короткими тёмными коготками, впились в плечи так, что остались белые следы. — Ты снимешь одежду, а потом... потом будет как тогда. Как тот хозяин. Союн помнит. Союн всё помнит. Он тоже сначала говорил, что просто поможет. А потом делал плохое. Очень плохое. Больно. Чонгук медленно выдохнул. Он вспомнил. Тот человек — прошлый хозяин, тот, кто держал их в клетке, кто избивал, кто насиловал. Тот, кто оставил шрамы на её спине. Она думала, что Чонгук — такой же. Что раздевание ведёт к чему-то ещё. — Союн, — сказал он, и его голос стал тише, спокойнее, — я не тот человек. Я не сделаю тебе плохо. Ты болеешь. У тебя жар. Мокрая одежда будет держать жар, тебе станет хуже. Я только сниму мокрое и надену сухое. И всё. Больше ничего. Она молчала. Дышала часто, с присвистом. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их — руки были заняты: она всё ещё прикрывалась, скрестив их на груди. — Ты не будешь... — её голос сорвался. — Ты не будешь как он? — Нет. Клянусь. Я не буду смотреть туда, куда ты не хочешь, чтобы я смотрел. Я не трону тебя там, где ты не хочешь, чтобы я трогал. Если скажешь «стоп» — я сразу остановлюсь. Она долго смотрела на него. Искала ложь в его лице. Потом медленно, очень медленно, её плечи опустились. Руки всё ещё прикрывали грудь, но уже не так судорожно. Она кивнула. — Союн верит. Но... пожалуйста, не смотри. Союн стыдно. — Не буду. Он отвернулся — просто отвернулся в сторону, давая ей понять, что он не смотрит, — и осторожно стянул футболку. Потом штаны, тоже мокрые. Союн дрожала и тихо всхлипывала, но не вырывалась. Только закрылась руками, прижимая их к телу, и отвернула лицо к стене. Чонгук не смотрел. Он на ощупь нашёл новую кофту — ту самую, розовую, из флиса, — и так же на ощупь помог ей просунуть руки в рукава и голову в воротник. Потом — сухие штаны. И только когда она была полностью одета, он повернулся обратно. Союн лежала на подушке, укутанная в розовую кофту, всё ещё дрожащая — но теперь, кажется, не от страха, а просто от жара и слабости. Её глаза были красными от слёз, но смотрели на него уже без ужаса. — Мягкая, — прошептала она, трогая рукав кофты. — Очень мягкая. — Спи, — сказал Чонгук. — Я буду рядом. Он обтёр её теплой водой — лоб, шею, запястья, — и она постепенно перестала дрожать. Дыхание выровнялось. Чонгук сел в кресло у кровати и остался там на всю ночь. Эту ночь он почти не спал. Дремал урывками, просыпался от каждого шороха, мерил температуру, давал воду, обтирал. Под утро, когда за окнами начало сереть, температура упала до 38,2. Союн заснула глубоко и ровно — впервые за всю ночь. Утром Чонгук позвонил в студию и отменил съёмки. Сказал, что заболел. Ему не поверили, но спорить не стали. Весь день он провёл с ней. Кормил рисовой кашей с ложки. Читал вслух сказку из новой книжки. Менял компрессы. Следил, чтобы пила воду — по глотку, но часто. К вечеру температура упала до 37,2, и Союн впервые за день улыбнулась. — Хозяин читает, — сказала она. — Как Хосок. — Теперь и у тебя есть книжки, — сказал Чонгук. — Много. Мы с Юнги купили целую стопку. — Союн не умеет читать. — Научимся. Букварь купили. Я научу. Её уши встали торчком — впервые за время болезни. — Хозяин научит? Правда? — Правда. На второй день ей стало заметно лучше. Жар спал почти полностью. Она уже сидела на кровати, опираясь на подушки, и ела самостоятельно. Чонгук смотрел на неё и думал, что что-то изменилось. Ещё вчера он был растерян и раздражён, думал, зачем ему эта морока. А теперь он просто делал то, что нужно. И это больше не казалось морокой. Это казалось... естественным. Вечером он позвонил Юнги. — Ей лучше. Завтра уже встанет. — Хорошо. Хосок рвётся в гости. Когда можно? — Завтра. Приезжайте после обеда. — Договорились. Слушай, Чонгук-а... — Что? — Ты справился. Чонгук промолчал. Но мысленно он знал: да, справился. И это было только начало. На третий день утром Союн встала с кровати сама. Прошлась по спальне — ещё неуверенно, держась за стену, но сама. Чонгук приготовил завтрак. Они поели вместе за столом. Союн была в розовой кофте и новых леггинсах, её хвост был расчёсан, уши стояли торчком. — Сегодня приедет Хосок, — сказал Чонгук. — Хосок! — её хвост взметнулся, уши задрожали. — Союн увидит Хосока! — После обеда. Сначала отдохни. Она послушно кивнула и пошла в гостиную, где на диване лежали пакеты с покупками. Чонгук стоял в дверях и смотрел, как она разбирает их — как достаёт одну вещь за другой, прижимает к себе плюшевого бельчонка, листает книжки с картинками. Он думал о том, что изменилось за эти дни. Ещё недавно он был просто человеком, который согласился взять гибрида за компанию. Теперь — он был хозяином. Не в смысле владельца. В смысле — того, кто заботится. Кто меряет температуру и читает сказки. Кто покупает тапки с зайцами. Кто обещает научить читать. И он не жалел об этом.