Где кончается хвост

cassie - long way 2 go - [slowed n reverb]

***

Студия встретила Чонгука привычным холодным светом софитов и гулом кондиционеров. Он пришёл рано, ещё до начала съёмок, чтобы просмотреть материал со вчерашнего дня и подготовить сет к приходу моделей. Его ассистентка, Хевон, уже разложила на столе распечатки мудборда и проверила оборудование. — Сегодня четыре образа, — напомнила она, когда он вошёл. — Сначала Соджин с новой коллекцией Park & Moon, потом двое мужчин для Dazed, и после обеда — групповая съёмка для рекламной кампании. Чонгук кивнул, не поднимая глаз. Он сел за монитор, открыл вчерашние кадры и начал пролистывать их один за другим. Технически всё было безупречно. Свет — выверен до миллиметра. Композиция — безупречна. Модели — профессиональны до мозга костей. И при всём этом каждый кадр казался ему мёртвым. Плоским. Пустым. Как картонная декорация, за которой ничего нет. Он пролистывал снимки один за другим и чувствовал знакомую, уже надоевшую скуку. Та же идеальная кожа, те же поставленные взгляды, те же заученные позы. Красиво, но бессмысленно. Он мог бы снимать эти кадры с закрытыми глазами — и они получились бы точно такими же. Первая модель, Соджин, пришла ровно в девять. Высокая, с длинными чёрными волосами и безупречной осанкой, она встала на отметку и приняла позу раньше, чем Чонгук успел поднять камеру. Он сделал пробный кадр. Посмотрел на дисплей. Да. То же самое, что и вчера. То же самое, что и месяц назад. Она была красива, но её красота ничего ему не говорила. Это была красота вещи — идеально отполированной и абсолютно пустой. — Чонгук-сонбэ? — позвала Хевон. — Вас что-то не устраивает? — Всё нормально, — ответил он и продолжил снимать. Съёмка шла своим чередом. Щелчок затвора. Смена позы. Щелчок. Смена света. Щелчок. Он работал на автомате, и от этого становилось тошно. Когда-то он любил эту работу. Когда-то каждый новый проект был вызовом, каждая модель — загадкой, каждый кадр — открытием. Теперь же он чувствовал себя оператором конвейера. Одинаковые лица. Одинаковые позы. Одинаковые пустые глаза. Мужчины для Dazed были не лучше. Они старались — меняли позы, пытались импровизировать, — но в их движениях не было жизни. Только профессионализм. Гладкий, холодный, бездушный профессионализм, который Чонгук когда-то ценил превыше всего, а теперь ненавидел. К обеду он устал не столько физически, сколько морально. Групповая съёмка прошла мимо него — он отснял её на автомате и даже не запомнил лиц моделей. В шесть вечера, когда студия наконец опустела, он сел перед монитором и уставился на фотографии. Пусто. Всё было пусто. Он выключил компьютер и поехал домой раньше обычного, хотя обычно задерживался в студии до ночи, перебирая кадры и экспериментируя со светом. Сегодня ему не хотелось. Сегодня ему хотелось просто уйти. Квартира встретила его тишиной и запахом еды. Союн сидела на диване в гостиной, укутанная в плед, и смотрела телевизор — тот самый, который раньше висел чёрным прямоугольником и которого она боялась. Теперь она, видимо, научилась его включать. На экране шла какая-то передача про животных — показывали белок в парке, прыгающих с ветки на ветку. — Хозяин вернулся! — она подняла голову и улыбнулась. — Вернулся, — он снял куртку, повесил на вешалку. — Как ты? — Союн хорошо. Союн смотрела телевизор. Там белки. Настоящие. Они маленькие и быстро прыгают. Союн тоже так умеет. Раньше умела. В том доме нельзя было прыгать, клетка была маленькая. Чонгук прошёл в гостиную и сел на край дивана. Союн выглядела гораздо лучше, чем во время болезни: щёки порозовели, глаза блестели, уши стояли торчком. Она всё ещё была немного бледной, но уже не той серой бледностью, от которой у него холодело внутри. — Сегодня будем учиться, — сказал он. — Учиться? — её уши дёрнулись. — Чему? — Мыться. Ты уже поправляешься, пора научиться делать это правильно. Союн замерла. Уши слегка прижались к голове. — Мыться... — повторила она неуверенно. — Да. Душ, шампунь, всё такое. Это нужно делать регулярно. — Союн... — она замялась, опустила глаза, начала теребить пальцами край пледа. — Союн не любит раздеваться. Союн... стыдно. Чонгук ожидал этого. Он помнил, как она реагировала на любое прикосновение, когда болела. Помнил её крик и слова про прошлого хозяина. Он понимал, что за этим стоит, и не собирался давить. — Я не буду тебя раздевать, — сказал он спокойно. — Ты будешь в белье. В том, что мы купили. Я просто покажу, что делать, и выйду. Ты всё сделаешь сама. — Сама? — она подняла глаза. — Правда? — Правда. Я только покажу. Она задумалась. Её руки всё ещё теребили плед, но уши постепенно поднимались — знак того, что она успокаивается. — Хорошо, — сказала она наконец. — Союн попробует. Но хозяин не будет трогать? — Не буду. Только если ты сама попросишь. Она кивнула — всё ещё неуверенно, но уже с долей решимости. Они пошли в ванную. Чонгук включил свет, и Союн зажмурилась на секунду от яркой лампы. Он достал с полки новые средства — шампунь, кондиционер, гель для душа, — и разложил их на бортике ванны. — Смотри, — сказал он. — Это шампунь. Им моют голову и... — он чуть запнулся, — и уши. Аккуратно, чтобы пена не попала в глаза. Это кондиционер — им смывают шампунь и делают волосы мягкими. Это гель для душа — им моют тело. А это масло для хвоста, его наносят после мытья. Поняла? Союн смотрела на флаконы, наморщив лоб. Её уши двигались — она обрабатывала информацию. — Союн поняла, — сказала она. — Шампунь — голова и уши. Кондиционер — мягкие волосы. Гель — тело. Масло — хвост. — Молодец. Он отвернулся к стене и стал ждать. За спиной послышался шорох ткани — она стягивала домашнюю кофту. Потом лёгкий стук — коготки задели бортик ванны. Потом тихое, напряжённое сопение. — Союн готова, — сказала она неуверенно. Чонгук обернулся. Она стояла возле душевой кабины, оставшись в хлопковом топе и простых трусах — тех самых, что они с Юнги выбирали в магазине. На её коже не было шерсти — только гладкая, бледная, человеческая кожа. Необычными были только уши — острые, покрытые рыжей шерстью, — и хвост, который нервно метался за спиной. И короткие когти на пальцах. Она стояла, прикрывая грудь руками, и смотрела на него с той же смесью страха и надежды, что и во время болезни. — Хорошо, — сказал Чонгук, стараясь не увидеть лишнего. — Сейчас я покажу тебе, как включать воду. Подойди. Она подошла к душевой кабине, и он показал ей ручку смесителя. — Вот это — горячая вода. Это — холодная. Нужно повернуть обе, чтобы вода стала тёплой. Сначала — холодную, потом понемногу горячую. Попробуй сама. Союн протянула руку — неуверенно, пальцы дрожали — и коснулась ручки. Повернула холодную воду, потом чуть-чуть горячую. Из лейки полилась вода — сперва холодная, потом теплее. Она подставила ладонь и удивлённо дёрнула ушами. — Тёплая, — сказала она. — Не кусается. — Хорошо. Запомнила, как включать? — Союн запомнила. — Тогда дальше. Берёшь шампунь, наливаешь немного в ладонь. Вот столько. Наносишь на голову, массируешь, смываешь. То же самое с кондиционером. Гель для душа — на мочалку, моешь тело. Всё. Она слушала, кивая. Потом он вышел из ванной и закрыл за собой дверь. Остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене. Из ванной доносились звуки: шорох, стук флаконов, тихое пыхтение. Чонгук ждал. Он слышал, как она возится — как пытается стянуть топ, как что-то шуршит, как вдруг раздаётся сдавленный писк. Он насторожился. — Союн? Всё в порядке? — Да! — её голос был напряжённым, но не испуганным. — Союн просто... хвост запутался. В трусах. Союн не может снять. Чонгук помедлил. — Помощь нужна? Пауза. Потом тихое, смущённое: — Но Союн уже... — она запнулась, — Союн уже сняла топ. Союн голая. — Я не буду смотреть. Просто помогу с хвостом. Он приоткрыл дверь. Союн стояла к нему спиной, прижимая руки к груди и сгорбившись так, словно пыталась стать невидимой. Её хвост, большой и пушистый, запутался в резинке трусов — она, видимо, пыталась стянуть их через хвост, что было невозможно, и теперь застряла в нелепой позе, красная от смущения до самых кончиков ушей. Чонгук отвёл взгляд в сторону, быстро распутал её хвост, высвободив его из резинки, и так же быстро вышел, закрыв дверь. — Всё, — сказал он через дверь. — Теперь включай воду. Помнишь как? — Союн помнит. Сначала холодную, потом горячую. Он услышал, как она повернула ручку. А потом — пронзительный визг. Чонгук дёрнулся и, не думая, распахнул дверь. Союн стояла в душевой кабине, прижавшись к стене, и дрожала, закрываясь руками. Из лейки хлестала ледяная вода, пар не шёл — значит, холодная. Ледяные капли попадали на неё, и она верещала, пытаясь увернуться. Он тут же резко отвернулся, уставившись в стену, и лицо вспыхнуло от неловкости. — Чёрт. Прости. Я не должен был. Сейчас... — Хозяин! — закричала Союн. — Хозяин, не уходи! Вода очень холодная! Она кусается! Союн повернула не ту ручку! Вода кусается! Чонгук, всё ещё глядя в стену, сказал: — Поверни другую ручку. Медленно. Чуть-чуть. Та, что справа. Не до конца. Стоп. Теперь подожди, пока вода станет тёплой. Он слышал, как она возится. Потом — тихое, удивлённое: — Тёплая. Не кусается. Союн сделала. — Молодец. Я выйду. Дальше сама. Он вышел и снова закрыл дверь. Прислонился к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Идиот. Надо было постучать. Она же голая, а он ворвался без предупреждения. Хорошо, что успел отвернуться. Хорошо, что она не закричала от страха, а позвала на помощь. Из ванной доносился шум воды и тихое пыхтение. Союн мылась сама — он слышал, как она открывает флаконы, как трёт мочалкой, как смывает пену. Она пыхтела, вздыхала, что-то шептала себе под нос — команды, которые он дал ей. «Сначала голову. Потом уши. Аккуратно, чтобы пена не попала в глаза». Прошло минут пятнадцать, прежде чем вода стихла. — Хозяин! — позвала она. — Союн всё. Союн помылась. — Бельё надела? — Да! Он зашёл. Союн стояла в новом белье — чистом, сухом, — и её мокрые оранжевые волосы прилипли к плечам. Уши тоже были мокрыми, шерсть на них потемнела и смешно торчала в разные стороны. Хвост был мокрым и тяжёлым, с него капало на пол. Чонгук взял с полки большое полотенце с капюшоном — то самое, которое они купили с Юнги, — и накинул ей на плечи. Союн вздрогнула от неожиданности, но тут же зарылась в мягкую ткань. — Тёплое, — сказала она. — И большое. Союн в нём как в домике. — Теперь надо высушить хвост, — сказал Чонгук. — Мокрый хвост будет путаться, и шерсть может испортиться. Он достал фен — обычный, компактный, — и включил в розетку. Союн, увидев фен, насторожилась. Её уши прижались, глаза расширились. — Это что? — Фен. Он дует тёплым воздухом и сушит. Не бойся, это не больно. — Кричащая штука? — спросила она с опаской. Она явно вспомнила пылесос. — Нет. Он тихий. Смотри. Он включил фен на низкую мощность. Союн вздрогнула от звука, но не отскочила — только зажмурилась и вцепилась руками в полотенце. Чонгук поднёс фен к её хвосту, и струя тёплого воздуха коснулась мокрой шерсти. Союн дёрнулась, но через пару секунд расслабилась. — Тёплый, — сказала она удивлённо. — Не страшный. Союн думала, будет как та кричащая штука. А он тёплый. — Я же говорил. Он сушил хвост долго и тщательно — шерсть была густой, и влага пряталась глубоко, в подшёрстке. Союн стояла смирно, только иногда вздрагивала, когда струя воздуха попадала на особенно чувствительное место. Когда хвост был высушен, он выглядел как огромное пушистое облако — рыжее с кремовым подшёрстком. Чонгук выключил фен. — Теперь нужно расчесать. — Союн сама умеет расчёсывать хвост. Союн всегда сама. — Знаю. Но у меня есть специальная расчёска. Она лучше. Он показал ей расчёску с вращающимися зубьями — ту, что купили с Юнги. Союн посмотрела на неё с любопытством. — Она крутится, — заметила она. — Да. Не дёргает шерсть. Ложись на диван. Она посмотрела на него — странным, изучающим взглядом, — но послушалась. Пошла в гостиную, легла на диван на живот, поджав ноги, и вытянула хвост вдоль спинки. Её голова лежала на подушке, уши расслабленно свисали. Чонгук сел рядом. Взял расчёску. Осторожно положил руку на хвост и начал расчёсывать с кончиков, постепенно поднимаясь выше. Шерсть была мягкой и податливой, расчёска скользила легко, не цепляясь за колтуны. Союн лежала тихо, только дыхание стало чуть чаще. Когда он дошёл до основания хвоста и случайно коснулся места, где хвост соединялся с телом, Союн вдруг вскрикнула. Это был не крик боли. И не крик страха. Это был совсем другой звук — резкий, высокий, похожий на вздох, который вырвался помимо воли. Она дёрнулась всем телом, выхватила хвост из его рук и свернулась калачиком, прижав колени к груди. Её лицо залилось краской — от щёк до самых кончиков ушей. Ноги свелись вместе, руки прижались к животу, и она смотрела на него огромными, ошарашенными глазами. Чонгук замер. Его руки повисли в воздухе. Он смотрел на неё — на её красное лицо, на сведённые ноги, на частое, сбивчивое дыхание, — и медленно, постепенно, до него начало доходить. Основание хвоста. У гибридов. Чувствительное место. Очень чувствительное. — Чёрт, — выдохнул он. — Союн, я не хотел. Я не знал. Прости. Она не отвечала. Просто лежала, сжавшись, и дышала часто-часто. Её хвост теперь лежал в стороне, подальше от него, и она прижимала его к себе. — Союн... — начала она, и её голос дрожал, — Союн не понимает. Это было... странно. Не больно. Но... Союн не понимает. — Я не должен был трогать это место, — сказал Чонгук. — Я не знал, что оно такое... чувствительное. Я больше не буду. Обещаю. Она посмотрела на него — всё ещё красная, всё ещё смущённая, — но в её глазах не было страха. Только удивление. — Хозяин не знал? — переспросила она. — Нет. Не знал. Я никогда раньше не ухаживал за гибридами. Я учусь. Как и ты. Она помолчала. Потом тихо, едва слышно, сказала: — Союн тоже не знала. Что там так. Союн никогда... там никто не трогал. Там только Союн сама, когда расчёсывала. — Теперь я знаю, — сказал Чонгук. — И больше не трону это место. Только остальной хвост. Можно? Она кивнула, всё ещё красная, но уже не сжавшаяся. Её тело расслабилось, ноги перестали быть сведёнными. Она легла обратно — на живот, поджав ноги, — и вытянула хвост. Чонгук взял расчёску и продолжил. Теперь он был предельно осторожен. Он расчёсывал хвост, начиная с кончиков и останавливаясь задолго до основания. Он не подходил близко к тому, что оказалось слишком чувствительным. И постепенно, очень постепенно, Союн расслабилась. Прошло несколько минут. Чонгук работал расчёской, методично распутывая редкие узелки. В комнате стало тихо — только мерный шелест расчёски по шерсти и дыхание двоих. Союн лежала с закрытыми глазами, и её тело становилось всё более тяжёлым и расслабленным. Кончик хвоста, который до этого нервно подрагивал, затих. Пальцы, сжимавшие подушку, разжались. Чонгук продолжал расчёсывать. И в какой-то момент понял, что она дышит иначе — медленно, глубоко, размеренно. Он наклонился чуть ближе и увидел, что её глаза закрыты, а лицо спокойно и безмятежно. Союн спала. Она заснула прямо на диване, уткнувшись носом в подушку, с высушенным и наполовину расчёсанным хвостом. Чонгук замер с расчёской в руке. Он смотрел на неё — на спящую, доверчивую, расслабленную, — и чувствовал что-то странное. Что-то, что он не испытывал уже очень давно. Он вспомнил, как всего пару часов назад сидел в студии и разглядывал идеальные, безжизненные кадры. Как его раздражала пустота в глазах моделей. Как он думал, что ему всё надоело. А теперь он сидел на диване в своей квартире, с расчёской для хвоста в руке, и рядом с ним спало маленькое рыжее существо, которое говорило о себе в третьем лице, боялось пылесоса и называло ледяную воду «кусачей». И это не было скучно. Это было совершенно, абсолютно не скучно. Это было странно, неудобно, временами тяжело, но — не скучно. Впервые за долгое время Чонгук чувствовал, что в его жизни происходит что-то настоящее. Что-то, что не было выверено до миллиметра, не было частью концепции, не было поставлено в кадр. Что-то живое. Он аккуратно положил расчёску на журнальный столик. Поправил хвост Союн, уложив его вдоль дивана, чтобы не свешивался. Достал плед и накрыл её. Она не проснулась. Только вздохнула и прижалась щекой к подушке. Чонгук сел в кресло напротив. Взял телефон, проверил сообщения. Юнги писал: «Как дела с белочкой? Хосок спрашивает, всё ли у неё хорошо». Чонгук набрал ответ: «Спит на диване. Хвост расчесал. Всё нормально. Приезжайте завтра». Телефон пиликнул почти сразу: «Ты расчесал ей хвост? Мой Чонгук стал заботливым хозяином. Я поражён». Чонгук фыркнул и не стал отвечать. Он отложил телефон и ещё раз посмотрел на Союн. Она спала так безмятежно, как не спала никогда за те дни, что он её знал. Её уши подрагивали во сне. — Спокойной ночи, — сказал он тихо и не узнал собственный голос. Он не пошёл в спальню. Остался в кресле, выключил верхний свет, оставил только ночник в углу, и долго сидел так — глядя на спящего гибрида, на её пушистый хвост, на её уши, которые чуть шевелились во сне. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что это разнообразие в жизни — странное, неудобное, непредсказуемое — ему даже начинало нравиться. И этот милый, нелепый гибрид, спящий рядом с ним на диване, был частью этого разнообразия. Самой важной его частью.