Где кончается хвост

white mustang - slowed n reverb

***

Чонгук проснулся первым. Это происходило уже второе утро подряд — он открывал глаза раньше неё и несколько секунд просто лежал, привыкая к тому, что он в кровати не один. Утренний свет был мягким, сероватым — октябрьское солнце ещё не поднялось высоко, и за окном висела лёгкая дымка тумана. В спальне было тихо, только слышалось спокойное, размеренное дыхание. Союн спала рядом. Она лежала на боку, лицом к нему, поджав колени почти к самой груди — в той самой позе, в которой обычно засыпала в углах и щелях. Но сейчас она была не в углу и не в щели. Она была в его кровати, на расстоянии вытянутой руки, укрытая отдельным одеялом. Её оранжевые волосы разметались по подушке — яркое пятно на белой наволочке. Уши расслабленно свисали в стороны, чуть подрагивая во сне — наверное, ей что-то снилось. Губы были приоткрыты. Одна рука лежала поверх одеяла — тонкая, с короткими тёмными коготками на кончиках пальцев. А хвост — большой, пушистый, рыжий — переполз через разделявшее их пространство и снова лежал на его ногах, тёплый и мягкий. Чонгук лежал и смотрел на неё. Он смотрел, как подрагивают её ресницы — такие же рыжие, как и волосы. Как медленно поднимается и опускается грудь под пижамой с жёлудями. Как её пальцы иногда сжимаются, будто она что-то держит во сне. Может быть, руку Хосока. Может быть, его руку. Он не знал, сколько времени прошло. Минута. Пять. Десять. Он просто лежал и смотрел, и в голове было пусто — ни мыслей о работе, ни тревог о будущем, ни раздражения. Только покой. Только эта спящая девочка-белка, которая пришла к нему ночью, потому что ей было одиноко. И вдруг он понял: он хочет это запечатлеть. Не просто запомнить. Запечатлеть. Снять. Сохранить этот момент навсегда — этот свет, эту тишину, этот безмятежный покой на лице, которое ещё неделю назад было перекошено от страха. Осторожно, стараясь не разбудить её, он сел в кровати. Хвост Союн соскользнул с его ног, но она не проснулась — только вздохнула и чуть повернула голову. Чонгук потянулся к прикроватной тумбе, где всегда лежала его камера — привычка, выработанная годами. Fujifilm X100V, компактная, почти бесшумная. Он снял её с зарядки, проверил настройки. Выключил вспышку — он не хотел, чтобы яркий свет разрушил этот момент. Поднял видоискатель к глазу. Первый кадр: общий план. Союн, свернувшаяся на кровати, в мягком утреннем свете. Оранжевые волосы на белой подушке. Пижама с жёлудями. Хвост, который перекинулся через край одеяла. Щелчок. Тихо, почти неслышно. Союн не шелохнулась. Второй кадр: ближе. Её лицо. Расслабленные брови. Приоткрытые губы. Ресницы, рыжие и длинные, отбрасывающие крошечную тень на щёку. Щелчок. Третий кадр: её рука, лежащая поверх одеяла. Тонкие пальцы с коготками, чуть более тёмными на кончиках, чем кожа. Щелчок. Четвёртый кадр: хвост. Огромный, пушистый, в котором солнечный свет запутался и подсветил рыжие ворсинки так, что они казались золотыми. Щелчок. Чонгук опустил камеру и посмотрел на дисплей. Кадры были... живыми. Вот оно — то самое слово, которое он искал последние месяцы, разглядывая свои идеальные, безжизненные снимки. Живые. В этих фотографиях было что-то настоящее. Не постановочное. Не выверенное. Не прилизанное до стерильности. В них была жизнь — тихая, спокойная, утренняя жизнь спящего существа. Он снова поднял камеру. Пятый кадр: Союн чуть пошевелилась — видимо, услышала щелчки сквозь сон. Её уши дрогнули. Одно приподнялось, как будто прислушиваясь. Чонгук поймал этот момент — полусонное движение, грань между сном и пробуждением. Щелчок. Шестой кадр: она медленно открыла глаза. Не полностью — только приоткрыла, щурясь от света. Её зрачки были ещё мутными, расфокусированными, и в них отражалось окно. Чонгук нажал на спуск. Щелчок. — Хозяин? — её голос был хриплым со сна. Она не понимала, что происходит. — Что хозяин делает? — Ничего, — сказал Чонгук, не опуская камеры. — Лежи, как лежала. — Но... — она потёрла глаза рукой, совсем по-детски, — хозяин смотрит на Союн через эту штуку. Союн не понимает. — Это камера. Я тебя фотографирую. — Фо-то-гра-фи-ру-ю, — повторила она по слогам и зевнула, показав зубы. Щелчок. — Не убирай руку от лица, — сказал Чонгук. Она замерла с рукой у щеки, всё ещё сонная, всё ещё не понимающая. Но она слушалась. Хозяин сказал — она делала. — Поверни голову немного влево. Нет, не так сильно. Вот. Замри. Щелчок. — Теперь сядь. Медленно. Облокотись на подушку. Хвост положи на колени. Она села, протирая глаза и зевая. Хвост послушно переполз на колени. Пижама сползла с одного плеча, обнажив ключицу. Союн поправила её, смущаясь. — Не поправляй, — сказал Чонгук. — Оставь как есть. — Но Союн... не причёсанная. И глаза слипаются. Союн не красивая сейчас. Щелчок. — Ты красивая, — сказал он, не отрываясь от видоискателя, и это была даже не похвала, а просто констатация факта, как будто он говорил о свете или композиции. — Подними подбородок чуть выше. Смотри в окно. Не на меня. Она подняла подбородок. Посмотрела в окно, где утренний туман медленно рассеивался над городом. Её глаза блестели. Хвост лежал на коленях, пушистый и яркий. Уши стояли торчком. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Чонгук опустил камеру и посмотрел на дисплей. Пролистал кадры. Первый — спящая Союн. Второй — её лицо крупным планом. Третий — рука. Четвёртый — хвост. Пятый, шестой, седьмой — пробуждение, зевок, взгляд в окно. Они были настоящими. Не постановочными. Не идеально вылизанными. В них была жизнь — та самая, которую он потерял где-то между бесконечными съёмками с профессиональными моделями, которые умели только позировать. Союн не умела позировать. Она даже не понимала, что он делает. И именно поэтому кадры получились такими — живыми, дышащими, настоящими. Вдохновение — то самое, пропавшее вдохновение, которое он считал утраченным навсегда, — вернулось. Оно сидело перед ним на кровати в пижаме с жёлудями, с взлохмаченными после сна волосами и хвостом на коленях. — Союн, — сказал он, опуская камеру. — Сегодня ты пойдёшь со мной на работу. — На работу? — её уши дрогнули. — Союн? С хозяином? — Да. Я хочу снять тебя в студии. Там хороший свет, оборудование. Это будет лучше, чем здесь. — Союн не знает, что такое студия, — она нахмурилась. — И что значит «снять». Хозяин будет снимать с Союн одежду? Чонгук моргнул. Потом до него дошло. — Нет! — сказал он быстрее, чем собирался. — Нет, я не это имел в виду. Снять — значит сфотографировать. Камерой. Как сейчас. Не снимать одежду. Просто фотографировать. — А, — она расслабилась. — Тогда ладно. Союн пойдёт. Они позавтракали — на этот раз Союн справилась с вилкой и ножом почти без ошибок, только один раз уронила кусочек омлета, но тут же подхватила его и отправила в рот, пока хозяин не заметил. После завтрака Чонгук начал её готовить. — Надень вот это, — он протянул ей те самые джинсы с эластичным поясом и нежно-зелёную футболку из их первой закупки. — И кремовый свитер сверху. Сегодня холодно. Союн взяла одежду и ушла переодеваться в спальню. Чонгук тем временем собрал свою рабочую сумку: камеру, запасные объективы, карты памяти, аккумуляторы. Когда Союн вышла, он на секунду замер. Она стояла в дверях спальни — в джинсах, которые сидели на ней почти идеально, только чуть длинноваты в штанинах, в зелёной футболке и кремовом свитере, из-под которого едва виднелся воротник футболки. Её хвост был аккуратно расчёсан и пушистым облаком висел за спиной. Уши стояли торчком, волосы были собраны в небрежный хвост резинкой. — Союн красивая? — спросила она неуверенно. — Красивая, — сказал он. — На улицу наденешь кроссовки. Кроссовки они купили отдельно — на днях, когда Чонгук понял, что тапки с кроличьими ушами не подходят для прогулок по городу. Это были мягкие белые кроссовки на липучках, потому что Союн ещё не умела завязывать шнурки. — Союн готова, — объявила она, застегнув липучки. — Союн идёт на работу с хозяином.

***

Студия встретила их привычной прохладой и запахом аппаратуры. Хевон, ассистентка Чонгука, уже была на месте — раскладывала реквизит для сегодняшней съёмки. Когда она увидела Союн, её глаза расширились. — О! — сказала она, и в её голосе было столько искреннего удивления, что Союн тут же спряталась за спину Чонгука. — Это она? Та самая? — Да, — коротко ответил Чонгук. — Союн, это Хевон. Мой ассистент. Она хорошая. — Здравствуйте, Союн! — Хевон присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я столько о вас слышала! Точнее, не слышала, но знала, что вы есть. Вы очень красивая! Какой у вас хвост! Союн выглянула из-за плеча Чонгука и, следуя его словам «она хорошая», робко кивнула. — Здравствуйте, — прошептала она. — Союн — белка. — Я вижу! — Хевон улыбнулась. — Я Хевон. Я помогаю Чонгуку с фотографиями. Хотите, покажу студию? Союн посмотрела на Чонгука. Тот кивнул, и она нерешительно вышла из-за его спины. Пока Хевон показывала Союн студию — софиты, фоны, реквизит, костюмерную, — Чонгук готовил площадку. Он выбрал самый мягкий свет: большой октобокс слева, отражатель справа, никакого жёсткого контрового света. Фон — светло-серый, почти белый, чтобы ничто не отвлекало от неё. Ему не нужна была сложная схема. Ему нужна была просто она. — Союн, — позвал он. — Подойди сюда. Она подошла, всё ещё немного настороженная — в студии было много непонятных предметов, и они пахли чужими людьми и пылью. Но она доверяла хозяину. Если хозяин говорит «подойди» — она подойдёт. — Встань вот здесь, — он указал на отметку на полу. — Просто стой. Как стоишь. Она встала. Руки опущены, хвост спокойно висит за спиной, уши торчат. Обычная поза. Он поднял камеру. — Смотри на меня. Она посмотрела. Щелчок. — Теперь посмотри в сторону. Как будто ты увидела что-то интересное. Она повернула голову, её уши навострились. Щелчок. — Теперь сядь на пол. Обними колени руками. Хвост положи рядом. Она села, обняла колени, почти как в своём углу за креслом, но теперь — в центре студии, под светом софитов. Щелчок. — Улыбнись. Нет, не так. Не показывай зубы. Просто чуть-чуть. Она попыталась — и улыбка вышла робкой, неуверенной, смущённой. Щелчок. Чонгук работал. Он забыл о времени. Забыл о клиентах, которые должны были прийти позже. Забыл обо всём, кроме неё — этой маленькой рыжей белки в кремовом свитере, которая не умела позировать и именно поэтому была идеальной моделью. — Теперь ляг на пол, — сказал он. — На спину. Хвост раскинь в сторону. Она легла. Хвост пушистым веером лёг на серый фон. Щелчок. — Поверни голову ко мне. Чуть-чуть. Вот так. Щелчок. — Союн, — позвал он, и она посмотрела не в камеру, а на него — мимо объектива, прямо ему в глаза. Щелчок. Этот кадр — когда она смотрела прямо на него, с доверием, с теплотой, с лёгким румянцем на щеках — стал лучшим. Чонгук опустил камеру и выдохнул. Он чувствовал то, чего не чувствовал уже много месяцев. Азарт. Драйв. Желание снимать ещё и ещё. — Хозяин доволен? — спросила Союн, всё ещё лёжа на полу. — Да, — сказал он. — Ты... ты невероятная. Она не поняла, что значит «невероятная», но по его голосу догадалась, что это что-то хорошее, и улыбнулась. После их личной съёмки начали подходить клиенты. Первая — молодая женщина, фотограф из модного журнала, которая хотела обсудить концепцию будущей обложки. Она вошла в студию, поздоровалась с Чонгуком, а потом заметила Союн, которая сидела в углу на стуле и перебирала свой хвост. — Ой, кто это? — она расплылась в улыбке. — Какая прелесть! Это гибрид? — Да, — сказал Чонгук. — Моя подопечная. — Какая милая! — женщина сделала шаг к Союн, и та тут же напряглась, уши прижались. — Можно погладить? — Нет, — Чонгук сказал это быстрее, чем женщина успела протянуть руку. — Она пугливая. Руками не трогать, пожалуйста. — Ох, извините, — женщина отступила, и Союн расслабилась. Вторая клиентка пришла через полчаса — длинноногая модель по имени Дахи, с которой Чонгук работал уже несколько раз. Она сразу заметила Союн и тоже заинтересовалась. — О, у тебя теперь есть гибрид? — она улыбнулась, но к Союн подходить не стала — видимо, Хевон уже предупредила её. — Привет, маленькая! Как тебя зовут? — Союн, — тихо ответила та. — Союн, — повторила Дахи, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Хочешь печенье? Она достала из сумочки небольшое печенье в индивидуальной упаковке — видимо, перекус после съёмок. Союн посмотрела на печенье, потом на Чонгука. Тот кивнул. — Можно, — тихо сказала она и взяла печенье обеими руками. — Спасибо. — Пожалуйста, — Дахи улыбнулась и отошла к съёмочной площадке. Союн развернула печенье, понюхала его. Уши дёрнулись от удовольствия — видимо, пахло вкусно. И начала есть, откусывая маленькими кусочками. Она сидела на стуле в углу студии, болтала ногами в кроссовках и смотрела, как Чонгук работает. А Чонгук работал. Снимал Дахи в новой коллекции, менял свет, поправлял композицию. Но краем глаза всё время видел Союн — её рыжий хвост, свесившийся со стула, её уши, которые двигались в такт каждому щелчку затвора, её кроссовки, которые не доставали до пола. Она была здесь. Она была частью его работы. И это было... правильно. Вечером, когда клиенты ушли и студия опустела, Чонгук сел перед монитором и открыл сегодняшние кадры. Союн сидела рядом — она уже не боялась подходить близко — и смотрела на экран, где появлялись её фотографии. — Это Союн, — сказала она, увидев первый кадр. — Союн спит. — Да. — А это Союн смотрит в окно. — Да. — А это Союн лежит на полу. — Да. Она замолчала, разглядывая фотографии. Потом повернулась к нему и спросила: — Почему хозяин снимает Союн? Союн не модель. Союн не умеет красиво стоять, как та девушка. Чонгук оторвался от монитора и посмотрел на неё. — Именно поэтому, — сказал он. — Союн не понимает. — Ты не умеешь позировать. Не умеешь притворяться. Ты настоящая. Когда я снимаю тебя, я снимаю что-то живое. А моделей, которые умеют только позировать, я снимал годами, и все они одинаковые. Союн нахмурилась, переваривая услышанное. Она не всё поняла, но основное уловила: хозяину нравится снимать её, потому что она настоящая. Это было приятно. Очень приятно. — Союн рада, — сказала она. — Союн хочет, чтобы хозяину нравилось снимать. Дома, после ужина, Чонгук сидел на диване с ноутбуком и снова пересматривал кадры. Союн уже спала — сегодня в его кровати, на своей половине, укрытая отдельным одеялом. Хвост снова переполз на его сторону. Он смотрел на фотографии — и чувствовал то, чего не чувствовал уже очень давно. Удовлетворение. Вдохновение. Желание работать. Всё то, что пропало где-то между бесконечными съёмками и одинаковыми лицами моделей, вернулось. И вернулось оно благодаря ей — маленькому рыжему гибриду. Вот он. Свежий вздох в его работе. Этот гибрид. Он поднял голову и посмотрел в сторону спальни, где спала Союн. Она лежала, свернувшись калачиком, и её хвост свешивался с кровати до самого пола. Он улыбнулся. Завтра он снимет её снова. Может быть, на улице, в парке. Может быть, дома, за чтением букваря. Может быть, просто спящей — как сегодня утром. У него было столько идей, что голова шла кругом. И это было прекрасно.