Где кончается хвост

portishead - glory box /slowed + reverb

***

Прошло ещё несколько дней, и жизнь Чонгука незаметно, но необратимо изменилась. Он всё ещё был ведущим фэшн-фотографом Сеула, всё ещё проводил часы в студии, всё ещё работал с клиентами и моделями. Но теперь в его расписании появилось кое-что новое: съёмки с Союн. Он фотографировал её почти везде и всё время — эта привычка возникла сама собой, без плана, без расписания, просто потому что он не мог остановиться. Он снимал её утром, когда она пила чай на кухне, обхватив кружку обеими руками, и пар поднимался к её лицу, заставляя уши слегка подрагивать. Снимал её за чтением букваря — она сидела на диване, поджав ноги, водила пальцем по строчкам, шевелила губами, проговаривая слоги, и её хвост лежал на коленях, пушистый и спокойный. Снимал её в парке, куда они выбирались на выходных вместе с Юнги и Хосоком, — как она собирает жёлуди в карманы свитера, как замирает при виде настоящей белки, как смеётся, когда Хосок бросает в неё сухими листьями. Снимал её спящей — всегда без вспышки, всегда с тихим щелчком затвора, который уже не будил её. Камера теперь почти всегда была у него под рукой. Он брал её с собой на кухню, в гостиную, в спальню — на всякий случай. Потому что Союн была непредсказуема. Она могла замереть у окна, разглядывая пролетающих птиц, и свет падал на её волосы так, что они становились золотыми. Она могла рассмеяться над глупой сценой в мультфильме — и её смех был настолько искренним, что Чонгук хотел сохранить его навсегда, хотя камера и не записывала звук. Она могла просто сидеть на полу, обернув хвост вокруг себя, и перебирать свои сокровища — жёлуди, камешки, плюшевого бельчонка, — и в эти моменты она выглядела такой умиротворённой, что у Чонгука щемило в груди. Он брал её в студию часто, но не каждый день. Два-три раза в неделю она ехала с ним на работу, сидела в углу на своём стуле, смотрела, как он снимает, и иногда — если у него было время между клиентами — сама становилась моделью. В студии её фото получались более профессиональными, но не менее живыми. Чонгук экспериментировал со светом, с фоном, с композицией — и каждый раз убеждался, что она фотогенична не потому что умеет позировать, а потому что не умеет. Она не играла. Она просто была. И этого было достаточно. Однажды Хевон, глядя на очередную серию снимков, сказала: «Чонгук-сонбэ, это лучшие работы за последние годы. Я не шучу. Тут есть душа». Он не ответил, но мысленно согласился. В тот вечер они остались дома. За окнами моросил холодный октябрьский дождь, капли стучали по стеклу и подоконнику, создавая уютный, монотонный ритм. Чонгук приготовил ужин — пасту с овощами, — и они поели за столом, почти не разговаривая. Союн теперь уверенно пользовалась вилкой и ножом, и он больше не поправлял её. После ужина она сама убрала тарелки в раковину — ещё одна привычка, которую он ей привил, — и спросила: — Хозяин, можно Союн посмотрит телевизор? — Можно. Что хочешь посмотреть? — Союн не знает. Что-нибудь. Где люди. Чонгук включил телевизор и пролистал каналы. Новости. Спорт. Реалити-шоу. Мультфильмы. Он остановился на фильме — какая-то корейская мелодрама, судя по первым кадрам: двое актёров, мужчина и женщина, шли по осеннему парку и разговаривали. Красивая картинка, мягкий свет, приятная музыка. — Давай это посмотрим, — сказал он. Союн устроилась на диване, поджав ноги и обернув хвост вокруг коленей. Чонгук сел рядом, положив руку на спинку дивана. В последние дни он перестал садиться на значительном расстоянии от неё — это произошло само собой. Она больше не боялась его, а он больше не чувствовал неловкости от её близости. Фильм рассказывал историю двух людей, которые встретились случайно, но постепенно полюбили друг друга. Союн смотрела на экран с огромным интересом. Её уши стояли торчком и почти не двигались — она была полностью поглощена происходящим. Она следила за героями, за их разговорами, за их жестами. Иногда она задавала вопросы: — Почему она плачет? Он сделал ей плохо? — Нет. Она плачет, потому что скучает по нему. Это бывает, когда люди любят друг друга, но не могут быть вместе. — Скучает, — повторила Союн задумчиво. — Как Союн скучает по Хосоку, когда долго не видит? — Что-то вроде того. Она кивнула и продолжила смотреть. Чонгук краем глаза наблюдал за ней. Ему нравилось смотреть, как она реагирует на фильм. Она воспринимала всё буквально, по-детски, но именно поэтому её реакции были такими искренними. Когда героиня смеялась, Союн улыбалась. Когда героиня грустила, Союн прижимала уши. Когда герой появлялся в кадре после долгого отсутствия, Союн радостно дёргала хвостом. В какой-то момент Чонгук взял пульт и хотел переключить — ему показалось, что фильм слишком скучный для неё, слишком медленный, слишком взрослый. Но Союн остановила его: — Нет, не надо! Союн интересно! — Правда? — Да. Союн хочет узнать, что будет дальше. Они поженятся? Чонгук усмехнулся и отложил пульт. — Не знаю. Давай посмотрим. На экране тем временем наступил вечер. Герои сидели на скамейке в том же парке, где гуляли в начале фильма. Между ними происходил какой-то важный разговор — Чонгук не следил за сюжетом, его больше интересовала Союн, — а потом герои замолчали. Он наклонился к ней. Она подняла глаза. Их лица оказались совсем близко. А потом они поцеловались. Союн замерла. Её уши встали торчком, хвост застыл, глаза расширились. Она смотрела на экран, не отрываясь, и её лицо выражало крайнюю степень недоумения. — Хозяин, — прошептала она, не отводя взгляда от экрана, — что они делают? Чонгук перевёл взгляд на экран. Поцелуй всё ещё продолжался — мягкий, романтический, под красивую музыку. — Они целуются, — сказал он. — Це-лу-ют-ся, — повторила она по слогам, словно пробуя новое слово на вкус. — А зачем? Это игра? — Нет, не игра. Так люди выражают любовь. Когда два человека любят друг друга, они иногда целуются. — Выражают любовь, — она задумалась на секунду, а потом повернулась к нему. — Союн тоже любит хозяина. Чонгук открыл было рот, чтобы ответить, но не успел. Потому что Союн подалась вперёд — её лицо приблизилось к его лицу, глаза смотрели прямо в его глаза, а губы чуть приоткрылись. Она потянулась к нему, и её рука легла на его плечо, а хвост за спиной нервно дёрнулся. Чонгук мягко, но решительно выставил руку между ними и остановил её. — Союн, — сказал он. — Что ты делаешь? — Союн хочет показать, что любит хозяина, — ответила она, моргая. — Как в кино. Люди целуются, когда любят. Союн любит хозяина. Значит, Союн должна поцеловать хозяина. Разве нет? Чонгук выдохнул — медленно, размеренно. Он не злился. Она не делала ничего плохого. Она просто не понимала. — Нет, — сказал он. — Не должна. — Почему? — её уши начали опускаться. — Хозяин не хочет, чтобы Союн показывала любовь? — Я хочу. Но поцелуй — это другое. — Другое? Что значит другое? Чонгук отодвинулся чуть дальше, чтобы лучше её видеть, и задумался. Как объяснить гибриду, который вырос в клетке и никогда не учился человеческим отношениям, что такое романтическая любовь и чем она отличается от других видов привязанности? — Смотри, — начал он. — Есть разная любовь. Ты любишь Хосока — это любовь между братом и сестрой. Ты любишь жёлуди — это любовь к еде. Ты любишь смотреть мультики — это любовь к... развлечениям. И всё это разное. — Разное, — повторила она, кивая. — Союн понимает. Жёлуди — это не Хосок. — Правильно. А поцелуй — это для другой любви. Для такой, как между мужчиной и женщиной в кино. Когда они хотят быть вместе навсегда. Когда они хотят создать семью. Понимаешь? Союн нахмурилась. Её уши задвигались — признак того, что она усиленно думает. — Союн и хозяин — мужчина и женщина, — сказала она. — И Союн хочет быть с хозяином навсегда. Значит, можно целоваться? — Нет, — Чонгук снова выдохнул. — То, что ты чувствуешь ко мне, — это другая любовь. Ты любишь меня как... как хозяина. Как того, кто о тебе заботится. Как защитника. Это не та любовь, от которой целуются. — А какая тогда та любовь? — она склонила голову набок. — Та любовь... — он запнулся. — Она приходит к людям, когда они хотят быть парой. Когда они выбирают друг друга на всю жизнь. Когда они хотят просыпаться вместе каждое утро и засыпать вместе каждый вечер, и чтобы у них были дети, и чтобы они заботились друг о друге. Это другое. — Но Союн и так просыпается с хозяином каждое утро, — резонно заметила она. — И засыпает каждый вечер. И заботится. И хозяин заботится. Что не так? Чонгук потёр переносицу. Она задавала вопросы, на которые было трудно ответить. Не потому что ответов не существовало, а потому что они были сложными, а Союн — в силу своей необразованности — мыслила буквально. — Союн, — сказал он наконец, — для той любви, о которой я говорю, нужно, чтобы оба человека хотели одного и того же. Чтобы они оба чувствовали одно и то же друг к другу. Я забочусь о тебе, и ты заботишься обо мне. Но я не чувствую к тебе той любви, от которой целуются. И ты ко мне — тоже. Ты просто ещё не знаешь разницы. Когда ты узнаешь больше о мире, ты поймёшь. Она долго смотрела на него, переваривая услышанное. Её уши то поднимались, то опускались. Хвост задумчиво постукивал по дивану. — Союн... кажется, поняла, — сказала она наконец. — Хозяин говорит, что поцелуй — это для другой любви. Не для той, что у Союн к хозяину. Союн любит хозяина, но по-другому. Так? — Так. — И хозяин любит Союн, но тоже по-другому? — Да. По-другому. Она кивнула. Её уши вернулись в нормальное положение. Она, кажется, действительно поняла — или, по крайней мере, приняла его объяснение как данность. Она повернулась обратно к экрану. — Тогда Союн не будет целовать хозяина. Союн будет показывать любовь по-своему. Можно? — Можно, — сказал Чонгук и почувствовал, как что-то внутри расслабилось. — И как же? — Вот так, — она подвинулась ближе к нему на диване — не так, как раньше, не на расстояние вытянутой руки, а вплотную, — и прижалась плечом к его плечу. Её хвост переполз через его колени и лёг сверху, тёплый и пушистый. — Союн будет сидеть рядом. И хвост класть. Так Союн показывает любовь к хозяину. Чонгук не ответил. Он просто позволил ей сидеть рядом. И хвост — пушистый, тёплый, рыжий — остался лежать у него на коленях. Фильм продолжался. На экране герои снова гуляли по парку, но теперь уже взявшись за руки. Союн больше не задавала вопросов — она смотрела внимательно, и по её лицу было видно, что она пытается понять. А Чонгук расслабился, решив, что трудный разговор позади, и позволил себе отвлечься от экрана. Он проверил телефон — Юнги прислал фотографию Хосока, который спал на диване, накрыв лицо книгой. Чонгук усмехнулся и написал в ответ: «Моя тоже спит с книжкой иногда». Он поднялся с дивана, чтобы отойти в туалет. Союн осталась смотреть фильм. И пока его не было, на экране произошло то, чего он не ожидал. Сцена начиналась так же красиво, как и весь фильм: герои зашли в квартиру, они смеялись, разговаривали, мужчина налил женщине вина. А потом музыка стала тише, свет приглушённее. Герои начали целоваться — не так, как на скамейке в парке. Медленнее. Глубже. Руки мужчины легли на талию женщины. Она откинула голову назад, подставила шею. Камера скользнула по их телам. Одежда начала сползать с плеч. Женщина тихо застонала, и это был не стон боли. Мужчина опустил её на кровать, навис сверху, его губы прошлись по её ключицам, а её пальцы вцепились в простыни. Сцена становилась всё откровеннее: переплетённые тела, прерывистое дыхание, шёпот. Женщина просила не останавливаться. Просила ещё. Её лицо — крупным планом — выражало не страх и не боль, а что-то совершенно другое, что-то, чего Союн никогда раньше не видела. Наслаждение. Союн сидела на диване, замерев. Её глаза не отрывались от экрана. Руки вцепились в хвост, пальцы нервно перебирали шерсть — привычка, которая осталась с ней с самых страшных дней. Её уши были прижаты, но не полностью — они находились в каком-то странном, промежуточном положении, как будто она не могла решить, бояться ей или нет. Дыхание стало чаще. В груди что-то сжалось — не страх, но что-то похожее. Непонимание пополам со странным, незнакомым волнением. Она не понимала, что происходит. Мужчина делал с женщиной то, что прошлый хозяин делал с ней? Это было похоже. Нет, не совсем. Женщина не плакала. Она не пыталась закрыться руками. Она прижималась к мужчине и просила его продолжать. — Не останавливайся, — шептала женщина на экране. — Пожалуйста. Ещё. Союн смотрела и не могла отвести взгляд. В голове смешались два образа: прошлый хозяин с красным лицом и тяжёлыми руками — и этот мужчина на экране, который был нежным. Женщина, которая кричала от боли в её воспоминаниях, — и эта женщина, которая стонала от удовольствия. Как такое могло быть? Одно и то же действие — но такие разные реакции. Чонгук вернулся из ванной, на ходу вытирая руки полотенцем. Он бросил взгляд на экран — и замер. — Чёрт, — выдохнул он и схватил пульт. Экран погас мгновенно. В гостиной повисла тишина — густая, неловкая, прерываемая только шумом дождя за окном и частым, сбивчивым дыханием Союн. Она всё ещё смотрела на чёрный экран, не двигаясь. Хвост застыл. Пальцы так и остались вцепившимися в шерсть. — Союн, — позвал Чонгук, садясь рядом. — Ты в порядке? Она медленно повернула голову к нему. В её глазах — огромных, чёрных, блестящих — смешались два чувства: страх, старый и знакомый, и непонимание, новое и острое. — Хозяин, — прошептала она, и голос дрожал, — почему? — Почему что? — Почему мужчина делал это с женщиной? — она сглотнула. — То, что на экране... Союн видела такое. Раньше. В том доме. Прошлый хозяин делал так с Союн. И было больно. Очень больно. И страшно. Союн плакала и просила перестать, а он не переставал. А эта женщина... она не плакала. Она просила не останавливаться. Почему? Разве ей не было больно? Разве она не боялась? Чонгук прикрыл глаза на секунду. Он ожидал многого, но не этого. Он думал, что она испугается, что снова закроется, что придётся её успокаивать. Но она не просто испугалась. Она задавала вопросы. И эти вопросы были сложнее, чем «почему небо голубое» или «почему вода кусается». — Союн, — начал он, и его голос стал ниже, спокойнее, — то, что ты видела сейчас на экране, и то, что делал с тобой прошлый хозяин, — это разные вещи. Они выглядят похоже, но на самом деле они совершенно разные. — Разные? — она нахмурилась. — Но движения... те же. Союн видела. — Движения могут быть те же, — сказал он, тщательно подбирая слова, — но разница в том, что происходит между людьми. В фильме мужчина и женщина любят друг друга той самой любовью, о которой я говорил. Они оба хотят этого. Они оба согласны. Им хорошо вместе. Это не насилие. Это... близость. — Бли-зость, — повторила она по слогам. — Что это? Чонгук потёр шею. Он не был учителем. Он не был психологом. Он вообще не был готов к этому разговору. — Близость — это когда два человека настолько доверяют друг другу, что хотят быть максимально близко. Физически. Они прикасаются друг к другу, и это приятно. Это не больно. Это способ показать любовь. — Не больно, — прошептала она. — Союн не знала, что так может быть не больно. Союн думала, это всегда больно. Всегда страшно. Всегда плохо. — Это больно и страшно, когда один человек не хочет, а другой делает это силой, — сказал Чонгук. — Это называется насилие. То, что делал прошлый хозяин, — это насилие. А то, что было в фильме, — это любовь. Понимаешь разницу? Союн молчала долго. Очень долго. Её уши то прижимались, то поднимались — она думала. Переваривала. Пыталась уложить в голове то, что только что узнала. Это было трудно. Вся её жизнь — с самого детства, с того момента, как она попала в клетку к прошлому хозяину, — говорила ей, что эти действия означают боль. А теперь хозяин говорил, что это может означать любовь. И это не укладывалось. — Значит, — начала она медленно, всё ещё пытаясь осмыслить, — когда мужчина любит женщину и женщина любит мужчину, они делают это, и им хорошо? И женщина не плачет? — Да. Им хорошо. И женщина не плачет. По крайней мере, не от боли. — А от чего тогда она плачет? — спросила Союн, и её вопрос был настолько прямым и невинным, что Чонгук на секунду потерял дар речи. — Иногда люди плачут от сильных эмоций. От счастья, например. — От счастья, — она кивнула. — Союн тоже плакала от счастья. Когда Хосок приехал в первый раз. Союн плакала и смеялась одновременно. Это оно? — Да, — Чонгук почувствовал облегчение от того, что она нашла аналогию. — Что-то вроде того. Она снова замолчала. Её щёки всё ещё были красными — она смущалась, но теперь смущение было другого рода. Не стыд от страха, а стыд от незнания. Она перебирала пальцами шерсть на хвосте и смотрела в пол. — Союн не знала, — повторила она тихо. — Союн думала, это всегда как у прошлого хозяина. Всегда насилие. Союн не знала, что есть по-другому. Что женщина может хотеть. Что ей может нравиться. Что это — любовь. — Теперь знаешь. — Да, — она подняла на него глаза. — Теперь знаю. Спасибо, хозяин. Она сказала это так серьёзно, с такой благодарностью, что Чонгук на секунду забыл о неловкости. Она действительно была благодарна. За объяснение. За терпение. За то, что он не отмахнулся от её вопросов. — Давай спать, — сказал он. — Уже поздно. Она кивнула и пошла в ванную — чистить зубы. Чонгук остался в гостиной, глядя на чёрный экран телевизора. Он думал о том, что разговор получился странным, но нужным. Она должна была узнать это от кого-то. И лучше от него, чем... непонятно от кого. Когда они легли в кровать, Чонгук чувствовал неловкость. Раньше её присутствие рядом не вызывало у него таких особенных ощущений — она была гибридом, существом, которое спит рядом, потому что ему холодно и одиноко. Но теперь, после этого разговора, после того как он объяснил ей разницу между насилием и близостью, всё стало как-то... иначе. Она была девушкой. Не просто гибридом. Девушкой. И она лежала рядом с ним в кровати, укрытая отдельным одеялом, но всё равно — рядом. И он не мог перестать думать об этом. Союн, кажется, чувствовала то же самое. Она легла чуть дальше, чем обычно, — почти на край кровати, и её хвост не переполз на его сторону, а остался лежать рядом с ней. Она молчала. Он тоже. Она уснула быстро — он слышал, как её дыхание выровнялось. А он лежал и смотрел в потолок. Неловкость не проходила. Но он знал, что к утру она рассеется. Потому что они не сделали ничего плохого. Потому что он объяснил ей правду. Потому что она теперь знала чуть больше о мире. И это было хорошо. Неловко, странно, но хорошо.