Где кончается хвост

portishead - glory box /slowed + reverb

***

Утро началось с тихого, монотонного шума дождя за окном. Октябрь в Сеуле был дождливым, и Чонгук, проснувшись раньше обычного, понял, что запланированная на сегодня outdoor-съёмка отменяется. Он написал менеджеру, перенёс всё на завтра и остался в кровати — что случалось с ним крайне редко. Рядом, свернувшись калачиком на своей половине, спала Союн. Её хвост, как обычно, переполз на его сторону — то ли во сне, то ли по привычке. Чонгук уже не обращал на это внимания. Он лежал и слушал дождь. Мысли текли медленно, лениво. Выходной. Целый день впереди. Можно никуда не спешить. Можно сделать кофе и пить его горячим, а не залпом между съёмками. Можно просто... быть. Союн зашевелилась. Её уши дрогнули, хвост шевельнулся, пальцы сжались на краю одеяла. Она приоткрыла глаза — всё ещё сонные, мутные, — и несколько секунд смотрела на него, не понимая, почему он ещё в кровати. — Хозяин не на работе? — прошептала она хриплым со сна голосом. — Нет. Съёмку отменили. Дождь. — Дождь, — повторила она и посмотрела в окно, где капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. — Союн любит дождь. Он не страшный. Он тихий. — Я тоже. Они позавтракали неспешно, без обычной утренней суеты. Чонгук приготовил рисовую кашу с яйцом — Союн уже уверенно ела палочками, хотя ещё почти месяц назад не могла удержать вилку. Она сидела напротив него, в своей пижаме с жёлудями, и аккуратно подносила палочки ко рту, стараясь не уронить ни зёрнышка. Её хвост лежал на коленях, пушистый и расчёсанный — они вчера вечером провели за этим целых полчаса. — Сегодня нет работы, — сказал Чонгук, допивая кофе. — Чем хочешь заняться? — Союн не знает, — она задумалась, её уши задвигались. — Может... Союн будет читать? Или рисовать? Хосок говорил, что рисовать интересно. У Союн нет красок, но есть карандаши. Или можно смотреть телевизор. — Рисовать — это хорошо, — сказал Чонгук. — Но давай сначала я тебе кое-что покажу. — Что? — Иди за мной. Он привёл её в спальню и остановился перед большим напольным зеркалом в резной деревянной раме — антикварная вещь, которую он купил несколько лет назад на аукционе. Свет сегодня был особенным: мягкий, рассеянный, проходящий сквозь пелену дождя и тюль на окнах. Он ложился на пол спальни серебристыми полосами и отражался в зеркале, создавая эффект двойного пространства. — Стой здесь, — сказал он, ставя её прямо перед зеркалом. — Смотри. Союн посмотрела. В зеркале отражалась она — маленькая фигурка в пижаме с жёлудями, с оранжевыми волосами, которые после сна ещё не были расчёсаны и торчали в разные стороны. Уши стояли торчком, хвост свешивался до пола. Она знала, как выглядит: фотографий было много, и Чонгук часто показывал их ей на экране ноутбука. Но там она была застывшей — красивой, но неподвижной. А здесь, в зеркале, она была живой. Она могла двигаться, менять выражение лица, наклонять голову, улыбаться, хмуриться. И она пользовалась этим. — Уши, — прошептала она, трогая своё ухо. — На фото они выглядели меньше. А здесь большие. И пушистые. Союн не знала, что они такие пушистые. Она поднесла руку к уху, потрогала пушистый край, провела пальцами по шерсти — ухо дрогнуло, и она улыбнулась. Приоткрыла рот, высунула кончик языка, сравнила с отражением. Наклонила голову набок — отражение наклонило голову. — Глаза, — сказала она тихо. — У Союн почти чёрные глаза. Союн видела на фото, но там не так. Там они просто тёмные. А здесь... они блестят. Как у Хосока. Чонгук стоял у неё за спиной с камерой в руках. Он поднял её, чтобы снимать, — но замер, глядя в видоискатель. И перестал думать о композиции. Он засмотрелся на неё. Она разглядывала себя — методично, как ребёнок, который впервые изучает что-то новое. Она знала, как выглядит. Но никогда не разглядывала себя вблизи, в реальном времени. И теперь она делала это с таким искренним любопытством, что у Чонгука что-то сжалось в груди. — Когти, — она поднесла ладони к зеркалу почти вплотную. — Они тёмные. Союн всегда думала, что когти — это плохо. Что они делают Союн страшной. Но хозяин снимал Союн с когтями, и на фото они не страшные. Они просто... есть. — Они не страшные, — тихо сказал Чонгук и нажал на спуск. Щелчок. Союн вздрогнула от звука, но не обернулась. — Хозяин снимает? — Да. Продолжай. Она продолжила. Разглядывала свои плечи, свои руки, свой хвост в зеркале. А Чонгук снимал. Щелчок — она трогает ухо, улыбаясь. Щелчок — она проводит пальцами по волосам. Щелчок — она смотрит себе прямо в глаза, впервые осознанно встречаясь с собственным взглядом. — Хозяин, — позвала она, не отрывая взгляда от зеркала. — Можно вопрос? — Можно. — Хозяин правда считает Союн красивой? Он не ожидал этого вопроса — не сейчас, не в этот момент. Она всё ещё смотрела в зеркало, но её глаза в отражении были направлены прямо на него. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что... — она замялась, теребя пальцами край пижамы, — Союн видела свои фото. Они красивые. Очень. Но Союн думала — может, это камера хозяина делает красиво? Может, Союн сама не такая? Может, это просто фото? А в зеркале... Союн видит себя настоящую. И Союн не знает, красивая ли она. В том доме говорили, что Союн уродливая. Что гибриды — грязные и некрасивые. Что Союн никто. Союн привыкла. Но хозяин снимает Союн. И смотрит на Союн. И не отводит глаза. Чонгук опустил камеру и подошёл ближе. Встал рядом с ней — теперь их отражения были в зеркале вдвоём. — Камера не делает тебя красивой, — сказал он. — Она просто показывает то, что уже есть. Ты красивая. Не потому что я так говорю. А потому что это правда. — Правда? — её отражение смотрело на него с сомнением. — Правда. У тебя редкий цвет волос — яркий, тёплый. У тебя глаза, в которых отражается свет. У тебя уши, которые двигаются, когда ты радуешься. У тебя хвост, который ты расчёсываешь каждый вечер, и он блестит. И когти у тебя аккуратные. И улыбка у тебя милая. — Милая? — она улыбнулась во все зубы, и они появились над губой. — Вот, — он кивнул на отражение. — Смотри. Когда ты улыбаешься, ты становишься ещё красивее. Камера этого не меняет. Она просто ловит момент. Союн смотрела в зеркало. На себя. На него рядом с собой. На то, как он стоит — высокий, в тёмной футболке, с чёрными волосами и серьгами в ушах. И она — на две головы ниже, в пижаме с жёлудями, с рыжими волосами. Они были совсем разными. Но в отражении они стояли рядом. И это выглядело... правильно. — Союн красивая, — прошептала она, словно пробуя эту мысль на вкус. — Союн... правда красивая. — Правда. Она помолчала. Потом повернулась к нему, больше не глядя в зеркало. — Спасибо, хозяин. — За что? — За то, что показал. Союн видела фото, но не верила. А теперь... теперь Союн увидела сама. И поверила. Чонгук не ответил. Он просто положил руку ей на голову — на секунду, — и она прикрыла глаза, прижимаясь к его ладони. — У тебя ещё много кадров с зеркалом, — сказал он, отстраняясь. — Давай продолжим. Встань боком и посмотри на меня через отражение. Она послушно встала, как он сказал. И съёмка продолжилась. Час спустя, когда свет за окном стал ярче, Чонгук сидел на диване с ноутбуком и переносил отснятые кадры на компьютер. Союн сидела рядом, всё ещё в пижаме, и с интересом смотрела на экран. — Это Союн в зеркале, — говорила она, показывая пальцем. — А это Союн стоит боком. А это Союн смеётся. Союн не знала, что так смеётся. — Очень хорошо смеёшься, — сказал Чонгук, не отрываясь от экрана. Он открыл один из последних кадров — тот, где их отражения были вдвоём: она смотрела на него, а он смотрел на неё. Свет падал из окна, делая её волосы золотыми. Это был случайный кадр — он нажал на спуск, не глядя, во время их разговора. И он получился самым живым из всех. — Этот я поставлю на заставку, — сказал он. — На заставку? — переспросила Союн. — Это куда? — На экран ноутбука. Когда я его включаю, будет видно эту фотографию. — Союн будет на экране? — её уши встали торчком. — Всегда? — Всегда. Она улыбнулась так широко, что зубы полностью показались над губой. Чонгук тем временем проверил, почти все ли файлы скопированы, и вытащил карту памяти из ноутбука. Вставил обратно в камеру — он всегда так делал, чтобы карта была на месте, когда камера понадобится. Камера осталась лежать на журнальном столике — маленькая, компактная Fujifilm, его любимица. В этот момент зазвонил телефон. Чонгук взял трубку, и через минуту его лицо изменилось — стало сосредоточенным. — Понял. Да, срочно. Сейчас буду. — Что случилось? — спросила Союн, когда он положил трубку. — Клиент хочет срочно обсудить концепцию завтрашней съёмки. Я должен ненадолго съездить в студию. Это быстро. — Сейчас? В дождь? — Сейчас. Это важно. Он встал, начал собираться. Натянул джинсы, свитер, кожаную куртку. Союн смотрела на него с дивана и молчала. — Я быстро, — сказал он, уже в прихожей. — Час, максимум два. Ты справишься? — Союн справится, — кивнула она. — Союн будет читать книжку. Он ушёл. Дверь закрылась. Союн осталась одна. Она посидела немного на диване, потом встала и потянулась. На журнальном столике лежала камера Чонгука — та самая, которой он только что снимал её перед зеркалом. Союн знала эту камеру. Хозяин иногда давал ей подержать её — под своим присмотром, просто чтобы она знала, какая она на ощупь. Но сейчас хозяина не было. Она взяла камеру в руки — осторожно, двумя ладонями. Камера была лёгкой, компактной, приятной на ощупь. Союн поднесла её к лицу, посмотрела в видоискатель — там было темно, камера была выключена. Она нажала на кнопку включения — ту самую, которую всегда нажимал хозяин. Экран загорелся. Союн улыбнулась. Она перевела взгляд на кнопку спуска — ту, на которую хозяин нажимал, чтобы сделать кадр. Ей всегда было интересно, каково это — нажать на неё самой. Она поднесла камеру к глазу, посмотрела в видоискатель — теперь там было изображение: диван, окно, дождь за стеклом. Она навела камеру на окно и нажала на спуск. Щелчок. — О! — вырвалось у неё. — Союн сняла! Как хозяин! Она улыбнулась и опустила камеру, чтобы посмотреть на экран. Но экран показывал не фотографию, а какой-то странный значок — видимо, она нажала что-то не то. Союн нахмурилась, попыталась нажать другую кнопку. Экран мигнул. И тут случилось то, чего она не ожидала. Камера выскользнула из её рук — она не заметила, что ладони немного вспотели. Она попыталась поймать её, но пальцы сомкнулись в воздухе. Камера полетела вниз. Удар. Глухой, страшный звук удара металла и стекла о паркет. Союн замерла. Камера лежала на полу объективом вниз. Она медленно, очень медленно наклонилась и подняла её дрожащими руками. На объективе — трещина. Маленькая, но заметная, расходящаяся от центра. На дисплее — паутина из цветных полос: он всё ещё светился, но изображения не было. Камера не реагировала на кнопки. Союн стояла, не в силах пошевелиться. Её сердце забилось где-то в горле — быстро, оглушительно громко. Дыхание стало частым и поверхностным, воздух застревал в горле. Уши прижались к голове так плотно, что их почти не было видно. Хвост обернулся вокруг ноги, сжавшись до боли. Внутри поднималась волна паники — горячая, удушающая, знакомая. Она сломала камеру. Камеру хозяина. Ту самую, которой он дорожил. Ту, которой он снимал её каждое утро. Ту, в которой остались фотографии — те, что он, кажется, ещё не успел перенести на ноутбук. Она попятилась. Ещё шаг. Резко развернулась и метнулась в гостиную. Спрятаться. Нужно спрятаться. Как тогда — за креслом, за горшком с фикусом, в щели между стеной и диваном. Там она была в безопасности. Там её не могли достать. Она нырнула за кресло — своё старое место, которое не использовала уже несколько недель, — забилась в угол между спинкой и стеной, свернулась калачиком и обернула хвост вокруг себя. Колени прижаты к груди, руки обхватывают их так крепко, что когти впиваются в кожу. Она дрожала. Зубы стучали. Слёзы текли по щекам, но она не издавала ни звука — только часто и хрипло дышала. Она снова была там. В том доме. В том подвале. Где каждое нарушение каралось криком или ударом. Где нельзя было ничего трогать. Где она была никем. Время тянулось бесконечно. Дождь за окном то усиливался, то затихал. А потом она услышала, как открылась входная дверь. — Союн? — раздался голос Чонгука. Она сжалась ещё сильнее. Зажмурилась. Попыталась стать невидимой. Чонгук вошёл в квартиру, стряхивая капли дождя с куртки. В прихожей было тихо. В гостиной — тоже. Он позвал Союн — никто не ответил. Обычно она выбегала встречать его, едва заслышав звук открывающейся двери. — Союн! Он прошёл в гостиную. На журнальном столике лежала его камера. Он взял её в руки — и замер. Треснутый объектив. Разбитый дисплей. Мелкая паутина трещин, расходящаяся от центра стекла. Экран не загорался. Камера не включалась. Внутри что-то оборвалось. Это была не просто камера. Это была та самая Fujifilm, которой он снимал Союн с первого дня. Кадры её пробуждения, её первой улыбки, её сна, её чтения, её прогулок в парке — все они прошли через эту камеру. Некоторые он уже перенёс на ноутбук, но не все. Последние фотографии — особенно те, что он сделал сегодня утром перед зеркалом, после того как переносил файлы, — ещё оставались на карте памяти. И теперь карта памяти была внутри разбитой камеры. Он не знал, уцелела ли она. — Союн! — его голос прозвучал громче, чем он хотел. Он обошёл квартиру — ванную, спальню, кухню. Нигде. Оставалась только гостиная. Он подошёл к креслу — и увидел её. Она сидела в углу на полу, прижавшись к стене, свернувшись в клубок. Её хвост обернулся вокруг тела, уши прижались к голове, глаза были зажмурены. Она дрожала. — Союн, — он присел перед ней. — Что случилось? Она не ответила. Только сжалась сильнее. — Союн, посмотри на меня. Она медленно открыла глаза. В них стояли слёзы — огромные, блестящие, готовые пролиться. И в них был страх. Тот самый, старый, который он уже почти забыл. — Союн сломала, — прошептала она, и голос дрожал. — Союн взяла камеру. Союн знала, что нельзя. Но взяла. И камера упала. Союн плохая. Союн очень-очень плохая. Чонгук смотрел на неё — на сжавшуюся, дрожащую, заплаканную, — и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Чёртова камера. Он говорил ей не трогать. Он сто раз повторял. Она знала. И всё равно взяла. И теперь у него разбита камера — его любимая камера, — и часть кадров, возможно, потеряна навсегда. — Я же говорил тебе! — его голос сорвался на крик. — Я сто раз говорил: камеру не трогать! Ты понимаешь, что ты наделала?! Союн вздрогнула так, словно её ударили. Её уши прижались к голове полностью, хвост обвился вокруг тела ещё крепче, плечи сжались. Она не заплакала громко — она замолчала. Слёзы всё ещё текли, но она перестала всхлипывать. Она замерла, как зверёк, который пытается притвориться мёртвым в надежде, что хищник пройдёт мимо. Чонгук увидел это. Увидел её лицо — белое как мел, с застывшим, животным ужасом в глазах. И осёкся. Тишина. Дождь за окном. Его собственное дыхание — частое, злое. И она — маленькая, сжавшаяся, молчащая. — Союн, — сказал он, понижая голос. — Союн, я... Он протянул руку. Она дёрнулась назад, вжалась в стену, прикрыла голову руками — старый, выученный жест. Защита от удара. И этот жест сказал ему больше, чем любые слова. Она ждала, что он её ударит. Она была уверена в этом. Потому что прошлый хозяин бил её за меньшее. Потому что она сломала ценную вещь. Потому что, в её мире, за этим всегда следовало наказание. Чонгук отдёрнул руку. Медленно опустился на пол рядом с ней — не пытаясь прикоснуться, не пытаясь приблизиться. Просто сел на пол в метре от неё. — Я не ударю тебя, — сказал он тихо. — Слышишь? Я никогда тебя не ударю. Я просто... я разозлился. Камера важная. Но ты важнее. Она не ответила. Но её руки, прикрывавшие голову, чуть опустились. Осторожно, неуверенно. Глаза — всё ещё заплаканные — выглянули из-под ладоней. — Ты не... не отвезёшь Союн обратно? — спросила она шёпотом. — В питомник? — Нет. Конечно, нет. — И не будешь бить? — Нет, — он покачал головой. — Я не он. Я никогда тебя не ударю. Она замолчала. Её плечи всё ещё дрожали, но уже меньше. Она смотрела на него — изучающе, испуганно, недоверчиво. — Хозяин... кричал, — сказала она тихо. — Очень громко. Как тот. Чонгук закрыл глаза на секунду. Потом открыл. — Я знаю. Это было неправильно. Я не должен был кричать. Прости меня. Союн моргнула. Моргнула ещё раз. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в глазах появилось что-то новое. Не вера. Не облегчение. Скорее — осторожное, пробное удивление. — Хозяин... извинился? — спросила она, словно не веря своим ушам. — Перед Союн? — Да. Я был неправ. Я испугал тебя. Прости. Она смотрела на него долго. Потом медленно, очень медленно, её тело начало расслабляться. Плечи опустились. Руки перестали прикрывать голову. Хвост немного развернулся, ослабив хватку вокруг тела. — Хозяин извинился, — прошептала она. — Тот никогда не извинялся. Тот говорил «сама виновата». А хозяин извинился. — Потому что я не он, — сказал Чонгук. — Я могу разозлиться. Я могу накричать. Но я никогда не сделаю тебе больно. И если я неправ — я признаю это. Союн вытерла слёзы рукавом. Потом ещё раз вытерла — они всё текли, хотя страх уже уходил. Она посмотрела на Чонгука. На его лицо — напряжённое, но не злое. На его руки — лежащие на коленях, не сжатые в кулаки. На то, как он сидит на полу рядом с ней, хотя мог бы стоять над ней, возвышаясь. — Союн тоже просит прощения, — сказала она. — Союн знала, что камеру нельзя. Союн всё равно взяла. Союн сломала. Союн очень жаль. И... те фотографии. Которые хозяин не успел перенести. Они пропали? Чонгук на секунду прикрыл глаза. Большая часть кадров была на ноутбуке. Он проверит карту памяти позже — может быть, она уцелела. Но даже если нет — он помнил каждый кадр, который сегодня сделал. И тот самый, с отражением, — он уже стоял на заставке. — Большая часть сохранена на ноутбуке, — сказал он. — Я успел перенести почти всё до того, как уехал. Последние несколько кадров, которые я сделал после, — возможно, потеряны. Но это не страшно. Я помню их. — Но камера... её можно починить? — Можно. Дорого и долго, но можно. Не думай об этом. Это моя проблема. — Но Союн сломала... — Союн, — он присел перед ней, чтобы их глаза были на одном уровне, — камера — это вещь. Её можно починить или заменить. Тебя — нельзя. Ты меня поняла? Она посмотрела на него. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но страх почти ушёл. Она кивнула. — Союн поняла. Хозяин... добрый. Даже когда злится. — Я не добрый, — сказал он, выпрямляясь. — Я просто твой хозяин. И я за тебя отвечаю. — Нет, — она покачала головой. — Хозяин добрый. Союн знает. Добрые люди извиняются. Злые — нет. Он не нашёл, что ответить. Вместо этого он подошёл к журнальному столику, поднял разбитую камеру и осторожно, почти нежно, вытащил из неё карту памяти. Повертел в пальцах. Она выглядела целой. Он вставил её в ноутбук — и через несколько секунд на экране появились файлы. — Карта цела, — сказал он. — Все кадры здесь. Союн выдохнула — громко, с облегчением. — Все? Даже те, последние? — Даже те. Она улыбнулась — робко, неуверенно, но уже без страха. Чонгук убрал разбитую камеру на полку в прихожей — позже отвезёт в сервисный центр, — и вернулся в гостиную. — Я приготовлю горячий шоколад, — сказал он. — И мы посмотрим мультики. Хочешь? — Союн хочет, — кивнула она. — И... хозяин? — Что? — Можно Союн сядет рядом? Очень близко? — Можно. Они сидели на диване весь оставшийся день. Чонгук приготовил горячий шоколад — густой, сладкий, с молоком, — и налил ей в её любимую кружку. Союн забралась на диван с ногами, укуталась в плед и села вплотную к Чонгуку. Её хвост лежал у него на коленях — она больше не спрашивала разрешения. Просто клала. И он не убирал. Они смотрели мультфильмы про лесных зверей, и Союн комментировала всё, что видела: «Смотри, белка!», «А это ёжик!», «У них есть жёлуди, как у Союн!». Чонгук слушал, кивал, иногда улыбался. Вечером, когда они легли спать, Союн снова придвинулась ближе, чем обычно. Её хвост накрыл его ноги, как одеяло. Чонгук не возражал. Она уснула быстро — после такого дня ей нужно было много отдыха. А Чонгук лежал и думал. О том, как легко он сорвался. О том, как она сжалась в углу, ожидая удара. О том, кем он был для неё в тот момент — не защитником, а угрозой. Он обещал больше никогда не кричать на неё. И он собирался сдержать это обещание. Ради неё. Ради себя. Ради того, что между ними выросло за эти недели. Ради доверия, которое она подарила ему — заново, второй раз, несмотря ни на что. Он закрыл глаза и уснул под тихий стук дождя. На его ногах лежал рыжий пушистый хвост — тёплый, мягкий, доверчивый.