Где кончается хвост

Everything Is Romantic (ft alinakaymusic tiktok)

***

Юнги никогда не планировал заводить гибрида. Он вообще редко что-то планировал — его жизнь текла по течению, от съёмки к съёмке, от контракта к контракту, и его это устраивало. Он был моделью, известной, востребованной, и его лицо смотрело с обложек журналов, которые он сам никогда не читал. Перепелиные волосы — пепельно-серые, почти серебряные при определённом освещении — были его визитной карточкой, той самой деталью, которая делала его запоминающимся в толпе одинаково красивых лиц. Деньги, слава, вечеринки — всё это было фоном, шумом, который он научился не замечать. Ему нравилась тишина. Редкие моменты, когда можно было остаться одному, сидеть в кресле с книгой, смотреть в потолок и ни о чём не думать. Он жил один, и его это более чем устраивало. Никаких обязательств, никаких привязанностей, никакой ответственности за кого-то, кроме себя. Он думал, что гибрид — это шум. Лишний. Бесполезный. Но потом Юнги что-то стукнуло в голову. Чонгук отговаривал его от этой затеи: «Это живое существо. Его кормить надо, воспитывать, ухаживать». Но Юнги уже всё решил. Он хотел посмотреть. Просто посмотреть. Просто сходить в питомник и убедиться, что это не для него. Он потащил Чонгука за компанию, даже не подозревая, что этот день изменит всё. В питомнике пахло дезинфекцией и мокрой шерстью. За стеклянными вольерами сидели гибриды — кошки, собаки, лисы, — все с одинаковыми затравленными глазами. Юнги шёл мимо них, засунув руки в карманы, и уже хотел уйти. Всё это было не то. Всё это было не для него. А потом он увидел его. Хосок стоял в дальнем вольере, заслоняя собой сестру. Он не дрожал, не смотрел в пол, не забивался в угол. Он стоял прямо, расправив плечи, и его тёмные глаза смотрели прямо на Юнги — спокойно, оценивающе, без страха, но и без агрессии. Просто смотрел. У него были тёмные волосы — не чёрные, а глубокого коричневого оттенка, как кора старого дуба, — и такие же тёмные глаза, почти чёрные, глубокие, как колодец, в котором ничего не видно. Его хвост — длинный, пушистый, тёмно-коричневый с более светлым кремовым подшёрстком — не двигался. Он лежал на полу вольера, спокойный и неподвижный. И сам Хосок был спокойным. Внешне. Но Юнги чувствовал: внутри этого спокойствия — буря. Просто Хосок научился её прятать. Научился держать лицо, когда хотелось кричать. Научился стоять прямо, когда хотелось упасть. Юнги стоял перед вольером и не мог отвести взгляд. Что-то в этом гибриде цепляло его. Не жалость — Юнги не был склонен к жалости. Скорее — узнавание. Он смотрел на Хосока и видел кого-то, кто тоже привык прятать свои чувства за маской спокойствия. Кого-то, кто тоже научился держать лицо, когда внутри всё рушится. Кого-то похожего на него самого. — Я возьму его, — сказал он тогда, и Чонгук посмотрел на него как на сумасшедшего. А продавец, почуяв выгоду, начала рассказывать про брата и сестру, про то, что они неразлучны, про то, что их нельзя разлучать. Юнги слушал вполуха, а потом повернулся к Чонгуку и начал уговаривать его взять Союн. Не из благородства — просто он видел, как эти двое прижимаются друг к другу, и понимал: разлучить их сейчас значило бы сломать обоих окончательно. Чонгук долго упирался, но в конце концов сдался. И они уехали из питомника вчетвером: двое людей и двое гибридов, ещё не зная, что этот день станет точкой отсчёта для всего, что будет дальше. Первые дни дома были тихими и странными. Хосок не прятался, не забивался в углы и не дрожал от каждого звука. Он просто стоял посреди гостиной — прямой, молчаливый, настороженный — и осматривался. Его глаза методично изучали пространство: диван, книжные полки, кухонный островок, пианино в углу. Он ничего не трогал. Ни о чём не спрашивал. Просто впитывал информацию, как губка. Юнги показал ему квартиру: «Это кухня, это ванная, это твоя комната». Хосок кивнул и ничего не сказал. Он вообще почти ничего не говорил в первые дни. Только «да» и «нет», и то — не всегда. Его глаза следили за каждым движением Юнги — когда тот готовил кофе, когда листал журнал, когда сидел за ноутбуком, — но лицо оставалось бесстрастным. Юнги не давил. Он просто жил своей жизнью, позволяя Хосоку наблюдать, привыкать, встраиваться в новые условия. Он не задавал лишних вопросов, не требовал благодарности, не ждал, что Хосок вдруг начнёт ему доверять. Он просто был рядом. Спокойный, предсказуемый, безопасный. И постепенно, очень постепенно, Хосок начал расслабляться. Сначала — совсем чуть-чуть: плечи перестали быть постоянно поднятыми, челюсть разжалась, хвост перестал быть прижатым к ноге. Потом — больше: он начал сидеть на диване, а не на полу, начал брать книги с полки, начал задерживаться взглядом на лице Юнги дольше, чем того требовала простая вежливость. Первым знаком доверия стал хвост. На третий день Хосок сел на диван рядом с Юнги — не на пол, не в угол, а на диван, на расстоянии вытянутой руки, — и его хвост, до этого всегда напряжённый и прижатый к боку, медленно, почти незаметно, переместился и лёг на колени Юнги. Тёплый, пушистый, тяжёлый. Юнги замер. Он не шелохнулся, боясь спугнуть этот момент. Просто продолжил читать книгу, делая вид, что ничего не произошло. Но сердце пропустило удар. А потом ещё один. Вторым знаком стала еда. Хосок перестал спрашивать разрешения, прежде чем взять что-то из холодильника. Он просто подходил, открывал дверцу, доставал то, что хотел, и ел. Впервые Юнги увидел это на пятый день — и почувствовал необъяснимую гордость. Как будто Хосок сдавал какой-то невидимый экзамен и успешно его прошёл. Третьим знаком стал разговор. На шестой день Хосок задал вопрос. Не «можно мне воды» и не «где лежат полотенца». Настоящий вопрос. Он стоял у окна и смотрел на город, а потом вдруг спросил, не оборачиваясь: — Почему ты взял меня? Юнги отложил журнал и задумался. Он мог бы отшутиться — у него был талант переводить серьёзные разговоры в шутку. Мог бы сказать что-то про благотворительность, про желание помочь. Но Хосок стоял к нему спиной, и его хвост был напряжён, а плечи — чуть приподняты. Он ждал ответа. Настоящего. — Я не планировал, — честно сказал Юнги. — Просто увидел тебя и... замер. Ты стоял и смотрел на меня. И не боялся. Или боялся, но не показывал. Я подумал: вот человек, который не сломается. Который уже прошёл через всё и выжил. И я захотел узнать тебя. Не спасти, не защитить — просто узнать. Хосок долго молчал. Его хвост на диване чуть шевельнулся. — Я не человек, — сказал он наконец. — Я гибрид. — Я знаю. Для меня это ничего не меняет. — Меняет, — Хосок повернулся и посмотрел на него. — Для всех меняет. Для твоих друзей, для твоей семьи, для людей на улице. Юнги встретил его взгляд. — Мне плевать, что думают другие. Я не для них живу. Хосок смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул — коротко, почти незаметно, — и снова отвернулся к окну. Но прежде чем он отвернулся, Юнги успел заметить, как уголки его губ дрогнули вверх. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но это была улыбка. С этого дня Хосок начал меняться быстрее. Он начал готовить — сначала простые блюда, рис и супы, но с каждым днём всё увереннее. Оказалось, что ему нравилось готовить. Нравилось резать овощи — он делал это с какой-то медитативной сосредоточенностью, нарезая морковь и лук идеально ровными кубиками. Нравилось следить за тем, как закипает вода в кастрюле. Нравилось, когда Юнги хвалил его стряпню — а тот хвалил искренне, потому что еда действительно была вкусной. Он начал читать при нём — сначала простые книги, которые они купили вместе, потом всё более сложные. Юнги с удивлением обнаружил, что Хосок читает быстрее его и запоминает почти всё с первого раза. У него был аналитический склад ума — он любил задавать вопросы, выяснять причины и следствия, докапываться до сути. Однажды он прочитал книгу по истории Кореи за два дня и потом весь вечер рассказывал Юнги про династию Чосон — с такими деталями, о которых тот даже не слышал. Он начал улыбаться. Сначала едва заметно, одними уголками губ. Потом шире. Его смех — тихий, короткий, как будто он сам его стеснялся, — стал для Юнги лучшим звуком на свете. Он начал прикасаться. Не для защиты, не случайно, а осознанно: положить хвост на колени, когда они сидели рядом и смотрели фильм; коснуться плечом, когда они вместе готовили ужин; поправить воротник рубашки Юнги, когда тот собирался на съёмку. Юнги замечал каждое такое прикосновение, запоминал их, коллекционировал, как драгоценности. Но ничего не говорил. Боялся спугнуть. А потом наступила ночь, которая всё изменила. Хосоку приснился кошмар. Впервые за всё время, что они жили вместе. Юнги проснулся от крика — глухого, сдавленного, как будто кто-то кричал через стиснутые зубы. Он вскочил с кровати, даже не успев подумать, что делает, и бросился в комнату Хосока. Тот лежал на кровати, скрученный в узел. Его пальцы вцепились в простыню с такой силой, что когти проткнули ткань. Хвост бешено метался по кровати, сбивая подушку на пол. Из горла вырывались хриплые, животные звуки — не слова, а что-то более древнее, более страшное. Он был там. В подвале. Снова. Юнги не стал его будить криком или трясти за плечи. Вместо этого он лёг рядом — прямо поверх одеяла, не залезая под него, — и тихо заговорил. Его голос был ровным и спокойным — якорем, за который можно ухватиться в кошмаре. Он рассказывал, как прошёл день. Какую вкусную еду, приготовленную Хосоком, ели на ужин — рис с овощами и соевым соусом. Какой Хосок молодец, что читал перед сном такие сложные книги — что-то про космос и чёрные дыры. Какая погода была за окном — дождь шёл с самого утра, и капли стучали по подоконнику. Он говорил и говорил, не умолкая ни на секунду, и его голос, низкий и монотонный, заполнял комнату, вытесняя из неё страх. Где-то через пять минут Хосок перестал кричать. Его дыхание выровнялось, пальцы разжались, хвост затих. Он повернулся во сне и прижался к Юнги, уткнувшись лицом в его плечо. Инстинктивно, неосознанно, ища тепла и защиты. Юнги замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Он боялся пошевелиться, боялся дышать громко, боялся разрушить этот момент. Потом медленно, очень осторожно, словно прикасаясь к дикому зверю, который в любой момент может убежать, он положил руку на спину Хосока и оставил так до утра. Утром они проснулись в той же позе. Хосок открыл глаза первым. Он не отдёрнулся, не отстранился. Просто лежал и смотрел на Юнги — долго, изучающе, как будто видел его впервые. — Ты спал здесь, — сказал он наконец. — Ты кричал во сне, — ответил Юнги. — Я пришёл и остался. Хосок отвёл взгляд и уставился в потолок. — Мне снился подвал. И тот человек. Он... — он осёкся, не в силах продолжать. — Не рассказывай, если не хочешь, — мягко сказал Юнги. — Нет, я... — Хосок глубоко вздохнул. — Мне снилось, что он снова там. Что он трогает Союн. Что я не могу её защитить. А потом я услышал твой голос. Ты говорил про дождь. И он исчез. Просто исчез. Я никогда... никогда не мог остановить кошмар сам. А ты смог. Юнги повернулся на бок, чтобы видеть его лицо. — Я могу оставаться рядом, — сказал он. — На ночь. Если хочешь. Не только после кошмаров. Хосок повернул голову и встретился с ним взглядом. — Я хочу. Очень хочу. Можно? — Можно, — сказал Юнги. — Всегда можно. С тех пор они стали спать вместе. Сначала Хосок приходил в комнату Юнги только после кошмаров — вставал в дверях, молчаливый и немного смущённый, и Юнги просто откидывал одеяло, приглашая его лечь, но Хосок ложился сперва в ногах. Потом стал ложиться рядом. Потом — без причины приходил. Просто потому что хотелось быть рядом. Хосок сворачивался калачиком на своей половине кровати, его хвост ложился на ноги Юнги — тяжёлый, тёплый, успокаивающий, — и оба засыпали под этот молчаливый ритм. Юнги ни разу не спросил «почему». Он понимал без слов. Хосок привык засыпать, чувствуя рядом тепло сестры. Одиночество для него было не отдыхом, а угрозой. И Юнги стал его безопасностью — так же, как Хосок стал его тишиной. Прошло ещё несколько недель. Хосок продолжал меняться — становился мягче, открытее, живее. Он начал рассказывать о своём прошлом — скупо, короткими фразами, без деталей, но Юнги слушал и никогда не перебивал. Он узнал про подвал детальнее. Про клетку. Про голод. Про побои и не только. Про то, как Хосок закрывал сестру собой и получал удары, предназначенные ей. Он узнал про шрам на ухе — след от пряжки ремня, — и про другие шрамы, которые были скрыты под одеждой. Каждое такое откровение было как удар под дых, но Юнги держался. Он не жалел Хосока — тот не нуждался в жалости. Он просто слушал. И запоминал. И после каждого такого разговора становился чуть ближе. Юнги тоже начал меняться, хотя сам этого не замечал. Он, всегда ценивший одиночество, теперь не мог заснуть, пока не чувствовал рядом тепло Хосока. Он, всегда раздражавшийся, когда кто-то трогал его вещи, теперь спокойно смотрел, как Хосок переставляет книги на полках в удобном ему порядке. Он, всегда державший людей на расстоянии, теперь сам тянулся к Хосоку — поправить волосы, коснуться плеча, взять за руку. Это было непривычно. Странно. И невероятно приятно. А потом Юнги начал замечать кое-что ещё. То, как Хосок смотрит на него, когда думает, что Юнги не видит. Как его взгляд задерживается на его лице на секунду дольше, чем нужно. Как его пальцы замирают, когда они случайно соприкасаются — не отдёргиваются, а именно замирают, словно он не хочет терять контакт. Как он наклоняется ближе, когда Юнги читает вслух по вечерам. Как его хвост всегда находит способ коснуться Юнги — плеча, руки, колена, — даже когда они сидят на противоположных концах дивана. Юнги замечал и молчал. Не потому что не хотел отвечать. А потому что не знал, как. Он никогда не был в отношениях — не в настоящих. Случайные связи на вечеринках, короткие интрижки с коллегами-моделями — всё это было не в счёт. А то, что происходило между ним и Хосоком, было совсем другим. Глубоким. Настоящим. И от этого — пугающим. Однажды вечером они сидели на диване и смотрели фильм. Какой-то романтический, который Хосок выбрал сам, — про двух людей, которые встретились случайно и не могли друг без друга. На экране шёл дождь, и герои целовались под ним — долго, отчаянно, как будто завтра не наступит. Хосок смотрел на экран, и его хвост лежал на коленях Юнги, как обычно. Но сегодня он был напряжён. Кончик чуть подрагивал. Юнги заметил это, но ничего не сказал. — Почему люди целуются? — спросил вдруг Хосок. Его голос был ровным, но Юнги слышал в нём напряжение. Он задумался. Можно было отшутиться — у него был талант переводить серьёзные разговоры в шутку. Но Хосок не заслуживал шуток. Не сейчас. — Есть много причин, — сказал он медленно. — Иногда — чтобы показать любовь. Иногда — потому что хочется быть ближе. Иногда — это способ сказать что-то, что не получается словами. — А ты целовался? — Хосок повернулся к нему. Его тёмные глаза смотрели прямо, без тени смущения. — Да. — С кем? — С разными людьми. На съёмках — это часть работы, поцелуи для кадра. На вечеринках — случайно, под настроение. Это не всегда что-то значит. Хосок замолчал, переваривая услышанное. Его хвост на коленях Юнги напрягся сильнее. — А со мной? — спросил он наконец. — Ты бы поцеловал меня? Юнги замер. Внутри всё оборвалось и взлетело одновременно. Он повернулся к Хосоку и увидел, что тот не шутит. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, а глаза — такими же тёмными и глубокими, как в тот самый первый день в питомнике. Но теперь в них было что-то ещё. Что-то, чего не было раньше. Надежда. И страх. Страх, что ему откажут. Страх, что его чувства не взаимны. Страх, что он всё испортит. Юнги смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Вот он — момент истины. Вот он — выбор. Можно отшутиться, свести всё к неловкой паузе, сохранить статус-кво. А можно — шагнуть вперёд, в неизвестность, и надеяться, что там будет хорошо. — Да, — сказал он тихо. — Я бы поцеловал тебя. Если бы ты этого хотел. — Я хочу, — сказал Хосок просто. — Я давно хочу. Я думал об этом. Много думал. И я понял: я чувствую к тебе что-то большее. Не как к хозяину. Не как к тому, кто спас меня. А как... как к важному человека. Как к мужчине. Я не знаю, когда это началось. Может, когда ты остался со мной после моего первого кошмара. Может, когда ты сказал, что тебе плевать на мнение других. Может, когда я впервые увидел, как ты пьёшь кофе по утрам и щуришься от света. Я не знаю точно. Но это так. Юнги почувствовал, как к горлу подступает ком. Он, Мин Юнги, который никогда не плакал — ни на похоронах отца, ни на самых душераздирающих фильмах, — сейчас готов был разрыдаться. Потому что никто никогда не говорил ему таких слов. Никто никогда не любил его так — просто, честно, без условий. Он наклонился — медленно, давая Хосоку время передумать, отстраниться, отвернуться. Но Хосок не отстранился. Он подался навстречу, и их губы встретились. Поцелуй был мягким и осторожным. Совсем не таким, как на вечеринках или на съёмках. Он был неловким, пробным, как первый шаг по тонкому льду. Губы Хосока были сухими и тёплыми, и он целовался неумело, но с такой искренностью, что у Юнги перехватило дыхание. Хвост Хосока — пушистый, тёплый — обвился вокруг талии Юнги и притянул его ближе. Руки Хосока легли на плечи Юнги — не требовательно, а скорее вопросительно: можно? Юнги ответил, углубляя поцелуй, и его собственные руки обняли Хосока за спину, прижимая к себе. Они отстранились через несколько секунд — или через вечность, — и оба тяжело дышали. Лоб Хосока прижался ко лбу Юнги. Их дыхание смешивалось. — Я тоже чувствую к тебе что-то большее, — сказал Юнги. — Я понял это только что. Или месяц назад. Или в тот самый день, когда ты впервые положил хвост мне на колени. Я не знаю. Но это так. Хосок не ответил словами. Он просто прижался крепче, и его хвост сжался вокруг талии Юнги сильнее. А потом Юнги почувствовал, как его плечо становится мокрым. Хосок плакал — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по его щекам и падали на футболку Юнги. — Эй, — прошептал Юнги, гладя его по спине. — Ты чего? — Я не плакал очень давно, — сказал Хосок, и голос его дрожал. — С того дня, как нас посадили в клетку. Я думал, что разучился. А сейчас... это не от горя. Это от... я не знаю. От того, что ты меня любишь, наверное. От того, что это по-настоящему. — По-настоящему, — подтвердил Юнги. — Самое настоящее, что у меня когда-либо было. Они сидели так долго — обнявшись, молча, — пока фильм на экране не закончился и не сменился чёрным экраном. Потом Хосок поднял голову, вытер слёзы рукавом и посмотрел на Юнги. — Что теперь будет? — спросил он. — Мы теперь... пара? — Всё, что мы захотим, — сказал Юнги. — Мы сами решаем. — Тогда я хочу быть с тобой. Всегда. Юнги поцеловал его в лоб. — Значит, так и будет.

***

Первые дни после признания были странными — неловкими и прекрасными одновременно. Хосок больше не прятал свои чувства. Он был тихим и сдержанным по природе, но его любовь проявлялась в мелочах, которые говорили громче любых слов. Он вставал раньше Юнги и готовил завтрак — не просто рис, а что-то особенное: пасту в сливочном соусе, поджаренный хлеб, свежевыжатый сок, красиво разложенный на подносе. Он приносил этот поднос в постель и ставил на колени Юнги, а сам садился рядом и смотрел, как тот ест. Он клал хвост на колени Юнги при любой возможности — когда они смотрели телевизор, когда читали, когда просто сидели рядом и обсуждали прошедший день. Он начал трогать лицо Юнги каждый вечер перед сном — проводить пальцами по скулам, по бровям, по линии подбородка, как будто запоминал каждую черту на ощупь. Однажды он сказал: «У тебя красивые глаза. Я хочу смотреть в них всегда». И Юнги, который слышал тысячи комплиментов от сотен людей на съёмках, покраснел. По-настоящему, как подросток. Потому что слова Хосока были не комплиментом — они были правдой, простой и чистой, и от этого бесценной. Юнги тоже не сдерживался. Он перестал отводить взгляд, когда Хосок переодевался. Он сам начал прикасаться — не только к хвосту, но и к плечам, к шее, к ушам, которые, как он вскоре обнаружил, были очень чувствительными: когда он проводил по ним пальцами, Хосок тихо вздыхал и чуть вздрагивал. Юнги гладил его по голове перед сном, и Хосок засыпал под эти прикосновения быстрее, чем под любую колыбельную. Они целовались — каждый день, по многу раз, — и с каждым разом поцелуи становились всё более уверенными, глубокими, долгими. Но дальше поцелуев они не шли. Не потому что не хотели. Оба хотели — и с каждым днём всё сильнее. Юнги чувствовал это по тому, как напрягалось тело Хосока, когда они целовались, по тому, как его дыхание становилось чаще, по тому, как он прижимался ближе. Но он ждал. Он очень хорошо помнил всё, что рассказывали о прошлом Хосока и Союн. Он знал, что тот человек делал с ними. И он боялся спровоцировать травму. Боялся, что одно неверное движение — и Хосок снова окажется там, в подвале, в клетке, под чужими руками. Хосок, кажется, чувствовал его опасения и тоже не торопил. Он был благодарен за эту осторожность. Но однажды вечером, когда они лежали в темноте, что-то сильно изменилось. Хосок лежал на спине, глядя на Юнги снизу вверх. В комнате было темно — только ночник на прикроватной тумбе отбрасывал мягкий, золотистый свет, рисовал тени на его лице, на его плечах, на его хвосте, который нервно подрагивал на простыне. Он был обнажён. Юнги тоже. Они лежали рядом, и воздух между ними был наэлектризован ожиданием. — Ты уверен? — спросил Юнги в третий раз за этот вечер. Хосок посмотрел на него. Его глаза, тёмные и глубокие, были спокойны. Страха в них не было. Только желание. И бесконечное, абсолютное доверие. — Я уверен, — сказал он. — Я хочу этого. С тобой. Я знаю, что ты не сделаешь мне больно. Я знаю, что ты остановишься, если я попрошу. Я доверяю тебе. Полностью. А теперь перестань спрашивать и поцелуй меня. Юнги усмехнулся — нервно, с облегчением, — и наклонился. Их губы встретились. Поцелуй был глубоким и долгим, и он не торопился. Его руки скользили по телу Хосока — по плечам, по груди, по животу, — изучая, запоминая. Хосок отвечал на каждое прикосновение: выгибался навстречу, тихо вздыхал, когда пальцы Юнги касались особенно чувствительных мест, его собственные руки гладили спину Юнги, плечи, зарывались в перепельные волосы, которые в полумраке казались совсем серебряными. Юнги оторвался от его губ и начал спускаться ниже. Его губы скользнули по шее Хосока, по ключице, по груди. Он нашёл сосок — тёмный, уже затвердевший, — и взял его в рот, мягко посасывая. Хосок застонал — тихо, с придыханием, — и его пальцы сжались на затылке Юнги. Юнги продолжал свой путь вниз. Он целовал живот Хосока, чувствуя, как мышцы напрягаются под губами. Он целовал бёдра — сначала одно, потом другое, — и Хосок дрожал от этих прикосновений, его дыхание становилось всё более частым и громким. Хвост бешено метался по простыне, сбивая подушку на пол. — Юнги, — выдохнул Хосок, и звук его голоса — низкий, с хрипотцой — заставил Юнги замереть. Хосок редко произносил его имя просто так, без «хозяин». И каждый раз это звучало как музыка. — Что? — Я хочу... больше. Не только губы. Я готов. Юнги поднял голову и посмотрел на него. — Ты помнишь правило? Ты контролируешь всё. Если скажешь «стоп» — я остановлюсь. Если захочешь медленнее — я замедлюсь. — Я помню. Давай. Юнги потянулся к прикроватной тумбе и достал смазку. Хосок смотрел, как он выдавливает гель на пальцы, — не со страхом, а с любопытством. Он читал о таком в книгах, но никогда не пробовал сам. — Я начну с одного пальца, — сказал Юнги, и его голос был низким, успокаивающим. — Будет немного странно. Может быть, неудобно. Но не больно. Хосок кивнул и развёл ноги шире, открываясь перед ним. Юнги наклонился и поцеловал его в бедро — мягко, успокаивающе, — а потом его пальцы, скользкие от смазки, коснулись входа. Хосок вздрогнул. Юнги замер. — Продолжай, — сказал Хосок. — Это не страшно. Просто... новое ощущение. Юнги продолжил. Он двигался медленно, очень медленно, давая Хосоку время привыкнуть. Сначала — только кончик пальца, едва проникающий внутрь. Потом — чуть глубже. Хосок дышал часто, но не говорил «стоп». Его тело напрягалось и расслаблялось, привыкая к вторжению. Его хвост обвился вокруг руки Юнги, не мешая, а скорее... поддерживая. Когда первый палец вошёл полностью, Хосок выдохнул — длинно, прерывисто. Внутри было горячо, тесно, и ощущение было странным, но не болезненным. И уж точно не страшным. Это было совсем не похоже на то, что делал прошлый хозяин. Тот не готовил его. Тот не спрашивал разрешения. Тот просто брал. А Юнги был другим. Он заботился. Он ждал. — Как ты? — спросил Юнги. — Хорошо, — выдохнул Хосок. — Продолжай. Юнги начал двигать пальцем — медленно, осторожно, растягивая тугие мышцы. Он добавил ещё смазки, щедро, не жалея. Потом — второй палец. Хосок застонал — на этот раз громче, и в его стоне не было боли. Его тело выгнулось навстречу, бёдра раздвинулись ещё шире, хвост бешено хлестал по простыне, оставляя темные волоски на ткани. Юнги двигал пальцами, растягивая его, готовя. Он нашёл внутри ту самую точку — и Хосок вскрикнул. Громко. Пронзительно. — Что это? — выдохнул он, когда способность говорить вернулась. — Что это было? — Простата, — сказал Юнги, и в его голосе слышался сдерживаемый смех. — Приятно? — Да, — Хосок тяжело дышал. — Очень. Ещё. Пожалуйста. Юнги массировал эту точку снова и снова — осторожно, без агрессии, наблюдая за реакцией Хосока. Тот стонал в голос, уже не сдерживаясь, его пальцы вцепились в простыню, а с губ срывались бессвязные слова — «да», «ещё», «пожалуйста», «Юнги». Когда добавился третий палец, Хосок уже был полностью раскрыт, полностью готов. Он чувствовал себя наполненным, растянутым, но это не было больно. Это было... правильно. Как будто его тело ждало этого. Как будто он наконец-то стал целым. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — сказал он, и его голос был низким и требовательным. — Сейчас. Я больше не могу ждать. Юнги вытащил пальцы и вытер их о простыню. Он уже был полностью возбуждён — его член, твёрдый и горячий, пульсировал от желания. Он раскатал презерватив по всей длине, добавил смазки — щедро, заботясь о Хосоке. Потом лёг на спину — так, как обещал: Хосок будет контролировать. — Садись сверху, — сказал он. — Ты решаешь, как глубоко и как быстро. Хосок кивнул и перекинул ногу через его бёдра. Он не колебался. Его хвост помогал ему балансировать, обвиваясь вокруг ноги Юнги для опоры. Он взял член Юнги в руку — горячий, твёрдый, скользкий от смазки, — и подвёл головку к своему входу. На секунду он замер, встретившись взглядом с Юнги. В его глазах не было страха. Только желание. И любовь. И бесконечное, абсолютное доверие. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я люблю тебя, — ответил Юнги. И Хосок начал опускаться. Головка вошла — сначала туго, растягивая, заполняя. Хосок замер, привыкая. Потом продолжил — медленно, сантиметр за сантиметром, — пока Юнги не вошёл в него полностью, до самого основания. Хосок почувствовал, как бёдра Юнги коснулись его бёдер. Он был заполнен до предела. Он чувствовал каждую вену, каждую пульсацию члена внутри себя. И это было... невероятно. Он чувствовал себя завершённым. Цельным. — Ты в порядке? — голос Юнги дрожал от сдерживаемого желания. — Да, — выдохнул Хосок. — Очень. Просто... дай мне секунду. Ты такой... большой. Я хочу прочувствовать это. Он сидел так несколько секунд — неподвижно, привыкая к ощущению наполненности. Потом начал двигаться. Медленно, неуверенно, приподнимаясь и опускаясь, находя свой ритм. Его хвост бешено метался по ногам Юнги. Его пальцы упирались в грудь Юнги, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Его собственное дыхание было рваным и громким. — Вот так, — направлял его Юнги, и голос был хриплым от возбуждения. — Чуть медленнее... да... вот так. Ты прекрасен. Ты такой красивый. Мне нравится смотреть на тебя. Нравится чувствовать тебя. Похвалы действовали на Хосока как лучший наркотик. Каждое слово Юнги заставляло его чувствовать себя желанным, любимым, нужным. Он никогда не думал, что секс может быть таким. Что это не про боль и унижение. Что это про любовь и доверие. Что это может быть... прекрасно. Он ускорился. Движения стали глубже и резче. Он уже не контролировал себя — тело двигалось само, инстинктивно, находя идеальный угол, идеальный ритм. Юнги встречал каждое его движение, поднимая бёдра навстречу, и они нашли общий темп — как будто танцевали танец, который знали всегда. — Я сейчас... — выдохнул Хосок, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Я не могу... — Не сдерживайся, — сказал Юнги. — Я с тобой. Я держу тебя. И Хосок кончил. С громким криком, выгнувшись дугой, выплёскивая семя на грудь Юнги. Его тело сотрясалось от спазмов, его хвост хлестал по простыне, его пальцы впивались в плечи Юнги. И в этот момент — в момент абсолютной уязвимости и абсолютного доверия — он не вспомнил ничего плохого. Ни подвала. Ни клетки. Ни прошлого хозяина. Только Юнги. Только их двоих. Только любовь. Юнги кончил следом — не в силах больше сдерживаться. Он излился в презерватив с хриплым стоном, и Хосок чувствовал, как его член пульсирует внутри. Потом Хосок упал на него, тяжело дыша. Они лежали так долго — обнявшись, мокрые от пота, обессиленные и счастливые. Хвост Хосока накрыл их обоих, как одеяло. — Всё хорошо? — спросил Юнги, когда дыхание выровнялось. — Больше чем хорошо, — ответил Хосок. — Я не вспомнил ничего плохого. Только тебя. Только нас. Юнги поцеловал его в макушку. — Я люблю тебя. — И я, — Хосок улыбнулся, не открывая глаз. — Я тоже тебя люблю. И они заснули в объятиях друг друга.

***

Время шло, и они нашли свой ритм. Юнги обнаружил, что Хосок обожает, когда ему чешут за ушами, — он замирал, закрывал глаза и начинал издавать тихий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье. Хосок узнал, что Юнги терпеть не может холодный кофе и что у него есть привычка напевать себе под нос, когда он работает. Они начали разговаривать по ночам — о многом, а особенно о том, есть ли жизнь на других планетах. Хосок спрашивал, Юнги отвечал, а когда не знал ответа, честно говорил: «Не знаю. Давай выясним вместе». Они начали выходить в люди — не особо прятаться. Юнги брал Хосока с собой на съёмки. Кто-то из коллег, кто замечал что-то странное между ними, удивлялся, кто-то осуждал, но большинству было всё равно. Юнги, к своему удивлению, обнаружил, что ему действительно плевать на чужое мнение. Главное было — Хосок рядом. Однажды, лёжа в темноте, Хосок сказал: — Я рад, что ты потащил Чонгука в тот питомник. И рад, что увидел меня. — Я тоже рад, — ответил Юнги. — Я думал, что иду просто посмотреть. А оказалось — иду за тобой. Хосок улыбнулся в темноте. — Мы оба пришли друг к другу. Так даже лучше. Юнги ничего не ответил. Он просто обнял Хосока крепче и закрыл глаза. Они лежали в темноте, и тишина между ними была не пустой, а наполненной — дыханием, теплом, любовью. Юнги думал, что никогда в жизни не чувствовал ничего более правильного. Он нашёл свою тишину. И она была тёмной, пушистой и говорила с ним по ночам о звёздах.