Где кончается хвост

chihiro • Billie Eilish (slowed)

***

Рабочий день в студии закончился позже обычного. Чонгук отснял три сета для рекламной кампании, и последняя модель — капризная девушка с идеальной кожей и пустым взглядом — ушла только в седьмом часу. Союн весь день провела в своём углу: читала книжку, которую взяла из дома, рисовала что-то в блокноте, иногда выходила в зал, чтобы посмотреть, как работает хозяин. Хевон несколько раз приносила ей чай и печенье, и Союн уже вполне уверенно говорила ей «спасибо», не прячась за спину Чонгука. — Хозяин устал? — спросила она, когда он выключил софиты и потёр глаза. — Немного. Давай иди в машину. — Может, пешком? — она посмотрела в окно. Осенний вечер был на удивление тёплым, и закатное солнце окрашивало город в мягкие золотые тона. — Тут недалеко. Союн знает дорогу. Мы уже ходили. Чонгук посмотрел на неё. Она стояла у окна, прижимая к груди свой рюкзачок, и её уши стояли торчком, а хвост чуть покачивался — признаки хорошего настроения. Она сильно изменилась. Перестала бояться улицы, перестала вздрагивать от каждого громкого звука, перестала прятаться за его спину при виде незнакомцев. Она стала... самостоятельнее. И ему это нравилось. — Ладно, — сказал он, выключая последний софит. — Пешком так пешком. Только куртку застегни. — Союн застегнёт! Она натянула свой кремовый свитер, который они купили ещё в первый поход по магазинам, застегнула куртку и поправила хвост, чтобы он не попал в молнию. Чонгук накинул свою кожаную куртку, взял рюкзак с камерой, и они вышли. Вечерний Сеул был прекрасен. Город зажигал огни: вывески кафе, фонари вдоль набережной, фары машин, светящиеся окна небоскрёбов. Они шли не спеша — Чонгук держал руки в карманах, Союн шагала рядом, её хвост ритмично покачивался в такт шагам. Она больше не держалась за его рукав — просто шла рядом. Иногда она показывала на что-то интересное: вот фонтан с подсветкой, вот уличный музыкант играет на гитаре, вот облако странной формы на закатном небе. — Хозяин, смотри! Облако похоже на белку. Видишь? Вон хвост, а вон уши. — Вижу, — Чонгук прищурился. — И правда белка. — Жаль, камеры нет под рукой, — вздохнула Союн. — Хозяин мог бы снять. — Ничего. Иногда можно просто смотреть. Не снимая. Она кивнула, соглашаясь, и они пошли дальше. Они свернули на узкую улочку, которая вела к их району. Здесь было тише: меньше машин, меньше людей, старые кирпичные дома с облупившейся штукатуркой, маленькие лавочки, уже закрытые на вечер. Союн что-то рассказывала про книжку, которую сегодня читала, — про путешественника, который открыл новый остров, — и её хвост оживлённо метался из стороны в сторону. А потом она замерла. Это произошло мгновенно — только что она шагала рядом, размахивая хвостом, и вдруг остановилась как вкопанная. Её уши прижались к голове. Хвост обвился вокруг ноги. Зрачки расширились, дыхание стало частым и поверхностным. — Союн? — Чонгук остановился и проследил за её взглядом. На другой стороне улицы, у дверей обветшалого здания, стоял мужчина. Лет пятидесяти, коренастый, с красным лицом и тяжёлыми руками. Он был одет в дешёвое пальто, которое явно знавало лучшие дни, а в руке у него был поводок. Поводок вёл к ошейнику, надетому на шею гибрида — маленького, тщедушного, с кошачьими ушами и грязным, свалявшимся хвостом. Гибрид сидел на корточках у стены, прижав уши, и дрожал. На его руках — тонких, почти прозрачных — виднелись синяки. Под глазом расплывался старый кровоподтёк. Чонгук почувствовал, как внутри всё сжимается. Мужчина дёрнул за поводок. Гибрид взвизгнул, но тут же заткнулся — видимо, знал, что кричать нельзя. Мужчина что-то резко сказал ему, и гибрид торопливо поднялся на ноги, пошатываясь. Союн не двигалась. Она смотрела на мужчину — и её лицо стало белым как мел. В глазах плескался ужас — тот самый, старый, из подвала, из клетки, из прошлой жизни. Чонгук, глядя на её реакцию, вдруг понял. Раньше чем она сказала хоть слово. — Союн, — тихо позвал он, беря её за руку. — Это он? Она не ответила. Но её пальцы с такой силой вцепились в его ладонь, что когти чуть не проткнули кожу. — Союн, пойдём отсюда. Он уже собирался увести её — просто развернуться и уйти в другую сторону, подальше от этого человека, — но мужчина заметил их. Его взгляд скользнул по Чонгуку, по дорогой кожаной куртке, по рюкзаку. Потом перешёл на Союн. И его лицо изменилось. — О, — произнёс он, растягивая губы в ухмылке, — а я тебя знаю. Белка. Точно. Моя бывшая белка. Союн не двигалась. Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Не текут — просто стояли, застывшие от ужаса. — А ты похорошела, — мужчина оглядел её с ног до головы оценивающим взглядом, от которого Чонгука передёрнуло. — Смотрю, новый хозяин тебя откормил, приодел. Не то что раньше — тощая была, страшная. Помнишь меня? Конечно, помнишь. Ты всегда была пугливая. И громкая. Орала много. Но это ничего, я не в обиде. Чонгук шагнул вперёд, закрывая Союн собой. Его голос прозвучал ровно, но в нём звенел металл: — Отойдите. Сейчас же. — Чего? — мужчина прищурился. — Я просто поболтать хотел. Мы же старые знакомые. Я по ней скучал, между прочим. Особенно по ночам. Он мерзко усмехнулся, и смысл его слов был предельно ясен. Чонгук сжал кулаки. Он не был драчуном — никогда не лез в конфликты, предпочитал решать всё словами. Но сейчас ему хотелось ударить этого человека. Сильно. В лицо. — Я сказал: отойдите, — повторил он. — Вы пугаете мою подопечную. — Подопечную? — мужчина хмыкнул. — Ладно, ладно, ухожу. Пойдём, ты, — он дёрнул поводок и кошачий гибрид, всхлипнув, пошёл за ним. Уже отойдя на несколько шагов, мужчина обернулся и бросил через плечо: — Ты, кстати, проверь её уши. Правое ухо у неё иногда чешется. Это нервное. Я проверял — бил по этому уху чаще, оно теперь дёргается смешно. И он ушёл, волоча за собой несчастного гибрида. Союн стояла, прижавшись к Чонгуку. Её трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Из глаз наконец потекли слёзы, но она не издавала ни звука. Просто стояла и плакала, вцепившись в его куртку обеими руками. Чонгук обнял её. Крепко. Очень крепко. — Всё, — сказал он тихо. — Он ушёл. Он больше никогда к тебе не приблизится. Я обещаю. — Союн... — её голос сорвался. — Союн думала, что никогда его не увидит. Что он исчез. А он здесь. И у него новый гибрид. И он... он делает с ним то же самое. Союн видела синяки. Союн помнит такие синяки. — Я знаю. Я видел. Пойдём домой. — Нет, — она покачала головой, и слёзы закапали на его куртку. — Союн... Союн должна рассказать. Хозяин должен знать. Что он делал. Чтобы хозяин понимал. Чонгук напрягся. Он не был уверен, что готов это услышать. Но он не мог ей отказать. Не сейчас. — Хорошо, — сказал он. — Расскажешь дома. Не на улице. Всю дорогу домой она молчала. Прижималась к его боку, держалась за его руку и молчала. Её хвост безвольно волочился по тротуару, уши были прижаты. Чонгук обнимал её одной рукой и чувствовал, как внутри закипает ярость — холодная, тяжёлая, — смешанная с болью. Болью за неё. Дома он усадил её на диван, укутал в плед — тот самый, под которым она спала в первые дни, — и сел рядом. Союн смотрела в пол. Её пальцы нервно перебирали шерсть на хвосте — старый жест, который почти исчез за последние недели, но теперь вернулся. — Союн, — сказал Чонгук, — ты не обязана рассказывать. Если не хочешь. — Союн хочет, — прошептала она. — Союн должна. Чтобы хозяин знал. Она замолчала на несколько секунд, собираясь с духом. Потом заговорила — тихо, медленно, глядя в одну точку на полу. — Союн и Хосок... мы жили у него долго. В подвале. Там была клетка. Железная. Холодная. На полу — старая подстилка, она пахла плесенью. Окна не было. Только лампочка под потолком, которая мигала. Еду давали раз в день. Иногда — раз в два дня. Миску с объедками. Союн и Хосок ели из одной миски. Потому что второй не давали. Пить тоже одну на двоих. Чонгук слушал, не перебивая. — Сначала он просто бил, — продолжала она. — За всё. За то, что громко дышали. За то, что смотрели не так. За то, что брали еду без разрешения. Бил руками. Бил ремнём. Бил палкой. У Союн есть шрамы на спине — хозяин, наверное, видел. Это от ремня. У Хосока тоже. У него на ухе шрам — хозяин видел? Это от удара пряжкой. Он замахивался на Союн, а Хосок закрыл собой. Она говорила монотонно, как будто пересказывала чей-то чужой опыт. Но слёзы текли по щекам, и голос дрожал. — А потом... — она запнулась, и Чонгук внутренне приготовился. — Потом он начал делать другое. То, что в фильме. Помнишь, хозяин объяснял? Про насилие и близость? Так вот. Он... он насиловал. Союн. И Хосока. Иногда по очереди. Иногда... обоих сразу. Чонгук закрыл глаза. Внутри всё похолодело. — Союн не понимала, что происходит, — голос её становился тише. — Союн была маленькая. Глупая. Союн думала — все хозяева так делают. Что так надо. Что это нормально. Союн плакала и просила перестать, а он смеялся. Говорил — вы никто. Вы вещи. Вы должны быть благодарны, что я вообще вас кормлю. Она замолчала. Плечи дрожали. — Он говорил, что мы грязные. Что гибриды — не люди. Что нас можно использовать как угодно. Что никто не узнает и никому не будет дела. Союн верила. Союн думала — так и есть. Чонгук сжал зубы. Перед глазами стояло лицо того человека — красное, довольное, с ухмылкой, — и слова «я по ней скучал, особенно по ночам». Теперь эти слова обрели конкретный, ужасающий смысл. — Его жена, — продолжала Союн, — она нашла нас. Случайно. Спустилась в подвал за банками и увидела. Она кричала. Не на нас — на него. Она была добрая. Наверное. Она отвезла нас в питомник. Союн помнит, как она плакала и говорила «простите». Как будто это она была виновата. Союн наконец подняла глаза на Чонгука. В них стояли слёзы, но в их глубине теплилось что-то ещё. Надежда? Вера? — А потом пришёл хозяин, — сказала она, и её голос чуть окреп. — И Союн сначала боялась. Очень. Думала — все одинаковые. Все хозяева бьют. Все делают плохо. Но хозяин другой. Хозяин не бьёт. Не делает плохо. Обнимает, когда страшно. Учит читать. Покупает мягкие вещи. И Союн... Союн поняла, что та жизнь — это неправильно. Что хозяин не должен быть таким, как тот. Что хозяин может быть... как ты. Чонгук молчал. Слова застряли в горле. Он протянул руку и положил ладонь ей на голову — так, как делал это сотни раз за последнее время. Она закрыла глаза и подалась под его руку. — Союн больше не боится, — прошептала она. — Союн знает, что хозяин — не он. Союн просто... испугалась, когда увидела. Вспомнила всё. Союн вытерла слёзы рукавом и глубоко вздохнула. Её уши постепенно поднимались — медленно, неуверенно, но поднимались. Хвост перестал метаться и лёг на диван. — Союн рада, что рассказала, — сказала она. — Союн давно хотела. Но боялась. — Почему? — Боялась, что хозяин... — она запнулась. — Что хозяин подумает, что Союн грязная. Как тот говорил. Что после того, что он делал, Союн испорченная. Что хозяин не захочет такую Союн. Чонгук приподнял её подбородок — осторожно, почти невесомо, — и заставил посмотреть на себя. — Ты не грязная, — сказал он. — Ты никогда не была грязной. То, что он делал, — это его грязь. Не твоя. Ты — чистая. Ты — смелая. Ты — самая сильная из всех, кого я знаю. И я ни за что от тебя не откажусь. Она смотрела на него несколько секунд, а потом её лицо сморщилось — не от страха, не от боли, а от облегчения. И она заплакала снова, но теперь это были другие слёзы. Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди и плакала — долго, с всхлипами, — а он обнимал её и гладил по голове. — Я никогда никому не позволю сделать тебе больно, — сказал он тихо. — Никогда. Она не ответила словами. Но её руки, обнимавшие его, сжались крепче. Вечером они лежали в кровати. Союн снова прижалась к нему — головой на плечо, рукой на грудь, хвостом на ноги. Но теперь в этом жесте было что-то новое. Что-то более осознанное. Она не просто искала тепла и защиты. Она выбирала быть рядом. Чонгук лежал и думал о том, что она рассказала. О подвале. О клетке. О том, что с ней делали на протяжении многих лет. И при этом она смогла снова довериться. Снова открыться. На его плече лежала голова с рыжими ушами. На его ногах лежал пушистый хвост. А на душе было тяжело — но ясно. Она доверилась ему. И он это доверие оправдает.