Где кончается хвост

Noah Cyrus - Again Ft. XXXTENTACION (Slow Version)

***

Следующие несколько дней прошли так же, как и всегда. Чонгук вставал рано, варил кофе, готовил завтрак. Союн просыпалась позже, выползала из спальни с сонными глазами и прижатыми ушами, садилась за стол и болтала о том, что ей снилось. Потом он уходил в студию — иногда брал её с собой, иногда оставлял дома, и она занималась своими делами: читала, рисовала, смотрела мультики или сериалы. Вечером они ужинали, смотрели телевизор, он расчёсывал ей хвост, и она мурлыкала от удовольствия. Потом они ложились в кровать, и она прижималась к нему, клала голову на плечо, а хвост — на его ноги. Всё было как всегда. Но Союн чувствовала: что-то не так. Вернее — что-то должно было измениться, но не изменилось. Она думала об этом постоянно. После того вечера, после её признания, после его ответного признания, после их первого поцелуя — она была уверена, что теперь всё будет иначе. Что раз они пара, как Юнги и Хосок, то и вести себя они будут как пара. А они вели себя так же, как раньше. Чонгук всё так же целовал её в макушку перед сном — и больше ничего. Он не пытался прикоснуться к ней по-другому. Не пытался целовать её так, как в тот вечер. Не пытался... она не знала, как это назвать. Но она видела в фильмах и читала в книжках, что пары делают больше. Гораздо больше. Она ждала. Ждала, что хозяин сам начнёт. Но дни шли, а он оставался прежним. Заботливым, нежным, внимательным — но прежним. И это сводило её с ума. Однажды вечером, через пять дней после их признания, она решилась. Чонгук сидел на диване и смотрел какую-то передачу про дикую природу — камера медленно проплывала над африканской саванной, диктор рассказывал что-то про миграцию антилоп. Союн подошла к дивану, села рядом, поджала под себя ноги и развернулась к нему всем корпусом. Её колени почти касались его бедра. Она заглянула в его лицо — снизу вверх, внимательно, изучающе. Чонгук почувствовал её взгляд и повернулся. — Что случилось? — спросил он, приглушая звук телевизора. — Союн хочет спросить, — сказала она, и её голос был серьёзным. — Почему хозяин не касается Союн больше, чем прежде? Чонгук моргнул. Вопрос застал его врасплох. — В смысле? — Мы — пара, — сказала она, и её брови сошлись на переносице. — Союн призналась. Хозяин признался. Мы поцеловались. Теперь мы пара. Но хозяин ведёт себя так же, как раньше. Не трогает Союн по-другому. Не целует, как в тот вечер. Не делает ничего из того, что делают пары в фильмах и книжках. Почему? Чонгук растерялся. Он поставил пульт на журнальный столик и повернулся к ней полностью. Её уши стояли торчком, хвост вытянулся в струнку за спиной, а глаза смотрели прямо и требовательно. — Союн, я... — он замолчал, подбирая слова. — Хозяин не хочет Союн? — спросила она, и в её голосе мелькнула боль. — Нет! — он сказал это быстрее, чем собирался. — Нет, я хочу. Очень хочу. Просто... — Что «просто»? Он вздохнул. Положил руку ей на плечо — нежно, осторожно. — Я боюсь. — Боишься? — её уши дрогнули. — Чего? — Тебя напугать. Сделать больно. Напомнить о том, что было. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Но ты пережила такое, что... — он осёкся. — Я не хочу, чтобы ты испугалась. Чтобы ты снова закрылась. Чтобы мои прикосновения напомнили тебе о нём. Союн смотрела на него. Её глаза смягчились, но брови остались сведёнными. — Союн понимает, — сказала она. — Но хозяин зря боится. Союн не спутает. Тот делал больно и не спрашивал. А хозяин — другой. Хозяин всегда спрашивает. Союн знает, что хозяин не сделает плохо. И Союн хочет. Хочет, чтобы у нас было всё, как в фильме. Всё-всё. Союн готова. — Союн... — Союн готова, — повторила она твёрдо. — И Союн ждала. Много дней ждала. А хозяин ничего не делал. И Союн подумала: может, хозяин передумал? Может, хозяин не хочет Союн как женщину? — Я хочу, — сказал он. — Очень хочу. Но я думаю, что ещё не время. Ты только недавно оправилась после течки. Твои эмоции ещё не устоялись. Я не хочу, чтобы ты сделала что-то, о чём потом пожалеешь. Союн надулась. Её уши прижались, хвост обвился вокруг талии. — Союн не пожалеет. Союн знает, чего хочет. Союн — взрослая. Чонгук невольно усмехнулся: — Я знаю, что ты взрослая. — Тогда почему? — Давай подождём ещё немного. Хорошо? Она помолчала. Потом вздохнула — громко, демонстративно, — и отвернулась к телевизору. — Хорошо, — буркнула она. — Союн подождёт. Но недолго. Чонгук погладил её по голове и снова включил звук. Но Союн уже не смотрела на антилоп. Она думала. Она думала о том, что хозяин боится. Что он думает, будто ей нужно время. Но ей не нужно время. Ей нужно, чтобы он понял: она готова. По-настоящему готова. И если он сам не решается, значит, она должна что-то сделать. Что-то, что покажет ему: она не боится. Она хочет. Она — его. Но как это сделать? Она видела в сериалах и фильмах — по телевизору иногда показывали такое, и Чонгук не всегда успевал переключить. Девушки там надевали красивое бельё, говорили тихим голосом, прикасались к мужчинам особым образом. Они соблазняли. Союн не знала этого слова, но она видела, как это работает: мужчины на экране теряли голову и начинали целовать девушек, и дальше всё происходило само собой. Она не умела соблазнять. Она не знала, как это делается. Но она могла попробовать. — Союн пойдёт в ванную, — сказала она, вставая с дивана. — Хорошо. Я сейчас тоже приду. Она зашла в ванную, закрыла дверь и посмотрела на себя в зеркало. Потом сняла домашнюю кофту. Осталась в топе. Она посмотрела на себя в зеркало и подумала: этого мало. Этого недостаточно, чтобы хозяин потерял голову. Она сняла и пижамные штаны, в которых ходила весь вечер, и аккуратно сложила их на стиральную машину, оставаясь в трусиках. Потом на цыпочках прошла в спальню и легла на кровать, укрывшись одеялом до подбородка. Топик и трусики остались на ней — больше она ничего не надела. Сердце билось часто-часто. Она не знала, правильно ли делает. Но отступать было поздно. Чонгук выключил телевизор, проверил замок на входной двери и пошёл в ванную. Умылся, почистил зубы. В квартире было тихо — он думал, что Союн уже спит. Когда он вошёл в спальню, в комнате горел только ночник. Союн лежала на своей половине кровати, укрытая одеялом до подбородка. Её глаза были открыты и смотрели на него. — Не спишь? — спросил он, садясь на край кровати и стягивая футболку. — Союн не спит, — ответила она. Он лёг на свою половину и уже потянулся выключить ночник, когда почувствовал движение. Её хвост — пушистый, тёплый, знакомый — лёг на его грудь. Это было привычно. Она часто клала на него хвост во сне. Но сейчас она не спала. И хвост начал двигаться. Медленно, очень медленно, кончик хвоста скользнул по его груди, спустился к животу, прошёлся по рёбрам. Чонгук замер. — Союн? Она не ответила. Хвост продолжал гладить его — теперь по плечам, по шее, по ключицам. Движения были плавными, но какими-то новыми. Целенаправленными. Она никогда не делала так раньше. А потом она придвинулась ближе. Её тело прижалось к его боку — и он почувствовал, что на ней нет пижамы. Только тонкая ткань топа и трусиков. — Союн, — его голос стал ниже, напряжённее, — где твоя пижама? Она не ответила. Вместо этого она скинула одеяло и одним плавным движением перекинула ногу через его бёдра, усаживаясь сверху. Чонгук застыл. Её ладони упёрлись в его грудь. Хвост продолжал гладить его — теперь по бокам, по животу, по бёдрам. Она сидела на нём — в одном топе и трусиках, с решительным лицом и настороженными ушами, — и смотрела на него сверху вниз. Он почувствовал, как кровь мгновенно прилила к паху. Возбуждение было мгновенным и сильным — таким сильным, что у него перехватило дыхание. Она наверняка почувствовала это — она сидела прямо на нём, и его реакция была очевидной. — Союн хочет сделать приятно хозяину, — сказала она, и её голос звучал низко, с придыханием, почти с мурлыканьем. — Союн не знает как. Но хочет. Чонгук сглотнул. Его руки лежали на её бёдрах — он не помнил, когда положил их туда. Ткань трусиков была тонкой, и он чувствовал тепло её кожи, чувствовал, как она дрожит — не от страха, а от возбуждения. — Союн, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, — лучше не торопиться. — Союн хочет, — твёрдо сказала она. — Союн не боится. Союн знает, что хозяин хороший. Хозяин не сделает больно. — Я боюсь, что ты... — Союн знает, что делать, — перебила она. — Союн знает, что штуку хозяина в трусах можно брать в рот. Чонгук замер. Его руки на её бёдрах напряглись. — Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо, хотя уже догадывался об ответе. Союн опустила глаза. Её уши чуть прижались, но она не стала врать. — Прошлый хозяин, — сказала она едва слышно. — Он заставлял. Было плохо. Было больно. Но Союн знает, что с хозяином будет по-другому. Хозяин не будет заставлять. Хозяин будет говорить, что делать. И Союн будет делать. Потому что Союн хочет. Сама. Чонгук прикрыл глаза. Внутри что-то сжалось — остро, горько. Он знал. Знал, что она прошла через это. Но слышать это сейчас, когда она сидела на нём и предлагала себя с такой доверчивой откровенностью, было почти невыносимо. — Эй, — она заметила его выражение лица и наклонилась ближе, заглядывая в глаза, — почему хозяин грустный? Хозяин не хочет, чтобы Союн делала приятно? Союн же девушка хозяина. Пары делают так. Союн знает. — Я хочу, — сказал он. — Очень хочу. Но я не хочу, чтобы твои прошлые травмы всплывали. Чтобы тебе было больно. Чтобы ты делала это через силу, потому что думаешь, что должна. — Союн не думает, что должна, — она покачала головой. — Союн хочет. По-настоящему. Союн смотрела на хозяина и ждала. А хозяин не начинал. И Союн решила начать сама. Потому что Союн не боится. С хозяином не страшно. С хозяином всё другое. Она начала тереться об него — медленно, чувственно. Её бёдра двигались вперёд-назад, хвост гладил его по груди, по плечам, по шее. Она наклонилась ниже, и её волосы упали ему на лицо, пахнущие шампунем. Её дыхание было тёплым и частым. Она тёрлась об него — как тогда, во время течки, но теперь это было осознанно, целенаправленно, и от этого его возбуждение становилось только сильнее. Чонгук боролся с собой. Его разум кричал: «Остановись, она не готова». Но его тело кричало громче. И её тело кричало громче всего. Он сдался. — Хорошо, — выдохнул он, и его руки на её бёдрах сжались чуть сильнее. — Хорошо. Но ты должна обещать мне: если станет страшно, если станет больно, если ты захочешь остановиться — ты скажешь. Сразу же. Хорошо? — Союн обещает, — прошептала она, и её глаза загорелись. — Тогда... — он сглотнул, — я буду говорить тебе, что делать. Ты будешь слушаться? — Союн будет. — Слезь с меня. Встань на колени рядом с кроватью. Она послушно слезла с него и встала на колени на мягком коврике у кровати. Чонгук сел на край кровати перед ней. Его сердце колотилось где-то в горле. Он всё ещё сомневался. Но её глаза, глядящие на него снизу вверх с такой надеждой и таким желанием, не оставляли ему выбора. — Сними с меня трусы, — сказал он тихо. Она протянула руки. Её пальцы — с короткими тёмными коготками — ухватились за резинку его трусов и потянули вниз. Ткань скользнула по его бёдрам, и его плоть, уже полностью напряжённая, вырвалась на свободу. Союн замерла. Её глаза расширились, уши на мгновение прижались к голове, дыхание участилось. Он был большим. Длиннее и толще, чем она представляла, когда чувствовала его сквозь одежду. Головка была влажной и блестела в свете ночника, а по всей длине проходила голубоватая вена, чуть пульсирующая в такт его сердцебиению. Кожа была гладкой и горячей на вид. Союн смотрела во все глаза, не в силах отвести взгляд. Она видела такое раньше — но то было другое. То было страшное и грубое, и ей приказывали. А сейчас она смотрела сама, и ей было... интересно. И немного страшно, но этот страх был приятным, щекочущим где-то внизу живота. Чонгук увидел этот страх — тень прошлого, мелькнувшую в её взгляде, — и тут же сказал: — Всё, хватит. Не нужно. Давай остановимся. Он потянулся, чтобы надеть трусы обратно, но она остановила его руку. — Нет, — сказала она твёрдо. — Союн не боится. Просто... он большой. Союн не ожидала. Но Союн хочет. И прежде чем он успел ответить, она наклонилась и провела языком по всей длине его плоти — от основания до самой головки. Медленно, влажно, горячо. Её язык был мягким и тёплым, и он прошёлся по коже, оставляя влажную дорожку, которая заблестела в полумраке. Чонгук застонал — низко, гортанно, — и его пальцы вцепились в край кровати. Этого простого прикосновения было достаточно, чтобы у него перехватило дыхание. — Союн, — выдохнул он. Она подняла на него глаза, не отрываясь от своего занятия. Её язык всё ещё касался его, и она говорила, чуть приоткрывая губы между движениями: — Штука хозяина нравится Союн. На вкус... солёная. Но приятная. Что Союн делать дальше? — Возьми в рот, — сказал он, и голос дрожал. — Только осторожно. Зубами не задевай. Губами. Языком. Медленно. Она кивнула и послушно приоткрыла губы — мягкие, розовые, чуть влажные после того, как она облизала их. Её рот был тёплым, почти горячим, и когда она впервые взяла его в себя, Чонгук застонал громче, откидывая голову назад. Это было невыносимо хорошо. Её губы сомкнулись вокруг него, создавая тесное, влажное кольцо, а язык — её невероятно подвижный, любопытный язык — начал исследовать его. Сначала робко, неуверенно: она прошлась кончиком языка вокруг головки, пробуя форму, текстуру, вкус. Потом — шире, обводя всю головку по кругу, задерживаясь на уздечке, которая оказалась особенно чувствительной. Он вздрогнул всем телом, когда она коснулась её, и она это заметила — её глаза, всё ещё глядящие на него снизу вверх, блеснули удовлетворением. Она продолжила. Её язык скользил по всей длине — медленно, изучающе, как будто она запоминала каждый миллиметр. Она пробовала разное давление: то лёгкое, почти невесомое, то более сильное. Она обнаружила, что может обвести языком головку, а потом соскользнуть ниже, к основанию, и это вызывает у него особенно громкие стоны. Она обнаружила, что если она касается языком той самой вены, что проходит по всей длине, его пальцы сжимаются на краю кровати сильнее. Она запоминала его реакции, как ученик запоминает правильные ответы, и это делало всё ещё более интимным — она училась, она узнавала его тело. Её губы сжимались ровно настолько, насколько нужно — достаточно крепко, чтобы он чувствовал давление, но не слишком сильно, чтобы не причинить боль. Она внимательно следила за зубами, помня его предупреждение, и прикрывала их губами. — Вот так, — выдохнул он, и его рука легла ей на затылок, но не давила — просто была там, направляла, поддерживала. Её волосы были мягкими под его пальцами, и он чувствовал её уши — тёплые и подрагивающие. — Хорошо. Очень хорошо. Ты умница. Продолжай. Чуть быстрее. Она ускорилась. Её голова двигалась в такт его словам, в такт его дыханию. Её рот скользил по нему — то глубже, забирая почти до основания, то снова возвращаясь к головке и лаская её языком. Она использовала и руки — её пальцы обхватили основание, там, куда рот не доставал, и мягко сжимали, двигаясь в том же ритме. Она была сосредоточена, как никогда. Её уши, стоящие торчком, чуть подрагивали в такт движениям. Её хвост, который она не могла контролировать, когда была увлечена, метался по полу — то сворачивался кольцами, то вытягивался в струнку, то хлестал по ковру с глухим стуком. Он продолжал направлять её — тихим, хриплым голосом, перемежая указания с похвалами. — Да. Вот так. Чуть глубже. Не торопись. Расслабь горло. Дыши носом. Ты прекрасна. Ты такая умница. Да. Да, вот здесь — языком. Чуть сильнее. Да! Его пальцы в её волосах чуть сжались, но он тут же ослабил хватку, не желая давить. Она была так сосредоточена, так старалась, что у него сердце разрывалось от нежности. Она доверяла ему полностью — своё тело, свои движения, свой ритм, — и от этого всё становилось ещё более острым. Каждый раз, когда он хвалил её, её уши вставали торчком, и она удваивала старания. Каждый раз, когда он стонал, её хвост радостно вздрагивал. Она получала удовольствие от того, что доставляет удовольствие ему, и это было видно по её глазам — сияющим, гордым, счастливым. В какой-то момент она перестала ждать его указаний. Она поняла ритм, поняла, что ему нравится, и начала экспериментировать сама. Она меняла темп: то медленный, дразнящий, когда её язык едва касался кожи, то быстрый и глубокий, когда она забирала его в рот почти полностью. Она играла с давлением: то сжимала губы сильнее, создавая более плотное кольцо, то расслабляла их, позволяя головке скользить по её языку почти свободно. Она использовала руки: одна обхватывала основание и двигалась в такт рту, вторая легла на его бедро, чуть царапая коготками, от чего по его телу пробегали мурашки. Её хвост — пушистый, длинный, невероятно чувствительный — обвился вокруг его лодыжки и медленно полз вверх по икре, лаская его одновременно с двух сторон. — Союн, — выдохнул он, чувствуя приближение разрядки, — я сейчас... ты можешь отстраниться, если хочешь. Но она не отстранилась. Наоборот — она продолжила, и когда он начал кончать, она приняла всё. Его тело напряглось, пальцы сжались в её волосах, дыхание стало прерывистым и громким. Она чувствовала, как его плоть пульсирует у неё во рту, как горячая, солоноватая жидкость наполняет его. Она не остановилась, пока он не затих, и только тогда медленно отстранилась. Она подняла на него глаза — огромные, довольные, — и облизнула губы. Медленно, тщательно, собирая остатки. — Союн сделала хорошо? — спросила она, и её голос звучал гордо. — Очень хорошо, — выдохнул он. — Ты невероятная. Она улыбнулась — широко, счастливо, показывая зубки. Чонгук откинулся на кровать, тяжело дыша. Перед глазами плыли круги. Он не мог поверить, что это только что произошло. Что она — его Союн, его маленькая белка, — только что сделала ему такое. И что она была счастлива. Он лежал, восстанавливая дыхание, и смотрел на неё. Она сидела на коленях у кровати и улыбалась, и её хвост радостно метался из стороны в сторону. Потом она встала с колен, и он протянул к ней руку. Но вместо того, чтобы лечь рядом, она осталась стоять. — А теперь, — сказал он, переворачиваясь на бок и поднимаясь на локте, — иди сюда. Снимай трусики. Она замерла. Её уши дрогнули — сначала встали торчком, потом прижались, потом снова встали. На лице отразилась целая гамма эмоций: удивление, смущение, предвкушение. — Куда? — спросила она, хотя её пальцы уже подцепили резинку трусиков. — Увидишь. Снимай. Она стянула трусики вниз, переступила через них. Теперь на ней остался только лёгкий топ, едва прикрывающий грудь. В полумраке спальни её кожа казалась почти светящейся, а хвост за спиной нервно подрагивал. — Ложись на кровать, — сказал он, — а потом садись мне на лицо. Она замерла. Её глаза расширились. — На лицо? Зачем? Союн не понимает. — Увидишь. Я хочу сделать тебе так же хорошо, как ты сделала мне. Ты мне доверяешь? — Союн доверяет, — прошептала она. — Тогда иди сюда. Не бойся. Он лёг на спину и помог ей забраться на кровать. Она двигалась неуверенно — сначала перекинула одну ногу через его грудь, потом вторую, и наконец оказалась над его лицом, опираясь коленями на подушку. Её бёдра дрожали. Она смотрела на него сверху вниз, и её глаза были полны смущения и волнения. В этой позе она чувствовала себя особенно уязвимой — полностью открытой перед ним, без защиты, без возможности спрятаться. — Союн... — начала она, но он не дал ей договорить. Его руки легли на её бёдра — мягко, но уверенно — и потянули вниз. Она ощутила его дыхание на самой чувствительной части своего тела — горячее, частое, — и по её телу пробежала дрожь предвкушения. А потом его язык коснулся её — и она вскрикнула. Это был долгий, протяжный крик, сорвавшийся с губ помимо её воли. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в изголовье кровати, а хвост бешено заметался по его телу — по груди, по животу, по ногам, — как будто искал, за что ухватиться. Он коснулся её клитора — самого чувствительного места, о существовании которого она знала, но которое никто никогда не ласкал так, — и она застонала громко, без стеснения, забыв обо всём. Чонгук не останавливался. Его язык двигался медленно, осторожно, изучая её так же, как она изучала его несколько минут назад. Он пробовал её на вкус — сладкую, с лёгкой кислинкой и тем самым пряным, животным оттенком, который он узнал ещё во время течки. Он чувствовал, как она реагирует на каждое движение: когда он проводил языком широко и плоско, она вздрагивала; когда он касался клитора кончиком языка, она вскрикивала; когда он обводил кругами, она начинала двигать бёдрами в такт. Её хвост хлестал по его телу — он чувствовал каждый удар, но это только возбуждало его больше. Её стоны заполняли комнату — громкие, неконтролируемые, невероятно эротичные. Он нашёл ритм. Его язык начал двигаться быстрее, чередуя долгие, широкие движения с точечными прикосновениями к клитору. Когда он втягивал клитор в рот и посасывал его — мягко, осторожно, — она почти кричала, и её пальцы сжимали изголовье с такой силой, что когти оставляли царапины на дереве. Когда он проникал языком внутрь — неглубоко, дразняще, — её бёдра начинали дрожать, а дыхание становилось прерывистым. Она была полностью в его власти, но эта власть была нежной, заботливой, направленной только на то, чтобы дать ей удовольствие. А потом его рука переместилась назад. Он нашёл основание её хвоста — то самое место, о котором знал, — и начал массировать его круговыми движениями, одновременно продолжая ласкать её языком. Сочетание этих двух стимулов — его язык на клиторе и его пальцы на эрогенной зоне у хвоста — было слишком сильным. Она закричала — громко, протяжно, — и её тело начало сотрясаться. Хвост хлестал по его ногам, бёдра сжимались вокруг его головы, и он чувствовал, как она пульсирует — глубоко, ритмично, сильно. Она кончала долго, очень долго, и он продолжал ласкать её всё это время, продлевая удовольствие, пока она не затихла. Она соскользнула с него и упала на постель рядом, тяжело дыша. Её глаза были закрыты, уши расслабленно лежали на подушке, хвост безвольно растянулся по кровати. Она не могла пошевелиться. Её тело всё ещё подрагивало — мелкой, приятной дрожью, — а на лице застыло выражение полного, абсолютного удовлетворения. — Союн, — позвал он, поворачиваясь к ней. — Союн... — прошептала она, не открывая глаз. — Союн не может двигаться. Совсем. Это было... как в тот раз. Только ещё сильнее. Ещё... Союн не знала, что так бывает. Союн думала, что умрёт от удовольствия. Он улыбнулся и поцеловал её в плечо — в то самое место, где кончался топ и начиналась кожа. — Теперь знаешь. Она открыла глаза и посмотрела на него. Её взгляд был затуманенным, но счастливым. — Хозяин, — прошептала она. — А хозяин войдёт в Союн? Чонгук моргнул. Вопрос был настолько прямым и невинным одновременно, что у него перехватило дыхание. — Не сегодня, — сказал он мягко. — Ты ещё не готова. И я хочу, чтобы это было по-особенному. Не торопясь. Она не стала спорить. У неё не было сил. Только её рука нашла его ладонь и сжала. — Союн будет ждать, — прошептала она. — Но недолго. Он усмехнулся и поцеловал её в ухо — в то самое, которое дёргалось, когда она волновалась. Она вздрогнула и улыбнулась. — Иди сюда, — сказал он, раскрывая объятия. Она прижалась к нему, положила голову на плечо и хвост на его ноги. Её тело всё ещё дрожало — мелкой, приятной дрожью. Он накрыл её одеялом и погладил по спине. Она уснула через несколько минут — вымотанная, удовлетворённая, умиротворённая. Чонгук гладил её по голове и думал о том, что произошло. Она была готова — гораздо больше, чем он предполагал. И она была счастлива — не потому что он что-то сделал, а потому что они сделали это вместе. Он улыбнулся в темноте и поцеловал её в макушку — прямо между ушей. Завтра будет новый день. И, возможно, он перестанет ждать. Возможно, он перестанет бояться. Потому что она не боялась. И он не должен.