Где кончается хвост

chihiro • Billie Eilish (slowed)

***

День начался как обычно. Чонгук ушёл в студию рано утром, оставив Союн дома. Она позавтракала одна, помыла посуду, расчесала хвост и села читать. Книга, которую она держала в руках, была не из тех, что Чонгук купил вместе с Юнги в тот самый первый поход по магазинам. Эту книгу ей дал сам Юнги несколько дней назад, когда они были у него в гостях. Он сунул её Союн в руки со словами: «Держи. Тебе понравится. Только Чонгуку не показывай». Она, конечно, тут же забыла про предупреждение и с гордостью несла книгу домой, а потом читала её украдкой, когда хозяин был на работе. Это был роман. Настоящий, взрослый, в мягкой обложке с изображением мужчины и женщины, которые стояли слишком близко друг к другу. На обложке не было ничего неприличного — просто двое людей, которые смотрели друг на друга так, как Чонгук иногда смотрел на неё. Но внутри... Внутри было всё. Поцелуи — долгие, страстные, с описанием каждого движения языка. Прикосновения — сначала через одежду, потом без. Сцены, от которых у Союн горели щёки и прижимались уши, но она всё равно читала, не в силах оторваться. Героиня романа — девушка по имени Ханыль — была смелой и решительной. Она не боялась говорить мужчине, чего хочет. Она не стеснялась своего тела. Она соблазняла — и Союн узнавала в этих сценах то, что пыталась сделать сама несколько дней назад. Только у Ханыль получалось гораздо более... профессионально. Союн читала и училась. Она запоминала слова, фразы, описания ощущений. Она представляла себя на месте героини, а Чонгука — на месте героя. И от этих мыслей её хвост начинал нервно подрагивать, а внутри разливалось знакомое тепло. Книга была потрясающей. И она очень хотела показать её хозяину. Спросить, правильно ли она понимает. Попросить объяснить непонятные слова, а их было много. И, может быть, намекнуть, что они могли бы попробовать что-то из описанного. Чонгук вернулся домой около шести. Союн услышала звук открывающейся двери и тут же отложила книгу, подскочила с дивана и бросилась в прихожую. — Хозяин! — она обняла его, прижавшись щекой к груди, и её хвост радостно обвился вокруг его ноги. — Союн скучала! — Я тоже скучал, — он погладил её по голове и улыбнулся. — Как прошёл день? — Хорошо! Союн читала! Смотри, какую книгу дал Юнги! Она схватила книгу с журнального столика и протянула ему. Чонгук взял её, прочитал название, перевернул, прочитал аннотацию на обороте. Его брови поползли вверх. Он открыл книгу наугад — и попал на сцену в спальне, где героиня как раз объясняла герою, что именно она хочет с ним сделать. В довольно откровенных выражениях. — Это Юнги тебе дал? — спросил он, потирая переносицу. — Да! На днях, когда мы были в гостях. Юнги сказал: «Союн, тебе понравится». И Союн читает. Там очень интересно! Только много непонятных слов. Хозяин объяснит? Чонгук закрыл книгу и вздохнул. Юнги. Конечно. Кто ещё мог дать его невинной белочке эротический роман с подробными описаниями постельных сцен? Он мысленно пообещал себе поговорить с Юнги при ближайшей встрече. Серьёзно поговорить. — Объясню, — сказал он. — Но не всё сразу. Давай сначала поужинаем. — Хорошо! — она улыбнулась и потянулась к нему. Её руки обвили его шею, и она приподнялась на носочки, подставляя губы. — Но сначала... Чонгук обнял её за талию и наклонился, чтобы ответить на поцелуй. Её губы были мягкими и тёплыми, и она уже научилась целоваться гораздо увереннее, чем в первый раз. Он чувствовал её хвост, который скользнул по его ноге, и её пальцы, которые легли на его затылок. Он притянул её ближе, углубляя поцелуй... И в этот момент в дверь позвонили. Они замерли. Губы всё ещё были в миллиметре друг от друга. Союн недовольно дёрнула ухом. — Кто это? — спросила она. — Не знаю, — Чонгук выпрямился и поправил футболку. — Я никого не ждал. Он подошёл к двери и посмотрел в глазок. И замер. Его спина напряглась, плечи застыли. Союн, стоявшая позади него, заметила эту перемену. — Хозяин? Что случилось? Он не ответил. Просто стоял и смотрел в глазок, как будто надеялся, что ему мерещится. Потом глубоко вздохнул — так, как дышат перед прыжком в холодную воду, — и открыл дверь. На пороге стояла женщина. Она была высокой — почти одного роста с Чонгуком — и держалась с той особенной, врождённой осанкой, которая выдавала годы тренировок или годы власти. Её волосы, тёмные и блестящие, были уложены в элегантную причёску, которая не шелохнулась бы даже при ураганном ветре. Одежда — явно дорогая, но не кричащая: тёмно-синий костюм с юбкой до колен, шёлковый платок на шее, туфли на низком каблуке, которые выглядели так, будто их шили на заказ. Макияж был безупречен: ровный тон, аккуратные стрелки, помада глубокого бордового оттенка. В руках она держала небольшой бумажный пакет и сумочку из крокодиловой кожи. Но самое главное было не в одежде. Самое главное было в её лице. В её глазах — острых, цепких, оценивающих. Она смотрела на мир так, будто он должен был отчитываться перед ней за каждое несовершенство. И сейчас эти глаза смотрели на Чонгука. — Чонгук, — сказала она. Голос был низким и хорошо поставленным, как у диктора или у человека, который привык, что его слушают. — Ты не отвечал на мои звонки. Решила проверить, жив ли ты вообще. — Мама, — сказал Чонгук, и в его голосе не было радости. — Я не ждал тебя. — Я знаю. Я никогда не предупреждаю. — Она шагнула в прихожую, даже не дожидаясь приглашения. — Ну, дай посмотреть на тебя. Исхудал. Опять работаешь круглые сутки? Кофе пьёшь литрами? Спишь по четыре часа? — У меня всё нормально, мама. — Нормально? — она оглядела прихожую быстрым, оценивающим взглядом. — В квартире всё ещё пусто. Никакого уюта. Никакой женщины. Я надеялась, что к двадцати шести годам ты уже... Она замолчала на полуслове. Её взгляд переместился за плечо Чонгука — туда, где стояла Союн. Союн выглянула из-за спины хозяина. Она не пряталась — просто стояла чуть позади, положив руку на его плечо, и смотрела на незнакомую женщину с любопытством и лёгкой тревогой. Её уши были насторожены, хвост обвился вокруг ноги — защитный жест, который она давно не использовала дома, но который вернулся сейчас сам собой. — Хозяин, — тихо спросила она, — кто это? Женщина перевела взгляд с Чонгука на Союн. Потом снова на Чонгука. Её глаза — острые, цепкие — сузились. — Чонгук, — сказала она ледяным тоном, — кто это? Чонгук выпрямился. Он положил руку Союн на плечо — жест, который должен был её успокоить, но который почему-то не успокоил. — Это Союн, — сказал он. — Моя подопечная. Гибрид. — Гибрид, — повторила его мать, растягивая слово, как будто пробовала его на вкус и находила горьким. — Я вижу, что гибрид. Я спрашиваю: что гибрид делает в твоём доме? Союн почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Слово «подопечная» прозвучало как пощёчина. Не «девушка». Не «моя пара». «Подопечная». Как будто она была просто гибридом — одним из многих, — а не той, кого он любил. Она всё ещё стояла за его плечом, но теперь её рука, лежавшая на его плече, стала легче. Почти невесомой. Чонгук не заметил этого. Он был слишком занят тем, чтобы держать лицо перед матерью. — Это долгая история, мама. Проходи в гостиную. Я всё объясню. Мать прошла в гостиную, не дожидаясь второго приглашения. Она двигалась по квартире как инспектор — оценивая каждый угол, каждый предмет. Её взгляд задержался на журнальном столике, где лежала книга, которую читала Союн. Потом на пледе, который явно использовался не только для декора. Потом на миске с желудями, которая стояла на подоконнике. Потом на расчёске для хвоста, которая лежала на спинке дивана. Наконец её взгляд вернулся к Союн. — Это создание живёт здесь? — спросила она, обращаясь к Чонгуку так, будто Союн не могла её слышать. — Мама, она не «создание». Её зовут Союн. — Я спросила: она живёт здесь? — Да. — И давно? — Давно. Мать поджала губы. Села на диван — прямо, как доска, не касаясь спинки, — и положила сумочку рядом с собой. Союн отошла к окну и села на своё любимое место — не на диван, а на пол возле батареи, где она сидела когда-то давно, когда ещё боялась всего. Сейчас она не боялась. Ей было... она не знала, как это назвать. Неприятно. Очень неприятно. Но она решила молчать и слушать. — С чего это ты решил взять гибрида? — спросила мать, глядя на Чонгука. — Я думала, ты умнее. Ты всегда был разумным мальчиком. Зачем тебе это грязное создание в доме? Союн на полу вздрогнула. Её уши прижались к голове, хвост обернулся вокруг коленей. «Грязное создание». Она уже слышала это раньше — от прошлого хозяина. Он говорил те же слова. Почти слово в слово. Она опустила глаза и уставилась в пол. Ей вдруг захотелось стать невидимой. Раствориться. Исчезнуть. Чонгук сжал кулаки, но заставил себя говорить спокойно. — Это не то, что ты думаешь. Юнги попросил меня о помощи. Он взял её брата, и они двойняшки. Их нельзя было разлучать. Я просто помог другу. Союн слушала. Каждое слово падало в неё, как камень в воду. «Просто помог другу». Не «я захотел быть с ней». Не «она важна для меня». «Просто помог». Как будто она была предметом. Как будто она ничего не значила. Она посмотрела на Чонгука — долгим, изучающим взглядом. Он не смотрел на неё. Он смотрел на мать. Мать выслушала его объяснение с непроницаемым лицом. Потом покачала головой. — Юнги всегда был странным. Я помню его ещё с университета. Вечно водился с какими-то сомнительными личностями. Модель, подумать только. И ты пошёл у него на поводу. Взял гибрида. Поселил в своей квартире, где она явно живёт уже давно, — она обвела рукой комнату, указывая на жёлуди, на плед, на расчёску, на книгу. — Это всё её вещи, я полагаю? — Да. — И ты позволяешь ей сидеть на мебели? Есть за твоим столом? Спать в твоей постели? — У неё есть своя половина кровати, — сказал Чонгук, и Союн услышала в его голосе раздражение. — Своя половина, — повторила мать, и в её тоне прозвучала издёвка. — Ты позволяешь гибриду спать в своей кровати. Что дальше? Ты женишься на ней? Чонгук промолчал. И это молчание сказало Союн больше, чем любые слова. Он не сказал «нет». Но он и не сказал «да». Он просто промолчал. Мать восприняла его молчание как капитуляцию и сменила тему. — Я пришла, чтобы пригласить тебя на ужин. В эти выходные. Ресторан «Мишель», семь вечера. Мы не собирались вместе уже несколько месяцев. — Она бросила взгляд на Союн, которая всё ещё сидела на полу возле батареи. — Приходи один. Без... этого. Союн почувствовала, как к горлу подступает ком. «Без этого». Она даже не заслуживала того, чтобы её называли по имени. Она была «это». — Я приду, — сказал Чонгук. Мать кивнула, встала с дивана, одёрнула юбку и взяла сумочку. — Вот и хорошо. — Она протянула ему бумажный пакет, который держала в руках. — Я испекла твои любимые булочки с корицей. Домашние, не то что та дрянь, которую продают в пекарнях. Разогрей перед ужином. — Спасибо. Он проводил её до двери. Мать остановилась на пороге и бросила последний взгляд на Союн. — Подумай о том, что я сказала, Чонгук. Гибриды — это не люди. Им не место в приличном доме. Чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для тебя. И она ушла. Дверь закрылась. В квартире повисла тишина — глубокая, тяжёлая, почти осязаемая. Союн сидела на полу возле батареи и смотрела в одну точку на стене. Её лицо было бледным. Уши прижаты. Хвост обернулся вокруг коленей ещё сильнее. Она не плакала — слёз не было. Была только пустота. И боль. И вопросы. Чонгук стоял в прихожей, опершись рукой о дверной косяк. Пакет с булочками он поставил на обувницу. Ему нужно было что-то сказать. Объяснить. Но слова застревали в горле, как кости. — Союн, — начал он, входя в гостиную. — Я... — Почему? — перебила она. Её голос был тихим, но в нём звенело что-то, чего он никогда раньше не слышал. Не страх. Не боль. Гнев. Она подняла на него глаза. Её взгляд был прямым и острым. Она не отводила его — не так, как раньше, когда боялась. — Почему хозяин не сказал, что Союн — его девушка? Почему хозяин сказал «подопечная»? Почему хозяин сказал, что просто помог другу? Как будто Союн — вещь. Как будто Союн — никто. Чонгук открыл рот. Закрыл. Потёр переносицу. — Это сложно, Союн. — Что сложно? — она встала с пола. Её движение было резким, почти злым. — Сказать правду сложно? Союн — не подопечная. Союн — девушка. Хозяин сам так сказал. В тот вечер. После выставки. Ты сказал: «Я люблю тебя, Союн. Мы пара». Это было неправдой? — Это было правдой. — Тогда почему? — её голос сорвался на крик. — Почему ты не защитил Союн? Чонгук вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы она кричала на него. Ни разу. Даже когда он сам кричал на неё — в тот день, когда она разбила камеру, — она сжималась и замолкала. А сейчас она стояла перед ним — маленькая, с прижатыми ушами и горящими глазами, — и требовала ответа. — Ты слышал, что она говорила? — продолжала Союн, и её голос дрожал. — «Грязное создание». «Это». Она смотрела на Союн как на мусор. Как прошлый хозяин. А ты... ты просто стоял. Ты говорил: «Я просто помог другу». Ты не говорил: «Союн — моя девушка». Ты не говорил: «Не смейте так о ней говорить». Почему? — Потому что это моя мать! — вырвалось у Чонгука, и он тут же пожалел об этом. Но слова уже были сказаны, и они повисли в воздухе, как густой дым. Союн замерла. Её уши встали торчком — на секунду, а потом снова прижались. Она смотрела на него, и в её глазах что-то менялось. Что-то, чего он не хотел там видеть. — Моя мать, — повторил он уже тише, пытаясь взять себя в руки, — человек со своими взглядами. Она не любит гибридов. Она считает их животными. Я не могу просто взять и сказать ей: «Мама, это моя девушка, и она гибрид». Она не поймёт. Она отреагирует плохо. Мне нужно подготовить её. — Подготовить, — повторила Союн. — А сколько времени нужно, чтобы подготовить? Месяц? Год? И что Союн должна делать всё это время? Прятаться? Притворяться «подопечной»? Делать вид, что Союн — никто? — Я не говорил, что ты никто, — сказал он, и в его голосе прозвучала боль. — Ты говорил это ей! — Союн указала на дверь. — Ты говорил: «Подопечная». «Помог другу». Ты не сказал, что Союн важна. Ты не сказал, что Союн — твоя. Ты боишься своей мамы больше, чем любишь Союн? Чонгук замер. Её слова ударили его под дых — сильно, точно в цель. Он хотел возразить. Хотел сказать: «Нет, это не так, я люблю тебя больше всего на свете». Но слова не шли. Потому что где-то глубоко внутри он знал: она права. Он испугался. Он струсил. И он позволил матери унизить её — ту, кого он поклялся защищать от всего мира. Союн смотрела на него и ждала ответа. Но ответа не было. Тогда она задала другой вопрос — тихий, почти шёпотом. — Союн и правда грязное создание? Чонгук поднял голову и посмотрел на неё с такой болью, что она отступила на полшага назад. В его глазах стояло что-то, чего она никогда не видела. Отчаяние. Вина. И бесконечная, разрывающая сердце нежность. — Нет, — сказал он. — Нет, Союн. Ты не грязная. Ты самое чистое, что есть в моей жизни. Ты единственное, что я делаю правильно. — Его голос сорвался. — Моя мать ошибается. Она всегда ошибалась насчёт многих вещей. Пожалуйста, не верь ей. Верь мне. — Союн верит хозяину, — сказала она, и на этот раз её голос был лишён эмоций. — Но Союн больше не хочет разговаривать. Она повернулась и пошла в спальню. Чонгук остался в гостиной один. Ужин прошёл в тишине. Чонгук приготовил пасту — её любимую, с овощами, — но Союн почти не притронулась к еде. Она сидела за столом, ковыряя вилкой в тарелке, и молчала. Её глаза смотрели куда-то мимо него, в стену. Уши были прижаты. Хвост безвольно лежал на полу. Чонгук тоже молчал. Он не знал, что сказать. Он уже сказал всё, что мог. И он знал, что этого недостаточно. После ужина Союн пошла в ванную, умылась и переоделась в пижаму с жёлудями. Чонгук ждал её в спальне — сидел на своей половине кровати, глядя в стену. Когда она вошла, он поднял голову. — Союн... — Спокойной ночи, хозяин, — сказала она, не глядя на него. Она легла на свою половину кровати и отвернулась к стене. Её хвост лежал рядом с ней — не переползая на его половину, не касаясь его ног. Просто лежал. Как будто он был чужим. Чонгук смотрел на её спину — узкую, напряжённую, — и чувствовал, как внутри что-то рушится. Она никогда не отворачивалась от него. Никогда. Даже в самые первые дни, когда она его боялась, она спала лицом к нему — потому что боялась неизвестности, которая была сзади. А теперь она отвернулась. И это было хуже любых слов. Он лёг и выключил ночник. В темноте было тихо. Только их дыхание — её, частое и неглубокое, и его, тяжёлое и неровное. — Союн, — позвал он снова, уже тише, почти шёпотом. Она не ответила. Но он слышал, что она не спит. По дыханию слышал. По тому, как она слишком неподвижно лежала, стараясь не шевелиться. — Прости меня, — сказал он в темноту. — Я должен был сказать ей. Я должен был защитить тебя. Я струсил. Прости. Она молчала. Но прошло несколько секунд — и он почувствовал, как что-то капнуло на подушку. Она плакала. Беззвучно, без всхлипов, без движений. Просто слёзы текли по щекам и падали на наволочку. Он хотел прикоснуться к ней. Обнять. Прижать к себе и пообещать, что всё исправит. Но он не посмел. Он лежал в темноте, на расстоянии вытянутой руки от неё, и это расстояние казалось ему пропастью. Этой ночью Чонгук почти не спал. Он лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждое слово, сказанное его матерью. Каждое слово, сказанное им самим. И каждое слово, сказанное Союн. «Ты боишься своей мамы больше, чем любишь Союн?» И он не мог ответить «нет». Потому что где-то глубоко внутри боялся, что это правда. Он должен был что-то сделать. Что-то изменить. Но сейчас была ночь, и единственное, что он мог, — это лежать и слушать её дыхание. И надеяться, что утром она всё ещё будет рядом. Под утро, когда за окном начало сереть, он всё-таки провалился в сон. И ему приснилось, что она ушла. Что он открывает дверь, а её нет — ни в спальне, ни на кухне, ни за креслом. И он бегает по квартире, зовёт её, а в ответ — тишина. Чонгук проснулся с колотящимся сердцем, резко сел на кровати — и увидел, что Союн здесь. Спит на своей половине, свернувшись калачиком, но уже не отвернувшись к стене. Во сне она снова повернулась к нему лицом. И её хвост — уже не отодвинутый, а чуть-чуть, едва заметно, касался его ноги. Чонгук выдохнул. Она была здесь. Пока ещё здесь. И это значило, что не всё потеряно. Он погладил её хвост — легко, почти невесомо, чтобы не разбудить, — и встал с кровати. Ему нужно было многое обдумать.