Где кончается хвост

chihiro • Billie Eilish (slowed)

***

Дни до выходных тянулись мучительно долго. Не потому что происходило что-то плохое — внешне всё было как обычно. Чонгук вставал рано, варил кофе, уходил в студию. Союн просыпалась позже, завтракала одна, читала, смотрела телевизор, рисовала в блокноте. Вечером они ужинали вместе, а потом ложились в кровать — каждый на свою половину. Но всё было не как обычно. Союн почти не разговаривала с ним. Она отвечала на вопросы — коротко, односложно, не поднимая глаз. «Да, хозяин». «Нет, хозяин». «Хорошо, хозяин». Эти слова, которые раньше звучали тепло и доверчиво, теперь стали формальными, как будто она отгородилась от него невидимой стеной. Она не прижималась к нему ночью. Не клала хвост на его ноги. Не просила расчесать ей шерсть. Она всё делала сама — и завтрак, и уборку, и чтение, — и в её самостоятельности была не гордость, а отстранённость. Как будто она напоминала ему: «Я справлюсь без тебя. ». Чонгук пытался поговорить. Он пробовал несколько раз — осторожно, мягко, с разных сторон. За завтраком он спрашивал, какую главу она читает в той книге, что дал Юнги. Она отвечала: «Интересную» — и продолжала молча есть. Вечером он садился рядом на диване и говорил: «Союн, я хочу объяснить». Она отвечала: «Союн не хочет говорить об этом» — и отодвигалась чуть дальше. Ночью, в темноте, он звал её по имени — тихо, почти шёпотом, — а она притворялась спящей, хотя он слышал по дыханию, что она не спит. Она вредничала. Да, именно так — вредничала. Не из злости, не из желания наказать его. А из обиды. Глубокой, детской, искренней обиды, которая засела в ней после визита его матери и никак не хотела уходить. Она не знала, что делать с этой обидой. Она не умела говорить о таких сложных чувствах. Поэтому она просто молчала. И её хвост больше не переползал на его половину кровати. Чонгук чувствовал это расстояние острее, чем любое физическое. Оно было хуже, чем в первые дни, когда она пряталась в углу за креслом. Тогда она боялась его — но хотя бы реагировала. А теперь она просто... не пускала его к себе. И он не знал, как пробить эту стену. В пятницу вечером, за день до ужина, он сделал ещё одну попытку. Союн сидела на диване, поджав ноги, и читала тот самый роман, который дал ей Юнги. Её глаза бегали по строчкам, уши были чуть прижаты, а хвост лежал на коленях и мелко подрагивал — верный признак того, что сцена в книге была особенно захватывающей. Чонгук сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. — Союн, — сказал он, — завтра я иду на ужин с матерью. — Союн знает, — ответила она, не отрываясь от книги. — Я хочу, чтобы ты знала: я планирую поговорить с ней. Серьёзно. Я расскажу ей о нас. Она перевернула страницу. — Правда? — Правда. — Хорошо. И всё. Больше она ничего не сказала. Чонгук посидел ещё минуту, ожидая хоть какой-то реакции, но она продолжала читать, как будто его не было. Он встал и пошёл на кухню. Ему хотелось ударить кулаком по стене, но он сдержался. Он понимал её. Он сам был виноват. Он не защитил её перед матерью, и теперь она не верила, что он сможет это сделать. Она ждала доказательств. И он должен был их предоставить.

***

Суббота наступила быстрее, чем он ожидал. Весь день он был сам не свой — нервничал, не мог сосредоточиться на работе. В студии он отснял один сет, потом отменил оставшиеся съёмки и уехал домой пораньше. Ему нужно было подготовиться. Не столько внешне — с костюмом он определился быстро, — сколько внутренне. Он прокручивал в голове слова, которые скажет матери. Представлял, как она отреагирует. Представлял, как потом вернётся домой, подойдёт к Союн и скажет: «Я рассказал ей. Она, конечно, в ярости, но теперь она знает. Ты — моя девушка, и я больше никогда не буду этого скрывать». Представлял, как она улыбнётся — сначала недоверчиво, потом широко, счастливо, — и бросится к нему, и её хвост снова обовьётся вокруг его ноги. Эта картина грела его весь день. Когда пришло время собираться, Союн сидела на диване, поджав ноги. Она была в своей любимой домашней кофте и читала книгу. Тот самый роман. Она дошла уже до середины, и по тому, как подрагивали её уши, Чонгук догадывался, что сцены там становились всё более откровенными. Юнги определённо выбрал книгу не случайно. Чонгук надел тёмно-серый костюм — строгий, но не слишком официальный, — белую рубашку без галстука и проверил серьги в ушах. Поправил волосы перед зеркалом в прихожей. Глубоко вздохнул. Союн ни разу не посмотрела на него, пока он собирался. Её взгляд был прикован к странице, но он знал: она следит за ним. По чуть прижатым ушам. По хвосту, который нервно дёрнулся, когда он взял ключи. — Я скоро вернусь, — сказал он, остановившись у двери. — Хорошо, — ответила она, не поднимая глаз. — Удачи, хозяин. «Удачи». Не «Союн будет ждать». Не «Возвращайся скорее». Просто «удачи». Как будто она желала ему успеха в битве, но сама оставалась в стороне. Чонгук вышел и закрыл за собой дверь. Ресторан «Мишель» находился в центре Сеула, в отеле с панорамным видом на город. Чонгук припарковал свою машину на подземной стоянке и поднялся на лифте на двадцатый этаж. Всю дорогу он прокручивал в голове слова, которые скажет матери. Он репетировал их про себя — сначала спокойно, потом более эмоционально, потом снова спокойно. Он представлял её реакцию. Гнев. Холодное молчание. А потом — может быть, через какое-то время — принятие. Она была тяжёлым человеком, но она была его матерью. Она должна была понять. Рано или поздно. Он вошёл в ресторан. Метрдотель проводил его к столику у окна — лучшему в зале, с видом на вечерний Сеул. И Чонгук замер на полпути. За столиком сидела его мать. На ней было тёмно-синее платье с ниткой жемчуга, а макияж — как всегда, безупречный — делал её похожей на аристократку из дорамы. Она держала бокал с белым вином и что-то оживлённо говорила... девушке, сидящей напротив. Девушка была молодой, примерно его возраста. У неё были длинные каштановые волосы, уложенные мягкими волнами, и большие глаза, которые она кокетливо опускала, когда смеялась. Одета она была в светло-бежевое платье — явно дорогое, явно от хорошего дизайнера, — и на её запястье поблёскивал тонкий золотой браслет. Она была красива той стандартной, глянцевой красотой, которую Чонгук видел тысячу раз на съёмках и в журналах. И он действительно видел её в журналах. Через секунду он узнал её: Ким Сорин. Модель. Несколько раз появлялась на обложках корейских Vogue и W. Он никогда не работал с ней лично, но знал её имя. Знал, что она из хорошей семьи и что у неё репутация «идеальной невесты». Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось. Он понял. Понял мгновенно, зачем его позвали на этот ужин. И от этого понимания стало тошно. Он заставил себя сделать оставшиеся шаги и подошёл к столику. — Чонгук! — мать заметила его и улыбнулась. Улыбка была такой же безупречной, как всё остальное. — Наконец-то. Мы уже начали волноваться. — Я вовремя, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её руку — формальный жест, который она требовала с детства. — Познакомься, — мать указала на девушку. — Это Ким Сорин. — Мы не знакомы лично, но я знаю ваше лицо, — сказала Сорин, и её голос был таким же приятным, как и внешность. — Вы Чон Чонгук. Очень известный фотограф. Я видела вашу выставку в прошлом месяце. Потрясающие работы. — Благодарю, — сказал Чонгук и сел. Он старался держаться нейтрально, но внутри всё кипело. — Сорин — модель, — добавила мать с гордостью, как будто сама лично вылепила её из глины. — Она работает с лучшими агентствами. У неё контракты с Chanel и Dior. Представляешь? В её возрасте! И при этом она такая скромная и воспитанная. Не то что некоторые современные девушки. — Миссис Минджун, вы меня смущаете, — Сорин опустила глаза и слегка покраснела. Получилось у неё это настолько естественно, что Чонгук даже не мог понять, было ли это наигранно или искренне. Минджун. Так звали его мать. Чон Минджун — властная, богатая, эксцентричная женщина, которая после развода с его отцом пятнадцать лет назад оставила себе фамилию мужа, потому что «Чон звучит лучше, чем её девичья». Чонгук знал её характер лучше, чем кто-либо. И сейчас он видел: она разыгрывает партию. Партию, в которой он был пешкой, а Сорин — ферзём. — Мама, — сказал он ровно, — я думал, это будет семейный ужин. — А это и есть семейный ужин, — ответила она, даже не моргнув. — Сорин — практически член семьи. Мы с ней познакомились на благотворительном вечере месяц назад, и с тех пор я просто очарована. Правда, Сорин? — Вы слишком добры, — Сорин улыбнулась. — Я обычная девушка. — Обычная? — мать всплеснула руками. — Она говорит, что обычная! Чонгук, ты слышишь? Она — лицо трёх кампаний, говорит на двух языках, играет на фортепиано и готовит лучше, чем шеф-повар этого ресторана. И при этом — «обычная». Чонгук взял меню и открыл его, хотя есть ему совершенно не хотелось. — Рад за вас, — сказал он, не глядя на Сорин. Мать бросила на него острый взгляд — она заметила холодность в его голосе, — но не стала комментировать. Вместо этого она продолжила щебетать, рассказывая о достижениях Сорин, о её семье, о её планах на будущее. Сорин поддерживала разговор легко и непринуждённо: она рассказывала о съёмках в Париже, о своём увлечении живописью, о том, как она любит животных. Она была идеальной. Слишком идеальной. Как картинка из журнала — красивая, но плоская. Чонгук отвечал вежливо, но коротко. «Да». «Нет». «Интересно». «Поздравляю». Он поддерживал видимость беседы, но его мысли были далеко. Он думал о Союн. О том, как она сидит дома на диване, читает свою книгу и даже не смотрит в его сторону. О том, как она сказала «удачи» — без эмоций, без надежды. О том, как она отвернулась от него ночью, и её хвост больше не касался его ног. Он сравнивал Сорин с Союн. Сорин была красива? Да. Но красота Союн — живая, настоящая, с дёргающимися ушами и пушистым хвостом — была в тысячу раз прекраснее. Сорин говорила на двух языках? Прекрасно. Но Союн училась читать с нуля и уже могла прочитать целую книгу, и каждое новое слово давалось ей с трудом, и именно поэтому её успехи были в тысячу раз ценнее. Сорин играла на фортепиано? Союн рисовала кривые деревья и жёлуди, и эти рисунки висели у него в студии, и он смотрел на них каждый день. Сорин была идеальной — но идеальной для кого-то другого. Для него идеальной была только одна. Сравнение было не в пользу Сорин, и это наполняло его спокойной, уверенной теплотой. Но вместе с теплотой приходила и горечь. Потому что он знал: мать никогда не увидит Союн так, как видит он. Никогда не поймёт, что она — не животное, не «грязное создание», а самое чистое, самое светлое, что есть в его жизни. И этот разрыв между его миром и миром матери был пропастью, которую он не знал, как преодолеть. Ужин подходил к концу. Принесли десерт — что-то воздушное, с ягодами и золотой фольгой, — но Чонгук к нему не притронулся. Он ждал, когда можно будет уйти. Мать, заметив его молчание, решила, что пора переходить к финальной части плана. — Чонгук, — сказала она, промокнув губы салфеткой, — будь добр, подвези Сорин домой. У неё сегодня нет машины. Чонгук напрягся. — Я думаю, Сорин может вызвать такси. Мне нужно домой. Завтра рано вставать. — Глупости, — мать отмахнулась. — Твоё животное подождёт. Чонгук отложил вилку. Медленно. Очень медленно. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Она не животное. За столом повисла тишина. Мать подняла бровь, не привыкшая к тому, чтобы сын перечил ей. Сорин переводила взгляд с одного на другую, явно чувствуя напряжение, но не понимая его причины. — Прости? — переспросила мать. — Союн — не животное, — повторил Чонгук, глядя ей прямо в глаза. — Она гибрид. И она живёт со мной. И она очень важна для меня. Поэтому, пожалуйста, не называй её так. Мать холодно посмотрела на него. На секунду Чонгуку показалось, что сейчас разразится скандал. Но мать была слишком опытна для этого. Она не стала устраивать сцену при посторонней. — Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Твоя «подопечная» подождёт. А ты всё-таки подвези Сорин. Я настаиваю. Сорин, почувствовав неловкость, попыталась сгладить ситуацию: — О, у вас гибрид? — спросила она с интересом, который показался Чонгуку почти искренним. — Я слышала, что многие заводят гибридов. Это, наверное, очень мило. Я тоже подумывала о том, чтобы взять гибрида. Мне кажется, они такие преданные. И очень милые создания. — Да, — сказал Чонгук, и в этом «да» было больше эмоций, чем во всём, что он говорил за вечер. — Она очень милая. Мать бросила на него предупреждающий взгляд. — Чонгук, ты подвезёшь Сорин. Это не обсуждается. — Хорошо, — сказал он, понимая, что спорить сейчас — значит затягивать этот вечер ещё на час. — Я подвезу. В машине Сорин болтала без умолку. Она рассказывала о своей последней съёмке на Бали, о том, как она любит Сеул осенью, о своём новом хобби — гончарном деле. Чонгук отвечал кратко: «Да», «Интересно», «Здорово». Он не хотел быть грубым, но и поддерживать иллюзию, что этот вечер был приятным, тоже не собирался. Он думал о Союн. О том, что нужно было сказать матери прямо там, в ресторане, не откладывая. О том, что он опять отложил. И о том, что Союн ждёт его дома и, наверное, уже не верит, что он что-то скажет. Когда они подъехали к дому Сорин — дорогому жилому комплексу в Каннаме, — она повернулась к нему и улыбнулась: — Спасибо, что подвезли. Было очень приятно познакомиться, Чонгук-сси. Ваша мама много о вас рассказывала. Может быть, как-нибудь встретимся ещё? Без... без родителей? Чонгук посмотрел на неё. Она была красива. И, кажется, искренне заинтересована. Но он не чувствовал ничего. Совсем ничего. — Возможно, — сказал он вежливо, ничего не обещая. — Доброй ночи. Сорин, кажется, ожидала другого ответа, но быстро справилась с разочарованием. Она вышла из машины и, прежде чем закрыть дверь, вдруг наклонилась и обняла его — коротко, но достаточно, чтобы он почувствовал запах её духов. Он не ответил на объятие. Просто сидел неподвижно, пока она не отстранилась. — Доброй ночи, — сказала она и ушла. Чонгук остался в машине один. Он сидел, сжимая руль обеими руками, и смотрел на огни ночного города. В голове крутились мысли — быстрые, сумбурные, тревожные. Он не сказал матери. Опять. Он планировал, репетировал, представлял — и ничего не сделал. В ресторане появилась Сорин, и всё пошло не по плану. Но разве это было оправданием? Разве присутствие посторонней девушки помешало бы ему сказать правду? Он мог сказать. Должен был. Но не сказал. И теперь ему придётся вернуться домой и посмотреть в глаза Союн и, возможно, снова увидеть в них разочарование. Он завёл двигатель и поехал домой. Дорога была пустой — в субботу вечером все уже сидели по домам или в ресторанах. Он ехал и думал. Думал о том, что мать не отступится. Сегодняшний ужин был только началом. Она будет подкидывать ему новых Сорин — одну за другой, каждую идеальнее предыдущей. Она будет давить, манипулировать, угрожать. Она не примет Союн никогда — во всяком случае, добровольно. Но мог ли он разорвать с матерью отношения? Мог ли выбрать между ней и Союн? Он думал об этом всю дорогу домой. Мать была его прошлым. Она вырастила его, воспитала, дала образование, поддерживала на первых этапах карьеры. Он не мог просто вычеркнуть её из жизни. Она была частью него — сложной, болезненной, но неотъемлемой. Союн была его настоящим — живым, тёплым, пушистым существом, которое изменило всё. Она была его будущим — если он не испортит всё своей трусостью. Между ними нельзя было выбирать. Обе были важны. Разными способами, в разных смыслах — но важны. Мать была его корнями, а Союн — его ветвями, тянущимися к солнцу. Вырвать одно ради другого значило бы уничтожить часть себя. Выбрать Союн и потерять мать — значило бы потерять часть своей истории. Выбрать мать и потерять Союн — значило бы потерять смысл. Он не мог принять такой выбор. И не хотел. Ему нужно было найти способ сохранить обеих, каким бы невозможным это ни казалось.