Хрупкое после

Утро началось с ожидания. Боль в левом плече, неловкий подъём, футболка, которую пришлось натягивать одной рукой, — всё это давно ушло в фон. Главным стало короткое сообщение в телефоне. Грейс прочитала его сразу после пробуждения, потом ещё трижды, словно от повторения слова могли стать надёжнее. 10:40. Если не сдвинут. Шерри. Грейс смотрела на экран чуть дольше, чем следовало. Потом села на край кровати и несколько секунд просто сидела, опустив здоровую руку между коленями. Если не сдвинут. Здесь даже надежда приходила как временный пропуск. Палата была всё той же: белая стена, серое кресло, узкое окно, за которым парковка блестела после ночного дождя. Боль в боку уже не выбивала воздух резко, а жила глубже, тупее, злой памятью о том, что тело теперь тоже подчиняется чужим решениям. Плечо тянуло сильнее, когда она забывалась. Грейс училась не забываться. До десяти сорока оставалось почти два часа. Она ненавидела такие промежутки: времени слишком мало, чтобы отвлечься по-настоящему, и слишком много, чтобы просто переждать. Каждая минута шла не вперёд, а вокруг одной точки, которая ещё не случилась и могла не случиться вовсе. Похоже, это было ещё одним способом напомнить ей о сделке, под которой стояла её подпись. В сектор подготовки она пришла на десять минут раньше, и от этого всё утро сразу стало похоже на насмешку. Зал наблюдения был холодным, с низким потолком и двумя рядами экранов на стене. Узкий специалист по видеоанализу, сухой мужчина с лицом человека, которому однажды пообещали интересную жизнь, а потом подменили её дисциплиной, уже ждал группу. На экранах шли нарезки с камер: парковки, коридоры, склады, лестницы, подъезды, переходы — все места, где люди почему-то надеются, что опасность сначала предупредит о себе словами. Грейс села в третий ряд и почти не слышала первые пятнадцать минут. Она смотрела на экран, отмечала входы, проходы, ритм шагов, смещение теней, а внутри всё это время шёл другой, более тупой и сильный счёт. Сколько осталось. Дадут ли сверху добро. Не передумают ли. Не всплывёт ли очередной пересмотр режима у Эмили. Не вмешается ли врач. Не скажет ли кто-нибудь вежливое «к сожалению». Когда специалист внезапно спросил, какая из фигур на записи меняет темп слишком поздно, она ответила правильно, почти автоматически. Мужчина коротко кивнул и пошёл дальше. Тело ещё умело делать нужное без её полного участия. После занятия её задержали на пять минут из-за подписи в электронном журнале и короткой отметки о плече. Эти пять минут Грейс переживала хуже, чем саму тренировку. Когда она вышла в коридор, до встречи оставалось девять минут. В переходе между жилым блоком и медсектором пахло антисептиком и влажной тканью. Люди проходили мимо быстро, с планшетами, картами доступа, словами вроде «позже» и «сейчас не до этого». У стены, рядом с автоматом с напитками, стояла Шерри. На ней была тёмная рубашка с узором на воротнике и обычные брюки. Короткие волосы лежали аккуратно. В руке — планшет. Вся она выглядела как человек, который пришёл не утешать, а двигать невозможное по расписанию. — Всё ещё в силе, — сказала она прежде, чем Грейс успела открыть рот. Облегчение ударило слишком быстро. Наверное, слишком явно, потому что уголок рта у Шерри дрогнул. — У тебя всё написано на лице. — Это неудобно для будущей шпионской карьеры. — Катастрофически. Провалишься на первом задании. Они пошли дальше. Коридор сужался, становился тише, свет белел. — Сколько мне дали? — Пятнадцать минут. Если не вмешаются. И снова это «если». Шерри сказала его почти нейтрально, как часть местной погоды. У двери в наблюдательный блок стояла медсестра. Проверка допуска, планшет, короткий взгляд на плечо Грейс, на подпись Шерри, на время. Потом сканер тихо пискнул, и дверь открылась. Эмили сидела на кровати, поджав под себя ноги, и держала пластиковую фигурку лошади с отломанным ухом. Перед ней лежал альбом. На странице было нарисовано что-то зелёное и серое: возможно, дом, возможно, просто набор линий, который ещё не успел стать предметом. При виде Грейс она не улыбнулась сразу. Сначала замерла, будто проверяла, не исчезнет ли человек, если поверить в него слишком рано. Потом резко встала. — Ты пришла. Грейс подошла к ней быстро, неловко из-за плеча, и успела только опустить руку, как Эмили уже вцепилась в рукав. — Да. Я пришла. Комната была маленькая, слишком светлая и слишком аккуратная. Белая кровать, шкаф, столик, вода, карандаши, коробка с игрушками, которые подбирали явно по критерию «максимально безопасно и максимально безлично». Взрослые пытались собрать ребёнку мир из вещей, не способных поранить. Спасибо хотя бы за цвет. Эмили придвинулась ближе и уткнулась лбом ей в бок ровно в том месте, которое почти не болело. Будто угадывала, куда можно. Или уже начала запоминать её телом, а потом глазами. — Шерри сказала, у тебя плечо сломано. — Нет. Не сломано. Просто очень ушиблось. Эмили подняла на неё взгляд. Несколько секунд думала. — Тогда у тебя плохое плечо. — Да. Не повезло мне с ним. Грейс села рядом осторожно. Эмили почти сразу села вплотную. Для ребёнка, не привыкшего к людям, у неё было странное отношение к дистанции: она либо держалась слишком далеко, будто исчезала внутрь себя, либо цеплялась так тесно, словно боялась не успеть набыться рядом, пока её снова не отнимут. — Я видела Шерри, — сказала Эмили. — Она принесла мне жёлтую штуку. — Какую жёлтую штуку? — Не знаю. Круглую. С глазом. Грейс не сразу поняла, потом всё-таки усмехнулась. — Игрушку? — Наверное. — И тебе понравилось? Эмили серьёзно посмотрела на фигурку лошади в своих руках. — Я оставила. Видимо, это и было высшей формой одобрения. — Она хорошая, — добавила девочка после паузы. — Не трогает, когда я не хочу. У Грейс на секунду перехватило дыхание сильнее, чем от боли. Не потому, что фраза была детской. Наоборот, слишком недетской для ребёнка, который почти не знал, как рядом бывают другие, кроме забора крови и проверки показателей. — Да, — сказала она. — Она умеет. Эмили покрутила лошадь в пальцах. — А ещё здесь был он. Грейс замерла. — Кто? Эмили посмотрела на неё так, будто вопрос был странным. — Большой. Добрый. Это сузило круг вариантов не так уж сильно. Потом девочка добавила: — Который говорит тихо, как будто не злится, но всё равно немного злится. Вот тогда Грейс поняла. И что-то тёплое, странное и болезненное качнулось внутри. — Леон? Эмили кивнула. — Он просто стоял у двери, спросил что-то про мои карандаши. Потом Шерри сказала, что это уже странно. И он сел. Грейс молчала. Картина сложилась слишком легко. Настолько легко, что ей захотелось улыбнуться. — И что он делал? Эмили нахмурилась, будто это был непростой вопрос. — Ничего. — Просто сидел? — Да. Потом спросил, почему у лошади одно ухо. Я сказала, что второе, наверное, забрали для анализов. Грейс не выдержала и коротко рассмеялась. Эмили посмотрела настороженно. — Это смешно? — Немного. — Он тоже так сделал. — Девочка тихо хмыкнула, пытаясь повторить чужой едва заметный смешок. — Носом. Теперь Грейс уже знала точно, как это выглядело. И от этого стало тоскливо. — И тебе было комфортно с ним? Эмили задумалась. — Он не делал вид, что я маленькая. Ответ снова прозвучал слишком точно. — Это хорошо? — Лучше, чем когда делают. Пятнадцать минут в такой комнате проходили оскорбительно быстро. Грейс всё время ощущала спиной время, как чужой взгляд. Эмили задавала странные, прямые вопросы, то цеплялась за рукав, то вдруг уходила в себя на несколько секунд, будто проверяла, можно ли вернуться обратно. Она почти не умела вести разговор нормально, как другие дети. Сложный медицинский словарь соседствовал в ней с детской наивностью, от которой хотелось отвернуться и ударить кого-нибудь взрослого. Но она уже начинала по-своему выбирать, кто и как рядом с ней существует. Когда в стекло негромко постучали, Эмили сразу замерла. Спокойно. Со взрослым принятием. — Я ещё приду, — сказала Грейс. Эмили посмотрела на неё долго, почти не мигая. — Я знаю. Мне просто не нравится ждать. — Мне тоже. Девочка вдруг потянулась и осторожно, будто повторяла чужой жест, коснулась пальцами повязки на её плече. — Всё равно плохое. — Согласна. Грейс наклонилась ниже и коснулась губами её волос. Когда выпрямилась, Эмили всё ещё держала её за рукав. Потом отпустила сама. В коридоре Грейс несколько секунд просто стояла у матового стекла двери. Шерри не отвлекла её сразу. Дала выдохнуть. — Следующий раз попробую выбить через три дня. Грейс кивнула. — Спасибо. — Пока не за что. Сначала надо действительно выбить. Они пошли обратно. Белый свет ложился на пол длинными полосами. Где-то вдалеке разговаривали двое врачей. Чья-то тележка тихо звякнула. — Он правда приходил? — спросила Грейс, не глядя на Шерри. — Да. — Зачем? Шерри помолчала секунду. — Забирал бумаги после совещания. Задержался. Потом остался ещё на несколько минут. Ему лично никто перечить не пытается. Она усмехнулась. — И как она с ним? — Осторожно. Но не плохо. Грейс посмотрела в пол. Ей самой было трудно понять, что она чувствует. Облегчение. Ревность. Благодарность. Странное, тихое потрясение от того, что Эмили вообще начинает впускать кого-то кроме неё. Наверное, всё сразу, понемногу. У поворота в жилой сектор Шерри остановилась. — У тебя через двадцать минут движение, потом разбор, — сказала она. — И прежде чем ты что-нибудь ответишь: да, это издевательство. Нет, я ничего не могу с этим сделать прямо сейчас. И да, я нахожу время следить за твоим расписанием. — Ты очень поддерживающий человек. — Я стараюсь быть полезной. Грейс на секунду прикрыла глаза. — Это у вас тут, похоже, заразное. — Да. Передаётся через пропуска. Зал движения был холоднее остальных. Видимо, кто-то наверху считал, что люди лучше учатся в лёгком дискомфорте. Серый настил, белая разметка, низкий потолок, маты вдоль стены, узкие платформы, учебные барьеры. Специалист по перемещению — молчаливый мужчина со шрамом на подбородке — разговаривал только тогда, когда без слов уже было невозможно. Грейс работала хуже, чем могла. После встречи с Эмили внутри всегда оставалась странная пустота. На пятнадцать минут ей возвращали воздух, а потом снова отнимали, и телу требовалось время, чтобы понять, как дышать в новом объёме. Она сбилась на простом переходе корпуса. Рано увела вес, следом дёрнула плечом там, где уже знала цену такому движению. Инструктор остановил упражнение жестом и велел начать заново. На четвёртом повторе дверь открылась. В зал вошёл Райан. Тихо, сдержанно. Тёмная форма, тактическая водолазка, минимум лишних деталей. Он обменялся с инструктором двумя короткими фразами и встал у стены, скрестив руки на груди. Выжидал. Смотрел. Грейс сразу почувствовала этот взгляд. Ровная, цепкая, профессиональная внимательность. От такой хотелось либо сделать всё идеально, либо сорваться назло и испортить ещё сильнее. Грейс выбрала третье. Продолжила. Ещё одно упражнение. Поворот. Остановка. Смена центра. Дыхание. На пятом повторе инструктор сказал: — Хватит. Он глянул на Райана. Тот коротко кивнул и отошёл от стены. Когда они остались у выхода вдвоём, Райан несколько секунд молча смотрел на неё. Не на плечо и не на конкретную ошибку. На всё сразу. — После встречи с девочкой ты работаешь хуже, — сказал он. Это не было вопросом. Грейс опустила взгляд на застёжку перчатки. — Похоже на то. — Хуже по скорости. Лучше по упрямству. Это разные вещи. Она подняла голову. — Очень ободряюще. — Я не для этого здесь. Они пошли по коридору рядом. Райан не пытался заполнить тишину. — Я не собираюсь делать вид, что мне всё равно, — сказала Грейс наконец. — И не надо. — И что теперь? Он посмотрел на неё чуть искоса. — Теперь ты учишься не разваливаться между этими встречами. Они вошли в учебную комнату для разбора. Та же серая пустота, стол, два стула, высокий шкаф. Свет лежал ровно, без теней, как будто и здесь пространство отказывалось участвовать в драме. Райан не сел сразу. Остался стоять у стола, опираясь ладонями о край. — Ты живёшь от одной встречи с ней до другой, — сказал он. Грейс замерла. Он продолжил тем же голосом: — Это не слабость. Но это очень удобный способ держать тебя в нужном ритме. Она смотрела на него молча. — Я знаю, — сказала она наконец. — Хорошо. Он выдержал паузу. — Тогда следующий шаг не в том, чтобы перестать этого хотеть. Это было бы глупо. Следующий шаг — не давать этой нехватке сжигать всё остальное. Грейс отвела глаза. Он видел слишком много. И почему-то говорил об этом без привычной системной мерзости, от которой сразу хотелось закрыться. — Ты говоришь так, будто я уже проигрываю. Райан покачал головой. — Нет. Я говорю так, потому что вижу обратное. Она подняла на него взгляд. И именно в этот момент он впервые сказал то, что окончательно закрепило его внутри этой истории не как очередную функцию. — Ты сюда не шла, — сказал он тихо. — Не строила из этого жизнь. Не училась быть солдатом. Тебя сюда затянули знание, обстоятельства и девочка, за которую ты бьёшься так, как многие не бьются даже за своих. Это не профессиональная сила, Грейс. Она у тебя живая. Поэтому тебе будет тяжелее. И поэтому важно не дать им сожрать её до конца. Грейс молчала. Слова легли слишком близко к кости. Райан выпрямился и, видимо, сам почувствовал, что зашёл глубже, чем собирался. — А теперь скажу что-нибудь проще. Если ты будешь и дальше так двигаться после этих встреч, специалист по перемещению начнёт тебя ненавидеть. А он, по-моему, и без того не большой поклонник человечества. Это вернуло ей воздух быстрее, чем должно было. Грейс коротко усмехнулась. — Очень профессиональная форма поддержки. — Работаю с тем, что выдали. Он сел, открыл папку, что-то отметил. — На сегодня всё. Завтра ранний блок, потом оружие не у меня, потом короткий разбор со мной. Если тебе выбьют ещё одно окно с Эмили — предупреди заранее. — Зачем? — Чтобы я не ставил тебе после этого что-то, где полезно не терять тело. А то доломаем твое плечо. Это звучало сухо. И всё же в этом было больше внимания, чем ей хотелось признавать.