Хрупкое после

Леон. Две недели назад. Первое сообщение Грейс он написал на второй день. До этого телефон лежал в кармане разгрузки, выключенный, тяжёлый, как вещь с чужого тела. Связи не было почти сутки. Потом связь появилась короткой полосой у разбитой насосной станции, где они ждали эвакуацию двух раненых и одного живого учёного, которого Леон вытащил из нижнего бокса за ворот куртки, пока заражённые били в металл снаружи. Он сел на бетонный край, стянул перчатку зубами и несколько секунд смотрел на экран. Пальцы плохо сгибались. На костяшках подсохла кровь, под бинтом на предплечье пульсировало воспаление. Он должен был написать: жив. Работаю. Вернусь, когда смогу. Получилось: Задерживаюсь. Всё под контролем. Отправил. Посмотрел на эти четыре слова и почти усмехнулся. Всё под контролем, конечно. Прокушенное плечо. Два часа сна за трое суток. Желудок, который давно перестал требовать еду и теперь просто тихо сводило от пустоты. Чужая кровь на воротнике. Своя — под рукавом. Угрюмый временный куратор из ДСО. Не Шерри, разумеется. Шерри держала Эмили, Грейс, медконтур и половину базы голыми руками. Новый куратор говорил правильно, сухо, по инструкции, и каждый раз, когда в канале звучало не её “Кеннеди, не делай глупостей”, становилось тоскливо. Стимуляторы он снова колол себе как витамины. Без драмы. Просто доставал автоинъектор, проверял дозу, вжимал в бедро или в бок, если руки уже плохо слушались, и через несколько минут тело снова соглашалось двигаться. Раны затягивались быстрее. Кожа закрывалась чище. Синяки уходили резче, чем должны были. Организм за это платил так же честно: воспалением, тремором после отката, сухой болью в суставах, сердцем, которое иногда билось так, будто пыталось выбить себе выход из грудной клетки. Очень удобно. Просто чудо полевой медицины. Особенно если не планируешь жить достаточно долго, чтобы предъявлять претензии производителю. Миссию ему предложили в офисе ДСО через шесть часов после первой, ещё почти бессмысленной попытки торговаться за Грейс. Очаг заражения на закрытом промышленном объекте. Персонал частично эвакуирован, часть заблокирована внизу, один ценный учёный с доступом к старым данным ELPIS жив, но окно быстро закрывается. Можно было отправить другую группу. Можно было сказать, что он уже задействован в федеральной операции. Можно было впервые за долгое время не идти туда, где пахло смертью, химией, перегретым металлом и человеческой ошибкой. Он мог не ехать. И не ехать тоже не мог. Слишком привычный ад открыл дверь, и Леон вошёл почти с облегчением. Здесь всё было проще. Заражённые шли на звук. Двери либо открывались, либо взрывались. Людей нужно было вывести. Того, кто не двигался сам, тащили. Кто мешал — получал приказ. Кто пытался умереть раньше времени — получал его плечо под рёбра и короткое “дыши”. Никто не смотрел на него так, будто верил, что он ещё способен вернуться человеком. В этом была своя мерзкая милость. На третью ночь он написал Грейс ещё раз. Связь нестабильна. Не жди ответа сразу. Стер. Написал: Работаю. Береги себя. Стер и это. В итоге отправил: На связи буду позже. Сухо. Чисто. Почти по-человечески, если не знать, сколько трусости умещается в слове “позже”. Учёного он вытащил на четвёртый день. Тот оказался худым, злым, с ожогом на половину шеи и папкой, которую прижимал к груди крепче, чем собственные рёбра. На выходе его едва не разорвало у шлюза, и Леон успел только потому, что тело всё ещё работало быстрее головы. Выстрел, рывок, удар плечом в боковую дверь, чужой вес на себе, зубы на броне, нож в мягкую точку под челюстью. Всё старое. Всё понятное. После эвакуации он сидел на полу санитарной машины, пока ему промывали рану на боку. Медик спросил, когда он ел или пил в последний раз. Леон посмотрел на него. Медик больше не спрашивал. Доклад о кроте пришёл, когда он ещё был в санитарной машине. Коротко, без лишних деталей: на базе ищут внутреннюю утечку, Роу под подозрением, прямых доказательств нет, Нолан и Марк не давят, чтобы не спугнуть цепочку. Леон прочитал сообщение дважды, пока медик пытался закрепить повязку так, чтобы она продержалась хотя бы до душа. Крыса внутри базы меняла всё. Это уже был не только вопрос договора Грейс и не только мерзкая федеральная жадность вокруг ELPIS. Кто-то снаружи получал маршруты, окна процедур, контуры доступа, технические сдвиги. Значит, интерес был оформлен. У него была сторона, деньги, заказчик и терпение. Леон начал перебирать зоны интересов почти механически: старые подрядчики, военные программы, частные биолаборатории, ведомственные крыши, коммерческие фонды, те, кто хотел не уничтожить наследие ELPIS, а сделать его управляемым продуктом. И где-то в центре этой схемы снова стояли Эмили и Грейс. Одна — как доказательство. Другая — как ключ. Он выключил экран и долго держал телефон в руке, пока медик не сказал ему убрать локоть. Очень кстати, Кеннеди. Как раз не хватало ещё одного способа не спать. В офис ДСО он вернулся с лихорадкой, воспалёнными краями двух ран и папкой, ради которой всё это вообще имело смысл. В душевой главного корпуса вода долго шла ледяная, потом стала терпимо горячей. Он стоял под ней, упершись ладонью в кафель, и смотрел, как кровь и грязь уходит в слив тонкими розовыми нитями. Потом пошёл торговаться. Первый кабинет выслушал его внимательно. Второй — ещё внимательнее. В третьем ему мягко объяснили, что он, вероятно, не до конца понимает масштаб проекта и роль мисс Эшкрофт в текущем биологическом и аналитическом контуре. Мисс Эшкрофт. Не Грейс. Роль. Он сидел напротив человека с дорогими часами и ровным голосом, смотрел на стеклянный графин с водой и думал, как именно будет звучать перелом носовой кости в такой хорошей акустике. Никак, Кеннеди. Сел. Послушал. Вышел. Пошёл выше. Получил тот же ответ, только в более мягкой упаковке. Ему говорили о национальной безопасности, доказательной базе, научной ценности, невозможности преждевременного вывода ключевого участника из контура. О том, что договор мисс Эшкрофт юридически устойчив. О том, что её доступ к Эмили, строго говоря, является исключением, а не правом. О том, что он слишком эмоционально вовлечён. Вот тут почти стало смешно. Слишком эмоционально вовлечён. Да вы, ребята, быстрые. Вечерами был алкоголь. Не самый плохой, служебный, из нижнего ящика у человека, который не задал ни одного лишнего вопроса. Леон пил стоя, у окна гостиничного номера, не снимая рубашки. Внизу шёл дождь. В отражении стекла у него было лицо мужчины, который каким-то образом дожил до сорока девяти и всё ещё удивлялся, что жизнь не закончилась там, где по всем честным расчётам должна была. Он не был готов к своему возрасту. Глупо звучало. Почти смешно. Он был готов умереть в двадцать один, в Раккун-Сити. Потом — в Испании. Потом — в Восточной Европе, в подвалах, на крышах, в заражённых коридорах, в чужих войнах, где каждое задание могло стать последним и почти каждое по-честному заслуживало этого статуса. Смерть была понятным рабочим риском. Зрелость и седина — нет. Не эта странная, неполная, бездомная версия жизни, где у тебя болит тело, хрустит плечо, шрамы тянут к дождю, а какая-то двадцатидвухлетняя девочка в тёмной водолазке смотрит так, будто ты ещё не окончательно испорчен. Девочка. Он поморщился. Хорошее слово, Кеннеди. Очень достойное. Особенно для женщины, которая уже успела продать системе собственное тело, удержать ребёнка на человеческой стороне и смотреть на взрослых вооружённых мужчин так, что им хотелось выпрямить спину. Но мозг всё равно выбрал это. Девочка. Чтобы стало противнее. Чтобы возраст ударил сильнее. Чтобы можно было ненавидеть себя за желание, за нежность, за то, как сильно хотелось забрать её из-под всех этих рук и за слово. Дешёвый трюк. Даже для тебя. Он скучал. Сильно. Так сильно, что это уже перестало помещаться в привычные слова вроде “ответственность”, “тревога”, “профессиональная вовлечённость” и прочую дрянь, которой он кормил себя последние недели. Возраст, решил он. Сентиментальность. Организм стареет, мозг размягчается, человек начинает цепляться за тёплые руки и светлые волосы, как идиот. Какой дурак. Она же пытается с тобой говорить. Не просит геройства. Не просит умереть за неё красиво. Даже не просит обещаний, которые ты так любишь превращать в молчание. Просто пытается добраться до живого места, а ты каждый раз подсовываешь ей работу, протокол, выезд, закрытый контур и свою проклятую спину у двери. Телефон лежал на столе. Он открыл чат с Грейс. Писал долго. Я уехал не от тебя. Посмотрел на строку и стёр. Потому что ложь была не в словах даже, а в том, что они прикрывали только половину правды. Он уехал за её свободой. И от неё тоже. На следующий день Редфилд нашёл его в коридоре штаба. Крис выглядел отвратительно проницательным для человека, у которого своих проблем хватало на отдельный континент. Он посмотрел на Леона, на его незастёгнутую куртку, на свежую повязку под воротом, на лицо после алкоголя и двух часов сна. — Есть работа, — сказал он. Разумеется. У Криса всегда находилась работа для людей, которые слишком долго стояли на месте и начинали думать. Очередная зачистка. Короткая. Грязная. Никакого высокого смысла, только заражённый складской сектор, три гражданских, один пропавший техник и чужая ошибка, которую нужно было закрыть до утра. Леон мог отказаться. Наверное. Формально. Он не отказался. Редфилд ничего не сказал. Только посмотрел так, будто всё понял и решил дать ему не утешение, а занятие. Отвратительно зрелый подход. Просто преступление против привычной мужской тупости. На этот раз Леон ел на ходу энергетический батончик, который нашёл в кармане чужой разгрузки, и запивал водой из бутылки с треснувшей крышкой. В конце операции его снова тошнило от усталости. Руки дрожали уже после, когда никто не смотрел. Он сидел на ступеньке у служебного входа и набирал Грейс сообщение большим пальцем, испачканным сажей. Задерживаюсь ещё на день. Отправил. И сразу возненавидел себя за сухость. Что он должен был написать? Я скучаю так, что возвращаюсь в заражённые здания, потому что там проще дышать, чем рядом с твоей дверью. Я пытаюсь вытащить тебя, но пока умею только исчезать. Я не знаю, как стоять рядом с тобой и не хотеть остаться. Прости, что мне сорок девять и я всё ещё мальчик из Раккун-Сити, который думает, что если побежит на шум, то когда-нибудь всё исправит. Этот мальчик давно мёртв. Он убрал телефон. Перед визитом на базу нужно было привести себя в порядок. Душ. Сон хотя бы на три часа. Чистая рубашка. Нормальная повязка. Лицо, на котором не написано, что он последние две недели ел случайно, спал кусками, пил после проваленных разговоров и лез туда, где хотя бы понятно, куда стрелять. Может, что-нибудь привезти ей? Мысль была такой глупой, что он остановился посреди комнаты. Грейс не нужны подарки. Грейс нужен человек, который приходит. Человек, который остаётся. Человек, который не превращает каждое касание в долг, каждую нежность — в повод сбежать, каждую попытку говорить — в закрытый брифинг. Кто-нибудь вроде Райана, например. Леон усмехнулся вслух, коротко и без веселья. Искренний, живой, крепкий Райан Коллинз, вероятно, не то что не бросил бы её по своей воле — он бы ещё и взял её фотографию с собой на выезд. Засунул бы под броню, ближе к сердцу, как настоящий влюблённый боец. Или платонически влюблённый рыцарь, который выходит на турнир с платком дамы сердца, расшитым вручную, и готов умереть за честь, красоту и право потом принести ей цветок. Господи. От этой картинки хотелось выстрелить себе в ногу. Просто чтобы стало чем заняться кроме ревности к мужчине, который, в отличие от него, умел быть рядом без вида, будто делает миру одолжение. Что Леон мог ей привезти? Конфеты из автоматов ДСО? Нормальный чай? Какую-нибудь маленькую нелепость, которую она возьмёт из вежливости, поставит на стол рядом с медицинским уведомлением и будет смотреть на неё вместо него? Не заслужил. Ни её, ни подарков, ни этого тёплого, упрямого места, которое она всё ещё каким-то образом оставляла ему рядом с собой. Разве что медаль. За выдающиеся заслуги в области самобичевания. Первой степени, с правом ношения на лбу. Он всё-таки купил чай. Не потому что решил, что это что-то исправит. Просто увидел маленький магазин у станции, вспомнил её нетронутые стаканы в аналитическом блоке, то, как она обхватывала бумажный кофе обеими руками, когда пыталась согреться после процедур, и вышел через три минуты с узкой коробкой в кармане куртки. На базе он сначала пошёл к Мейсону. Потом к Крису. Потом на брифинг. Делал всё правильно, по порядку, по уровню допуска. Коробка чая всё это время лежала во внутреннем кармане, тёплая от его тела и такая нелепая, что хотелось выбросить её в первый же мусорный бак. Он не выбросил. Это, пожалуй, и было самым жалким из всех признаний. Не прийти к ней было невозможно. Остаться — тоже.