Хрупкое после

Грейс отключилась ближе к рассвету. Просто провалилась: дыхание стало глубже, пальцы всё ещё сжимали его руку. Леон лежал за её спиной, почти не двигаясь. Рука затекла быстро, потом перестала принадлежать ему окончательно. Он терпел. Смотрел в тёмное окно, слушал её дыхание и считал это самым честным наказанием за последние недели: держать то, что едва не потерял, и ничего больше не требовать. Через пару часов она шевельнулась. Сначала пальцы. Потом плечо. Потом Грейс медленно открыла глаза и долго смотрела перед собой, будто возвращалась в тело по частям. Леон почувствовал, как она просыпается, но не заговорил. Она повернулась к нему. Они молча смотрели друг на друга. У неё были красные глаза, опухшие веки, лицо после сна и слёз — слишком открытое, почти детское в усталости, и от этого у него сжалось горло. — Я хочу в душ, — сказала она. Леон кивнул. — Сейчас. Он поднялся, достал из шкафа длинную чистую футболку и пару белых носков. Положил всё в ванной на край сухой раковины, проверил полотенце, воду, свет, потом вышел и оставил дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы она могла позвать. Грейс мылась долго. Вода шла ровно. Она уже не плакала. Только стояла под душем так долго, будто смывала не грязь, а чужие руки, больничный запах, дорогу, кресло, пост, все слова, которые сказали о ней за последние сутки. Леон варил кофе. Молча. Медленно. Слишком внимательно для обычного кофе. Насыпал, пролил воду, поставил чашки, потом понял, что всё равно смотрит в одну точку. Думал о ней за дверью. О Райане. О Шерри. О восемнадцати часах, которые у них ещё были, и о том, как смешно звучит слово “были”, когда время выпросили чужим голосом большой власти. Дверь ванной открылась. Грейс вышла из ванной в его длинной футболке и белых носках, которые сидели нелепо большими, собирались мягкими складками у щиколоток и делали её почти невозможной: тонкой, чистой, румяной после горячей воды, с пепельными влажными волосами, убранными назад пальцами. Лицо всё ещё хранило ночь. Красные глаза, припухшие веки. Зато в ней снова было движение. Медленное, осторожное. Леон стоял у островка и варил кофе так сосредоточенно, будто от этого зависела операция. На деле он просто не знал, куда девать руки. Грейс села на высокий стул, поджав одну ногу. Посмотрела на чашки, на его пальцы, на тёмное окно кухни, где утро уже начинало сереть. — Сколько у нас осталось? Леон взглянул на часы. — Около восемнадцати. Она кивнула. Приняла это без жалобы, как временно открытое окно. Кофе он поставил перед ней. Она обхватила чашку ладонями. Пить не стала. — Леон. Он поднял глаза. — Да. — Мне сейчас не нужна твоя вина. И покаяние тоже. Ты со мной. Здесь. Я не хочу тратить эти часы на обиду и тоску, когда ты рядом. Он замер почти незаметно, но она увидела. Грейс говорила без позы. Без попытки выжать из него ещё одно признание, ещё одну красивую пытку, ещё один кусок раскаяния. Он мог бы нести этот крест столько, сколько она назначит, и, кажется, даже испытал бы облегчение: понятное наказание проще живой близости. Но она смотрела прямо, красными светлыми глазами, и отказывалась быть его судом. — Мне кажется, — сказала она тише, — я бы не отпустила тебя, даже если бы ты попросил. Леон выдохнул с задержкой. — Это очень опасная фраза. — Знаю. — Особенно человеку, который и так держится плохо. — Зачем, Леон? Он обошёл островок медленно. Остановился перед ней, коснулся пальцами края столешницы рядом с её рукой. — Можно? Грейс кивнула. Он поцеловал её сначала осторожно, почти сдержанно. Через секунду осторожность треснула. Грейс сама потянулась навстречу, вцепилась пальцами в его волосы и углубила поцелуй жадно, зло, с тем голодом, который уже не хотел выглядеть достойно. Леон глухо выдохнул ей в рот, ладони скользнули по её голым бёдрам под длинный край футболки и притянули ближе, к самому краю стула. Она вздрогнула всем телом. Он остановился на полудвижении, слишком резко вспомнив всё сразу: ночь, Шерри, медблок, синяки, её хрупкое дыхание у него на плече. Грейс открыла глаза. — Шерри говорила никакого секса или никакого алкоголя? Леон рассмеялся низко, хрипло, неверяще. Впервые за утро смех вышел живым. — Иди сюда, малышка. Он подхватил её на руки. Грейс тоже засмеялась, коротко, сорванно, уткнувшись ему в шею. — Что за пижонские реплики, Кеннеди? — Мне некогда было готовить фразы лучше. Но донесу я уверенно. — Это единственное, что тебя сейчас спасает. До спальни он донёс её быстро. Положил на кровать и навис сверху, уже без служебной аккуратности. Грейс сразу схватила край футболки. Старый страх поднялся в ней быстрее желания: свет переговорки, его взгляд на следах, чужие руки, собственный стыд. Леон заметил и застыл. Она лежала под ним, пальцы сжаты на ткани, дыхание сбилось. В полумраке спальни её кожа под воротом казалась почти фарфоровой, тонкой, светлой, слишком нежной для всех отметин, которые на ней остались. — Я боюсь, что ты снова увидишь, — сказала она. Он опустился к её шее и провёл носом вдоль пульса, медленно, почти мучительно, вдыхая её тепло после душа. — Ты думаешь, мне это важнее того, что ты мне даёшь? Грейс закрыла глаза. — Леон… — Я заберу тебя любую, — сказал он ей в кожу. — С прошлым. Злую. Тревожную. Напуганную. Умную. Красивую. Непростительно тёплую. Честную до крови. Страшно юную. Настолько, что не могу себе позволить и отказаться тоже. Её пальцы дрогнули. Он поднимал футболку медленно, останавливаясь каждый раз, когда её дыхание менялось. Плечи. Грудь. Рёбра. Живот. Она дала ему раздеть себя, и полумрак принял её мягче, чем дневной свет: следы стали частью тела, а не доказательством. Синяки, тени пластырей, точки от игл, следы чужой страсти и чужого контроля. Всё это было на ней. И она всё равно была красивой так остро, что у него свело горло. Леон поцеловал её туда, где она ждала стыда. Потом ниже. По ребру. По животу. По внутренней стороне запястья. По бедру у края носка, нелепого и нежного. Он целовал её долго, всё дальше, всё терпеливее, пока она перестала держать воздух и начала отвечать телом: выгибаться, тянуться, звать его без слов. Грейс запустила пальцы в его волосы и потянула. Он поднялся к ней, поцеловал глубоко, грубо. Она ответила тем же, прикусила его губу, взяла его лицо в ладони. Их дыхание стало общим, рваным, слишком тесным для комнаты. Потом всё потеряло правильный порядок. Сначала он был над ней, тяжёлый, тёплый, сдерживающийся на грани, а она тянула его ближе, злилась на каждую паузу, требовала больше плечами, ногами, пальцами на его спине. Потом она оказалась сверху, сама, упрямо, с влажными волосами на ключицах и фарфоровой кожей в тёмных отметинах. Леон смотрел снизу жадно, ошеломлённо; синие глаза потемнели так, что радужка осталась тонким ободком вокруг зрачка. Грейс гладила его шрамы. Переплетала их пальцы, запрокидывала голову, двигалась рвано и смело, снова находя в себе не только боль, но власть. Он стонал глухо, срываясь на её имя, и это имя звучало теперь иначе: не мольбой о прощении, а голодом. Потом он перевернул её на бок, лёг за спиной, прижал к себе. Его рука легла поперёк живота, пальцы сцепились с её пальцами. Так близость стала темнее, глубже, почти невыносимо интимной: его грудь у её спины, его дыхание у затылка, его губы на шее, её тело, раскрывающееся ему не сразу, а волнами. Она искала его рот через плечо, находила, теряла дыхание, снова тянулась. Он шептал ей всякую нежную глупость, и местами слова становились грубее, ниже, честнее. Как скучал. Как хотел. Как думал о ней по ночам. Как больше не отдаст своё место рядом собственному страху. Как она сейчас выглядит, как двигается, как сводит его с ума. Грейс слушала это с закрытыми глазами, то кусала губу, то улыбалась почти болезненно. — Я сейчас расплачусь, — выдохнула она. Леон поцеловал её в висок. — Тогда плачь. Я всё равно здесь. Она повернулась к нему, ударила ладонью в плечо почти без силы и сразу притянула обратно. Слёзы выступили. Она целовала его мокро, горячо, с той жадностью, в которой уже не было попытки наказать. Только взять. Наконец взять. Они сбились поперёк простыней, потом к изголовью, потом снова друг к другу так плотно, что исчезли края тел. Были его ладони на её талии, её ногти на его спине, его рот на её коже, её стон у него под челюстью. Были следы, которые он видел и целовал. Были шрамы, которые она трогала и не боялась. Было прошлое, грязное, живое, не смытое душем, но на время лишённое власти. Они брали всё. Слишком поздно, слишком жадно, без красивой меры. Когда Грейс наконец сорвалась в его руках, он держал её плотно, отчаянно, прижимаясь лбом к её виску. Она дрожала, сжимала его пальцы, шептала что-то бессвязное, а он отвечал ей в кожу, в волосы, в рот. Он кончил следом, упиваясь тем как ее ведет он него. От того что он говорит, как говорит. Его. Они долго лежали в сбитых простынях, не отпуская друг друга до конца. У Грейс уже дрожали руки, у Леона саднило горло от дыхания и слов, но тишина всё равно казалась слишком пустой. Он целовал её плечо, ключицу, мягкое место под ухом, спускался ниже медленно, почти без сил, как человек, который уже не торопится взять, а пытается запомнить. Грейс сначала только гладила его волосы. Потом сама потянулась к нему, скользнула губами по его шее, груди, старым шрамам, задерживаясь на каждом так, будто отвечала не лаской, а признанием: вижу, помню, беру. Леон выдохнул её имя так низко, что она почувствовала этот звук кожей. Они ласкали друг друга губами долго, медленно, с обессиленной жадностью. Уже без прежнего надрыва, без попытки доказать что-то болью. Только тепло, мокрое дыхание, пальцы в волосах, ладони на бёдрах, на спине, на животе; короткие срывы голоса, когда сил молчать не оставалось. Грейс то закрывала лицо рукой, то сама убирала её, позволяя ему видеть. Леон каждый раз возвращался к ней взглядом, будто это тоже было частью прикосновения. Он всё ещё говорил. Сначала бессвязно. Потом тише, ближе к коже. Как помнил её голос. Как думал о ней в пустых комнатах, где всё продолжало стоять на местах, кроме него самого. Как ненавидел собственную выдержку. Как хотел вернуться раньше. Как боялся, что его желание окажется ещё одним способом причинить боль. Как сейчас, касаясь её, понимает: хуже было отступать и называть это заботой. Грейс слушала с закрытыми глазами. Иногда морщилась, будто слова попадали туда, где ещё было сыро. Иногда тянула его выше и целовала, заставляя замолчать. Потом снова отпускала, и он продолжал, уже почти в её дыхание. — Я пытаюсь сказать всё сразу, — признался он хрипло. Она провела пальцами по его щеке. — Заметно. — Плохо получается? — Где ты держал все это долго? Он поцеловал её ладонь. — Буду говорить сейчас. Грейс слабо улыбнулась, но глаза снова заблестели. Она подтянула его к себе, обняла ногами, руками, всем оставшимся теплом, и на этот раз близость стала почти тихой. Без резкой силы. Без борьбы за право быть больнее. Они двигались медленно, устало, с той нежностью, которая уже не умела быть чистой и оттого казалась честнее. Леон шептал ей в волосы что-то глупое и тёмное: что он скучал по её светлым глазам, по её рукам, по этому невозможному упрямству жить; что у него отвратительный талант приходить поздно, но он собирается компенсировать это присутствием, пока она не устанет его выгонять. — Я устану быстрее, чем выгоню, — сказала она. — Тогда я посижу тихо. — Ты не умеешь. Она засмеялась без звука и сразу уткнулась ему в плечо, потому что смех перешёл в дрожь. Леон обнял её крепче, ладонью закрыл затылок, другой рукой гладил спину медленно, от шеи до поясницы, возвращая ей границы тела после всего, что их стирало. Потом они снова замолчали. Уже по-настоящему. Грейс лежала на нём щекой к его груди, пальцами выводила неровные линии по шрамам. Леон смотрел в потолок и держал её за бедро, лениво, тяжело. В комнате пахло кофе, кожей, душем, простынями и ими обоими. — Ты всё ещё говоришь в голове? — спросила она. — Да. — Перестань. — Не обещаю. Грейс подняла голову и посмотрела на него красными, ясными глазами. — Тогда говори вслух. Только без покаяния. Леон провёл большим пальцем по её губе. — Я люблю тебя. Она замерла. Слова легли между ними тяжело, просто, без украшения. Поздние. Нужные. Непростительные. Грейс закрыла глаза и опустилась обратно ему на грудь. — Вот это оставь, — сказала она тихо. — Это можно. Она сказала это и закрыла глаза. — Ты же знаешь, что я люблю, — тихо прошептала Грейс. Леон прижал губы к её волосам. — Знаю. Больше он ничего не добавил. Только прижал её к себе, рукой по спине, губами к волосам, и впервые за утро позволил тишине быть тишиной, а не провалом между словами. Они проспали несколько часов. Грейс проснулась резко, с ладонью у рта. Леон открыл глаза сразу, ещё до того, как она села. Её лицо стало серым, мокрым от внезапного холода. — Ванная, — выдохнула она. Он хотел помочь ей подняться, но она вырвалась и дошла сама, босиком, спотыкаясь о простыню. Леон пошёл следом. Остановился у двери ровно на секунду, потом всё-таки вошёл, придержал волосы, опустился рядом на пол и понял, что именно это последние недели видели Шерри, Райан, Марк: не трагедию крупным планом, а будничную грязную цену того, чтобы Грейс оставалась “в рабочем состоянии”. Когда приступ отпустил, она сидела у ванны, бледная, злая от слабости. Леон обнял её со спины, осторожно, плотно. — Пойдём. Я сделаю чай. Она устало кивнула. На кухне он заварил ей крепкий тёплый чай, поставил воду, дал ей свой худи и быстро собрал еду: рис, яйцо, сыр, яблоко тонкими дольками. Грейс сначала смотрела на тарелку с сомнением, потом вдруг начала есть. Медленно, но с настоящим аппетитом, будто тело, пережив ночной обвал, вспомнило, что хочет жить. Леон сидел напротив и слишком старательно делал вид, что просто следит за временем. Грейс подняла глаза. — Ты доволен. — Определённо. — Сдерживайся. — Никогда такого не было. Она доела почти всё. Для него это выглядело неприлично большим поводом для похвалы от Шерри. Потом они собрались быстро. Душ, его футболка, чистая одежда, худи поверх плеч. Время уже поджимало: разрешение было на двадцать четыре часа, и вернуться требовалось точно в срок, без новой войны у поста. У двери Грейс придержала рукав худи и посмотрела на него. — Не отдам. Леон рассмеялся тихо, почти неверяще. — Если захочешь, я отдам тебе весь свой гардероб. Кроме куртки. — Спорно. Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. Дорога обратно оказалась почти мирной. Неприлично мирной для того, что ждало их на базе. Леон вёл одной рукой, второй иногда касался её пальцев на подлокотнике, и в этом уже не было ночной паники. Сначала говорил он. Коротко, буднично: где был, какие переговоры сорвались, кто тянул время, какие двери открывались только после третьего звонка и почему его возвращение вышло поздним даже по меркам его собственной дурной биографии. Грейс слушала, иногда задавала вопросы, совсем простые. Леон отвечал. Было странно. Хорошо. Как будто слова наконец шли не в пустой коридор между ними, а к человеку, который имеет право знать. Потом заговорила она. Леон слушал молча. Она рассказала про Нолана: как он услышал сплетни и вместо холодного выговора довёл всё до драки. Как они с Райаном сначала ничего не поняли, просто увидели Кросса в узком проходе против нескольких человек и полезли за него. Леон повернул голову на секунду. — Ты дралась за Нолана? Грейс рассмеялась уже громче. — Он был один против пятерых. — Конечно. И ты решила: “Это выглядит как работа для меня и травмированного Райана”. — Примерно. — Отлично. Я отсутствовал три недели, а ты собрала команду, защитила честь Кросса и, судя по всему, улучшила его репутацию кулаками. — Наоборот. Уже потом выяснилось, что он дрался не за себя. — Вот теперь мне почти страшно. Она посмотрела на него мягче. — За нас. За меня. За Райана. За тебя тоже. Кто-то пустил грязные сплетни, и Нолан решил, что официального выговора недостаточно. Леон молчал несколько секунд. Потом коротко усмехнулся. — Кросс довёл защиту моей чести до драки, пока я отсутствовал. — Да. — Я должен ему виски, извинение и, возможно, лед для скулы. — Шерри уже дала. — Тогда виски и благодарность за спасенную честь. Грейс улыбалась. Усталость никуда не ушла, но лицо стало живее. Рассказала, что Волки теперь записали её в младшего бойца, почти официально, с тем унизительным видом, с каким взрослые мужчины принимают в стаю кого-то слишком маленького и слишком полезного, чтобы его игнорировать. Что Редфилд стал отдавать ей отчёты. Настоящие. Не “посмотри краем глаза”, а с пометками, сроками, вопросами, которым он доверял её голову. Она рассказывала дальше: как Кросс помогал ей работать, когда Шерри отбирала у неё доступы и отправляла отдыхать; как приносил урезанные копии и делал вид, что это не забота, а оптимизация процесса. Как Марк выводил её гулять по базе, будто проверяет периметр, а на деле просто давал идти рядом. Леон слушал молча. Про Райана она не сказала почти ничего. Леон услышал и это. И был благодарен. Молча, без права просить о такой осторожности. Она не прятала правду, но не сделала чужую боль оружием. На заправке она вдруг сказала: — Останови. — Тебе плохо? — Мне нужен кофе. Он посмотрел на неё. — Сама? — Сама. Грейс вышла в его худи, чуть бледная, с влажными после душа волосами, но уже собранная. Леон пошёл рядом, не подхватывая под локоть. Только открыл дверь. Она сама выбрала кофе. Себе и ему. Добавила воду и солёные крекеры, потому что Шерри, видимо, уже жила у неё в голове отдельным строгим органом. На кассе они стояли слишком близко, как люди, которые едут на работу после общей ночи и ещё не успели вернуть лицам дневную пристойность. Обычные любовники на утренней заправке: кофе, мокрый асфальт, чужие машины, рукав его худи у неё на запястье, его ладонь у неё на пояснице ровно на секунду. В машину она села сама. Поставила кофе в подстаканник, пристегнулась и протянула ему его стакан. — Тебе. Леон взял. — Спасибо. Слово вышло проще, чем должно было. Она услышала это и чуть улыбнулась. Дальше ехали тихо. База приближалась слишком быстро, но несколько минут у них ещё оставалось это: два стакана с заправки, его худи на её плечах, её рассказ о Нолане, Марке и тех днях, которые он пропустил. Почти обычное утро. Почти дорога на работу. 29.1 На базе Шерри встретила их у медблока. Осмотрела Грейс одним долгим взглядом: лицо, губы, руки, то, как она стоит. — Живая, ела, спала, — сказала она. — Реветь, видимо, полезно. Отвратительно, но запишем как клиническое наблюдение. Грейс почти улыбнулась. — Мне на заборы? — Да, герой дня. Кровь сама себя не испортит. Шерри мягко взяла её под локоть и повела внутрь. Леон остался у стойки, глядя, как за Грейс закрывается дверь медблока. Медблок закрыл за Грейс дверь. Шерри ушла с ней внутрь, не оглянувшись. Марк остался у стойки, разговаривая с дежурным врачом коротко и так сухо, что тот перестал предлагать “стандартный порядок” уже на второй фразе. Нолан стоял чуть дальше, у стеклянной стены, с планшетом в руках. Делал вид, что проверяет обновлённое окно совещания. Леон видел это краем глаза. Видел и Райана. Тот стоял у входа в медблок ещё несколько секунд после того, как Грейс исчезла за дверью. Плечо под футболкой было зафиксировано не идеально, поверх воротника виднелись следы, которые Шерри наверняка видела и не удержалась от комментария. На шее оставалась тёмная отметина, уже уходящая в синеву. Леон не отвёл взгляд. Отворачиваться было поздно. Райан повернул голову. И всё стало понятно. Марк тоже понял. — Коллинз, — сказал он низко. Райан не посмотрел на него. — Я только поговорю. — Райан. — Не мешай. Леон молча пошёл к боковому выходу. Просто туда, где это не увидит Грейс и не услышит Шерри через открытую дверь. Райан пошёл следом. Марк выругался себе под нос и двинулся за ними. Нолан поднял голову от планшета. На секунду было видно, что он хочет сказать что-то рациональное и совершенно бесполезное. Не сказал. Служебный двор за медблоком был узкий, с мокрым бетоном, двумя мусорными контейнерами и закрытой дверью технического входа. Пахло дождём, хлоркой и старым металлом. Над дверью гудел фонарь. Леон остановился у стены. Развернулся. Райан подошёл почти вплотную. — Она выглядела так, будто её вынесли из-под завала, — сказал он. Голос был тихий. Леон кивнул. — Да. Райан усмехнулся. Коротко. — Ты сегодня всё подтверждаешь? Леон молчал. — Удобно, да? Стоишь такой взрослый, виноватый. Прямо святой явился. — Не святой. Райан ударил его. Не как на тренировке. Кулак вошёл в скулу резко, со всей злостью, которая держалась с того момента, как Грейс вышла из переговорки в чужой куртке и с пустыми глазами. Леон мог уйти. Не ушёл. Голова дёрнулась в сторону. Во рту стало солоно. Райан смотрел на него тяжело, почти с отвращением. — Ну? Леон провёл языком по разбитой губе. — Первый был твой. Райан чуть сузил глаза. — Благородно. Леон посмотрел на него прямо. — Долг. И ударил в ответ. Райан отшатнулся на полшага, сразу вернулся и врезал ему в корпус. Леон перехватил часть удара плечом, всё равно дыхание выбило. Рёбра отозвались тупой болью. Отлично. Вот это уже честнее. Марк резко шагнул вперёд. — Хватит. — Не лезь, — бросил Райан. Леон сплюнул кровь на бетон. — Марк. Хеил посмотрел на него. — Что? — Дай минуту. — Вы оба идиоты. — Да. Райан ударил снова. Леон ушёл в сторону, поймал его за предплечье, резко развернул и толкнул спиной к стене. Райан ударился лопатками о бетон, зашипел от боли в плече, но тут же двинул коленом. Леон успел повернуться, удар пришёл вскользь. — Ты должен был быть там, — выдохнул Райан. — Да. — Не говори “да”. — Тогда не говори очевидное. Райан замер на долю секунды. Потом ударил его лбом в переносицу. Боль вспыхнула бело и мерзко. Леон выругался сквозь зубы, схватил Райана за футболку и впечатал обратно в стену. — Ты думаешь, я не знаю? — Нет, — Райан толкнул его в грудь. — Думаю, тебе удобно знать после. Леон ударил его в плечо не травмированное, ниже ключицы. Райан скривился, но выдержал. — А тебе удобно быть рядом, да?! — голос Леона стал ниже. — Тёплый, правильный, живой. Всегда под рукой. Райан посмотрел на него. Вот это попало. — Серьёзно? — Да. — Сейчас будешь ревновать? — Уже. Райан коротко, зло рассмеялся. — Поздно, Кеннеди. Леон ударил его снова. На этот раз Райан успел поставить блок, но рука дрогнула от плеча. Он не отступил. Вцепился Леону в рубашку и рванул ближе. — Она пришла ко мне сама. Леон побледнел. — Знаю. — Нет, ты не знаешь! Она сама коснулась. Сама смотрела. Сама звала. Леон ударил его в живот. Райан согнулся, но не отпустил. — Вот, — прохрипел он. — Уже лучше. Леон схватил его за ворот и дёрнул вверх. — Не надо. — Что, не нравится? — Не превращай это в оружие. — А ты не превращал её одиночество в благородный жест?! Леон ударил его о стену плечом. Райан застонал сквозь зубы. Марк снова двинулся. — Кеннеди! Леон не услышал. Или сделал вид. Райан ударил его локтем в бок, вырвался и сразу пошёл вперёд, тяжело, упрямо, почти без техники. Плечо мешало. Злость вела. Леон встретил его, сбил удар, ответил коротко в скулу. Райан качнулся, но удержался и ухватил Леона за ремень разгрузки, рванул на себя. Они врезались в контейнер. Металл глухо ударил по спине Леона. — Ты не видел её ночью, — сказал Райан ему почти в лицо. — Ты не видел, как она пыталась собрать себя из того, что ты оставил! Леон дышал через нос. Кровь текла по губе. — Ты видел. — Да! Ей было хорошо со мной. Понял? Не правильно. Не безопасно. Хорошо. Ей нравились мои руки. Нравилось, что я тёплый. Что я не исчезаю, когда она просит остаться. Леон ударил. Просто шагнул вперёд и врезал Райану в челюсть так, что тот ударился плечом о стену и коротко выдохнул сквозь зубы. Марк резко двинулся. — Кеннеди! Ради всего святого. Райан поднял голову, медленно провёл языком по разбитой губе и посмотрел на него уже без попытки удержать лицо. — Вот. Леон схватил его за ворот футболки и дёрнул ближе. — Ты взял, — сказал он глухо. Райан застыл. — Что? — Не рассказывай мне, какой ты был тёплый. Ты взял то, что она принесла тебе в тот вечер. Разбитое, злое, голодное, уже наполовину не своё. Взял. Потому что хотел. Райан ударил его в рёбра. Леон согнулся на полсекунды, но не отпустил. — Да! — выдохнул Райан ему в лицо. — Хотел. — Отлично. — И ты бы хотел. Леон ударил его плечом в стену. — Я хотел каждый чёртов день! — Тогда не строй из себя единственного подонка в периметре. Вот это остановило хуже удара. Они стояли вплотную, оба тяжело дышали, мокрый бетон под ногами, кровь на губах, чужие следы на коже Райана и вина Леона между ними, такая плотная, что её можно было бить кулаками. Леон медленно отпустил ворот. Не отступил. — Мы оба, — сказал он. Райан усмехнулся. Кровь на зубах. — Наконец-то. Райан смотрел на него. Зло уже не уходило. Просто стало тяжелее, точнее. — Она выбрала, — сказал Леон. Райан дёрнулся лицом. — Не говори так. — Выбрала. — Я сказал, не говори так! Райан отвернулся на секунду. Леон видел, как у него ходит челюсть. — Она любила тебя, — сказал Райан. — Любит. Слово вышло у Леона хрипло. Почти как признание вины. Райан снова посмотрел на него. — Вот именно. Пауза. — А я всё равно хотел, чтобы это было не так. Леон молчал. Райан ударил его ещё раз. Уже не так точно. Больше от боли, чем от злости. Леон принял, но в следующий момент перехватил его руку. Правую. Травмированную. Плечо пошло слишком резко, под тейпом что-то опасно дёрнулось. Вот тут Леон остановился сразу. Жёстко развернул Райана к стене, прижал предплечье ниже сустава. — Стоять. — Отпусти! — Нет. — Кеннеди! — Ты сейчас порвёшь плечо. — Да пошёл ты! Райан рванулся ещё раз. Леон удержал. Сам дышал тяжело, кровь стекала с губы, рёбра горели. Внутри всё ещё хотелось ударить. За его руки. За её взгляд. За то, что сам оставил пустое место, куда Райан вошёл не как вор, а как тот, кто был рядом. Но под ладонью была травмированная рука. Та самая. — Ты прикрыл меня этим плечом, — сказал Леон глухо. — Я не дам тебе угробить его из-за драки со мной. Райан застыл. Дышал часто, зло. — Опять всё про тебя. — Сейчас — про плечо. — Да? — Да! Райан перестал рваться. Марк подошёл ближе. — Отпусти. Леон убедился, что Райан не кинется снова. Потом отпустил. Райан развернулся, прижимая руку к корпусу. Лицо серое, губы сжаты, глаза злые до блеска. — Я не прощу тебя быстро. — Не прошу. — И не делай вид, что принимаешь это. Леон усмехнулся. — Сейчас я хочу ударить тебя ещё раз. Райан фыркнул. — Вот это хотябы честно. — Но если ударю, ты снова полезешь правой. — Вероятно. — Поэтому нет. — Трус. — Практик. Марк выдохнул через нос. — Закончили? Райан не посмотрел на него. — Нет. Леон сказал: — На сегодня да. Райан усмехнулся. — Решил? — Да. — Бесишь. — Взаимно. Это сработало лучше, чем все правильные слова до этого. Райан сел на низкий бетонный бортик у стены. Сел резко, будто если сделает это медленно, признает слабость. Марк тут же присел перед ним и проверил плечо. — Идиот. — Уже слышал. — Значит, закрепим. Райан скривился. — Ты тоже будешь меня воспитывать? — Нет. Я буду фиксировать плечо, которое ты почти угробил из-за драки с другим идиотом. Леон прислонился к стене. Кровь из губы уже текла меньше. Скула пульсировала. Рёбра ныли так, будто решили подать на списание самостоятельно. Марк посмотрел на него. — Ты тоже. — Что? — В медблок. — Потом. — Сейчас. — Грейс. — Поэтому сначала умоешься. Дверь медблока открылась. Шерри стояла на пороге. Смотрела на них троих. На кровь на лице Леона. На плечо Райана. На Марка, который держал Райана за руку так, будто тот сейчас снова решит стать проблемой. — Серьёзно? — спросила она. Никто не ответил. Шерри медленно моргнула. — Я оставила вас без присмотра на семь минут. Марк сказал: — Шесть. — Спасибо, Хеил. Теперь всё выглядит профессионально, достойно закрытого военного объекта. Райан поднял руку. — Я начал. — Да ладно. Леон сказал: — Я продолжил. Шерри посмотрела на него. Потом на Райана. Потом снова на Леона. — Наконец честность, и в самом тупом месте. Райан виновато улыбнулся. — Мы старались. — Не сомневаюсь. Особенно частью мозга, отвечающей за дикарские замашки. Она подошла ближе, глянула на плечо Райана. Лицо стало жёстче. — Ты разорвал фиксацию? — Не до конца. — Какая радость. Повесим шарики. Потом посмотрела на губу Леона. — А ты? — Цел. — С такой формулировкой тебе к Нолану. Марк поднялся. — Я отведу Коллинза на повторную фиксацию. — Отведёшь. И проследишь, чтобы он не бил пациентов по пути. — Кеннеди не пациент. — С этого момента все мужчины в радиусе двадцати метров — снова пациенты с подозрением на повреждение головы. Райан опустил взгляд. Леон тоже. Шерри больше не язвила. — Она вернулась чуть живее, — сказала она тише. — Не заставляйте её снова смотреть, как вы разваливаетесь из-за неё. Райан сжал челюсть. Леон вытер кровь с губы салфеткой. — Она не услышала? — Нет. Осмотр в дальней. Леон кивнул. Шерри посмотрела на него внимательнее. — И если спросит? — Скажу правду. — Удивительно. — Без подробностей. Райан поднялся с бортика. Марк придержал его за локоть. Райан не отдёрнулся. Перед тем как войти, он посмотрел на Леона. — Я всё ещё хочу тебя ударить. Леон кивнул. — Я тоже. Шерри закрыла глаза. — Прекрасно. Значит, прогресс пока отменяется. Райан вдруг слабо усмехнулся. — Нет. Теперь хотя бы честно. Леон посмотрел на него. Ничего не сказал. Но кивнул. Коротко. Не мир. Не прощение. Просто признание: да, теперь хотя бы честно. Шерри развернулась к двери. — Внутрь. Оба. И ради всего живого, что у нас тут осталось, следующие десять минут никто никого не бьёт. Марк сухо сказал: — Запишем как временное снижение напряжение в коллективе. — Не обольщайтесь, — бросила Шерри. — Это ремиссия. В медблок они вошли почти строем. Сначала Шерри — злостью вперёд, как щитом. За ней Марк вёл Райана к соседней перевязочной, придерживая за локоть уже по-человечески, с усталостью того, кому надоело спасать взрослых мужчин от их собственных решений. Леон шёл последним. Кровь он успел смыть у технической раковины. Частично. Губа всё равно распухла, скула начала темнеть, переносица глухо ныла. Рёбра держали тишину лишь при коротком, осторожном дыхании, что сильно сужало спектр возможностей. Шерри посмотрела на него через плечо. — Ты выглядишь как доказательство того, что эволюция переоценена. — Стараюсь соответствовать. — Не надо. У тебя получается без усилий. Она распахнула дверь дальней смотровой. Грейс сидела на кушетке в его куртке поверх больничной одноразовой накидки. Рука лежала на коленях ладонью вверх: дежурная медсестра как раз снимала датчик сатурации с пальца. На столике рядом стояли вода, пластиковый стакан с глюкозой, салфетки и нетронутый крекер. Грейс подняла глаза. Сначала на Шерри. Потом на Леона. У неё было лицо человека, которого пытались держать в тепле, поить сладкой водой и не тревожить, но которому всё равно принесли в комнату двух идиотов с последствиями. — Что с губой? — спросила она. Леон остановился у двери. Шерри медленно повернула к нему голову. Взгляд был очень ясный: попробуй. — Мы поговорили, — сказал Леон. Грейс посмотрела на его скулу. Потом на дверь, за которой Марк усаживал Райана. — Содержательно? — Конструктивно. — Это я вижу. Грейс не улыбнулась. Слишком устала. Но взгляд стал живее. Больнее тоже. — Райан? — В соседней, — сказала Шерри. — Плечо проверяют. Разорвать не успел. Хотя подошел творчески. Грейс закрыла глаза. Зачем ей столько внимания. Она просто хочет перебрать архивы. — Вы подрались из-за меня. — Нет, — сказал Леон. Шерри сразу посмотрела на него. Грейс тоже. Он выдохнул. Рёбра ответили. — Не только из-за тебя. Он замолчал. Сел на стул рядом с кушеткой. Хотел взять её за руку. Но положил свою ладонь на край матраса, достаточно близко, чтобы она сама решила. Она медленно положила пальцы поверх. — Я правда не хочу выбирать между чужими ранами, — сказала она. — Не будешь. — Уже выбираю. Леон опустил взгляд. — Я поговорю с ним. — Вы уже поговорили. — Нормально. — Ты умеешь? Грейс закрыла глаза. — Тогда пусть Марк стоит рядом. — Разумно. Шерри не выдержала. — Я сейчас расплачусь от зрелости момента. Грейс выдохнула носом. До смеха не дошло, но Шерри заметила движение и на секунду стала мягче. Это был невообразимый фарс. Хорошо, что главный адепт дисциплины уже тоже успел подраться и не морализаторствовал. В соседней комнате Райан что-то сказал Марку. Марк ответил коротко. Потом раздался голос Нолана — сдержанный, служебный, слишком спокойный для человека, который зачем-то оказался в медблоке во время ремонта чужого плеча. Шерри повернула голову к двери. — Кросс там зачем? Леон сказал: — Вероятно, оформляет временное снижение настроения. — Это не его специализация. — Сегодня у всех расширенные обязанности. Шерри посмотрела на него. — Ты сейчас шутишь с разбитой губой? — Пытаюсь. — Слабо. — Замечание принято. Грейс сжала его пальцы. В соседней перевязочной Райан сидел на кушетке и смотрел в стену. Медсестра уже ушла за новой фиксацией. Марк задержался у двери, получил сообщение, посмотрел на Райана тем самым взглядом, после которого взрослые люди почему-то вспоминали, что у них есть начальство, совесть и суставы. — Две минуты, — сказал Хеил. — Я не убегу. — После сегодняшнего я не считаю это очевидным. Марк вышел. Нолан остался у шкафа с расходниками. Райан повернул голову. — Ты теперь санитар? Нолан достал из контейнера новый бинт, упаковку тейпа и положил на столик. Двигался аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который просто помогал с расходниками. Райан выдохнул. — Расслабься, Кросс. Я тебя бить не буду. — Благодарю. — Пока. Нолан посмотрел на него. Райан, несмотря на боль, ухмыльнулся краем рта. — У тебя странное чувство юмора. — У нас странная неделя. Нолан чуть склонил голову, признавая. В соседней комнате глухо звучал голос Шерри. Не разобрать слов. Только интонация: сухая, жёсткая, уже на пределе усталости. Райан помолчал. Потом посмотрел на дверь. — Она могла бы быть со мной, — сказал он тихо. Нолан выдержал паузу. Обычно он умел отвечать быстро. С нужной интонацией, с правильной степенью участия, с той аккуратной вежливостью, которая позволяла не пачкаться в чужой боли. Сейчас ничего из этого не подходило. — Возможно, — сказал он наконец. — В другой точке. Райан повернул голову. — Что? — Если бы ты встретил её раньше. Не здесь. Не после Гидеона, не после документа с правом на ее тело, не после Эмили за стеклом и не после того, как она сама отдала себя программе, чтобы удержать остальных. Райан молчал. Нолан смотрел на фиксатор у него на плече. Так было проще. — Если бы она была просто аналитиком. Даже не просто. Сильной, умной, сложной женщиной с травмами, но ещё не превращённой системой в собственный материал. Тогда, возможно, у вас был бы шанс. Райан усмехнулся. — Утешил. Ты говоришь слишком психологично. — Я не умею утешать. Только анализировать. — Заметно. Нолан принял это без возражения. — Но вы встретили её уже там, где нормальная близость стала для неё почти пугающей. Где близость не спасает, если рядом с ним всё равно нужно возвращаться в лабораторию, к заборам, к допускам, к ребёнку, которого могут забрать одним распоряжением. Райан отвёл взгляд. — А Кеннеди, значит, подходит идеально? — Нет. Нолан поднял на него глаза. — Именно поэтому подходит. Райан посмотрел резко. — Осторожнее. — Леон был слишком сломан. Грейс — слишком цельная в привязанностях. Сначала. Это и удерживало их на расстоянии. Он не мог принять её без попытки уйти. Она не могла позволить себе надломиться рядом с ним, потому что тогда рухнула бы вся конструкция. Пауза. Из соседней смотровой донёсся голос Шерри. Нолан продолжил тише: — Потом система сделала с ней то, что умеет. Вынула из неё слишком много. Кровь, сон, право на собственное тело, иллюзию, что можно просто быть любимой и не платить за это доступом к себе. Она сломалась достаточно, чтобы больше не держать всё. Райан сжал челюсть. — И это должно быть хорошо? — Нет. Нолан посмотрел прямо. — Это чудовищно. Райан молчал. — Но в этой точке она смогла быть рядом с Кеннеди. Он понимает язык разрушения слишком хорошо. И, как ни странно, рядом с ней начал лечиться ровно настолько, чтобы принять близость, а не только спасать и исчезать. Райан опустил взгляд на свои руки. — Она его починила. — Частично. — А он её сломал. Нолан помолчал. — Не он один. Райан горько усмехнулся. — Спасибо за справедливость. — Это не справедливость. Просто масштаб ущерба. Тишина повисла между ними тяжёлая, без удобного вывода. Райан сказал уже ниже: — Значит, я проиграл не ему. Нолан посмотрел на него. — Думаю, нет. — А кому? Нолан медленно выдохнул. — Тому, что с ней сделали до вас. И тому, что она всё равно выбрала после. Райан закрыл глаза. Лицо у него дрогнуло, но он удержал. — Она выбрала его. — Да. — Даже после всего. — Да. Райан открыл глаза. — Ненавижу, когда ты говоришь прямо. — Я тоже. — Себя? — В основном. Райан неожиданно фыркнул. Коротко, больно, почти без смеха. — Ладно, Кросс. Сегодня ты звучишь как обычный человек. — Это комплимент? — Для этой базы — почти признание в любви. Нолан посмотрел на него. — Тогда тебе придётся подраться ещё и с Марком. Райан моргнул. Потом фыркнул — коротко, больно, уже почти по-настоящему. — Страшный ты человек, Кросс. — Я предпочитаю “полезный”. — Нет. Страшный. Чему вас только учили в допросных? Нолан не улыбнулся сразу. Мог бы. У него хватило бы лица, голоса и правильной паузы, чтобы превратить это в лёгкую шутку. Обычно именно так он и работал: принимал чужую злость, смотрел, где у неё крепление, и возвращал человеку уже не злость, а почти добровольное согласие. Райан вдруг понял это физически. Не умом. Кожей. Кросс сидел рядом слишком прямо, слишком собранно, с этим своим лицом человека, который может разложить чужой срыв на части и всё-таки выбирает не трогать самую больную. И сейчас весь этот талант зачем-то применялся в перевязочной, рядом с почти сорванным плечом, разбитой губой Кеннеди и женщиной за стеной, которую они все по очереди не смогли уберечь. Шапито, мать его. Только клоуны здесь были хорошо обученными убийцами с травмами привязанности. — Многому, — сказал Нолан наконец. Райан посмотрел на него внимательнее. — И молчать тоже? — Особенно. Райан посмотрел на него. — Нет. Ты умеешь считать последствия. Это другое. Нолан не стал спорить. Смотрел прямо. Без улыбки. Без допросной мягкости. Почти уважительно. — В личном ты злишься так, будто вся твоя блестящая карьера, статус лучшего и боевой опыт остаются за дверью. Любишь так же: слишком прямо, слишком громко, почти без расчёта. Говоришь лишнее. Бьёшь раньше, чем успеваешь подумать. Останавливаешься позже, чем надо. Это нерационально. Райан прищурился. — Сейчас будет оскорбление? — Нет. Нолан помолчал. — Я думаю, это редкость. Райан не сразу нашёлся. — Искренность? — Да. — На этой базе? — В моей работе. Райан смотрел на него уже без насмешки. — Спасибо? — Не уверен. — Я тоже. Нолан поднял глаза. — Но я уважаю это. Райан молчал. Потом откинул голову к стене и поморщился, когда плечо снова отозвалось болью. — Чёрт, Кросс. Ты и комплименты выдаёшь так, будто сейчас изымешь признание. — Профессиональная деформация. — Страшный ты человек. — Уже говорили. Из коридора Шерри кому-то резко сказала не трогать чужой планшет грязными перчатками. Нолан снова посмотрел на дверь. Яркая. Сильная. Неудобная. Такая, рядом с которой его привычные инструменты становились не силой, а поводом для стыда. — Иди потом, — сказал Райан. — Куда? — К ней. Спроси, нужен ли ей чай. Нолан посмотрел на него. — Это совет? — Да. — После всего, что ты сегодня сделал? — Именно. У меня теперь авторитет человека, который накосячил сразу в нескольких жанрах. Нолан помолчал. Потом кивнул. — Учту. Дверь открылась. Марк вернулся с фиксатором и остановился на пороге, оценивая их лица. — Вы разговаривали? Райан сказал: — Нет. Нолан одновременно ответил: — Да. Марк посмотрел на обоих. — Плохо синхронизированы. Райан усмехнулся. — Нужно наработать практику. Марк подошёл к нему, взял фиксатор. — Кросс, держи плечо. Нолан шагнул ближе. Райан посмотрел на него. — Только без нежности. — Не планировал. Марк сухо сказал: — Оба замолчали. Но когда Нолан поддержал плечо Райана, сделал это осторожно. Как с рукой человека, который только что сказал ему что-то важное и даже не сделал из этого одолжения. Райан скривился, когда Марк затянул фиксатор. — Чёрт. — Терпи, — сказал Марк. — Я и так терплю федеральную психологию в перевязочной. — Это не психология, — сказал Нолан. Райан посмотрел на него. Нолан убрал руку с его плеча. — Сидит. Не упал от болевого шока. Это максимум положительной динамики на ближайшие десять минут. Райан усмехнулся. И на несколько минут в блоке стало странно тихо: тревожно, хрупко, с голыми нервами вместо покоя и безопасности, с ясным пониманием, что до «всё хорошо» ещё далеко. Просто все оставались на местах. Дышали. Молчали. Давали боли быть видимой чуть дольше обычного, вместо того чтобы прятать её быстрее остальных. Для этого дня и этого места это уже было почти роскошью.