Хрупкое после

К полудню Леон понял, что за время его отсутствия у Грейс появился распорядок, который знали все. Не из сентиментальности. И не только потому, что Шерри, Райан, Марк и даже Кросс успели привязаться к ней сильнее, чем было безопасно для взрослых людей на режимном объекте. Грейс нужно было держать в рабочем состоянии. Так это называлось наверху. Она оставалась главным мозговым узлом всей операции: человек, который держал в голове не один архивный слой, а всю грязную цепочку целиком. Расследование Алисы Эшкрофт. Старые семейные материалы. Первые следы ELPIS. Южную точку как фильтр, а не финальный объект. Маркировки, которые менялись от десятилетия к десятилетию. Связки между Эмили, линией Эшкрофт, которую изучала особенно пристрастно. Восстановительным профилем и тем, что Спенсер оставил после себя не как исповедь, а как последнее распоряжение человека, привыкшего умирать с планом. Ни один аналитик с допуском не мог заменить Грейс. Они пытались. Ни Нолан с его светлой головой и неприятно точной памятью. Ни Марк с умением выстроить хаос в рабочую линию. Ни Шерри, которая понимала медицинскую часть лучше всех, но не знала семейные слои так, как их знала Грейс — изнутри, с кровью, с наследством, с тем отвратительным чутьём к формулировкам, которое появляется, когда система годами пишет тебя разными именами. Видимо личные счеты оказались хорошим топливом. А может надежда выкупить собственное тело. Поэтому вокруг неё выстроили режим. Снаружи это выглядело как забота. Внутри — как попытка не дать единственному живому ключу сломаться раньше, чем замок будет найден. Шерри знала, сколько часов Грейс выдерживала без тошноты после еды. Райан знал, когда у неё начинали холодеть пальцы, и без слов ставил рядом тёплый чай. Марк знал, какие совещания нельзя ставить раньше десяти, потому что после ночи с провалом давления Грейс не могла сфокусироваться достаточно. Нолан знал, какие документы уходили к ней только после Шерри, и уже не спорил, когда Биркин резала половину допусков. Нолан, чёртов психопат, с покалеченной эмпатией. Становился человеком становился быстрее него. Леон стоял у стены в аналитическом блоке и смотрел, как Кросс молча переносит один из запросов на вечер, не поднимая глаз от планшета. — После шестнадцати, — сказала Шерри. — Уже стоит, — ответил Нолан. — Без расширенного доступа. — Урезанный просмотр. Локальная копия. Без права выгрузки. Шерри коротко кивнула. Даже не укусила. Леон отсутствовал достаточно долго, чтобы её боль стала общей логистикой. Очень достойно, Кеннеди. Успел стать внешним фактором риска. Работа при этом не останавливалась. Наоборот. Чем хуже становились показатели Грейс, тем быстрее двигался аналитический блок. Не из жестокости. Из страха. Крот всё ещё был внутри. Где и зачем именно — никто не знал. Итан Роу оставался слишком удобной фигурой: логистика, пломбы, маршруты, окна вывоза, тихое лицо человека, которого можно не запомнить. На него смотрели осторожнее, чем раньше. Проверяли запросы. Сравнивали время входов. Разводили ложные окна так, чтобы не спугнуть того, кто мог стоять за ним. Но Марк не давал замкнуть всё на Роу. Надо было выйти на заказчика или остальную сеть. Грейс сидела за своим урезанным доступом с терминалом, закутавшись в худи Райана. Перед ней стояла вода, солевой раствор и тарелка с тем самым яблоком, которое Райан уже резал почти с религиозным упорством. Леон стоял у стены. Не вмешивался. Смотрел. Внутри все понимали одно: надо спешить. Только никто пока не знал, куда именно. Цель утечки оставалась размытой. Образцы? Архивы ELPIS? Маршрут к основному блоку? Данные по Эмили? Или сама связка: Грейс как исходная матрица и Эмили как подтверждение обратимости. Леон попытался дождаться конца рабочего блока. Продержался несколько минут. Под рёбрами ныло так глухо и упорно, что к вечеру это уже стало бы не выдержкой, а очередным способом спрятаться. Грейс сидела в четырёх метрах от него, в чужом худи, с тонкими пальцами у клавиатуры, и он скучал даже сейчас: пока видел её, пока слышал её голос, пока она дышала в той же комнате. Этого оказалось мало. Он оттолкнулся от стены. Шерри подняла на него глаза, но ничего не сказала. Леон подошёл к центральному столу. Не близко. Так, чтобы не нависнуть и не заставить её поднимать защиту раньше времени. — Грейс. Она остановила пальцы над клавиатурой. — Можно поговорить с тобой? Пауза. Райан повернул голову. Марк тоже. Нолан сделал вид, что смотрит в планшет, но строка под его пальцем не двигалась. Грейс медленно посмотрела на Леона. — Сейчас? — Да. Если ты можешь. Она молчала несколько секунд. Потом закрыла открытый слой карты, взяла со стола папку, хотя та ей была не нужна, и поднялась. — Хорошо. Леон кивнул и отошёл первым, оставляя ей пространство выбрать расстояние самой. За стеклом переговорной она остановилась спиной к двери. Он вошёл следом и прикрыл дверь. В переговорной за стеклом Грейс стояла спиной к двери. И пока ещё молчала. Леон остановился у двери. — Я не буду подходить, если ты не хочешь. Грейс коротко усмехнулась. Без веселья. Лицо спокойное до пустоты. От этого становилось труднее дышать. — Ты правда думаешь, что можно выбрать момент, когда хуже уже достаточно, и дальше аккуратно? Леон не ответил сразу. — Нет, — сказал он. Грейс смотрела на него долго. — Тогда зачем ты здесь? — Потому что хочу быть здесь. — Теперь? — Да. Она моргнула. Кажется, ожидала защиты, огрызка, хоть какого-то привычного движения назад. Он не дал. — Не соглашайся со мной так, будто я допрашиваю тебя. — Ты не допрашиваешь. — А что я делаю? Леон посмотрел на её руки, вцепившиеся в папку. Грейс, кажется, даже не замечала, что всё ещё держит её — просто машинально прихватила со стола по дороге, как люди хватаются за привычную вещь, когда внутри слишком много того, что нельзя удержать руками. — Я плохо это делаю, — сказал он. — Что именно? — Остаюсь. Грейс отвела взгляд. На экране за её спиной висела тёмная заставка с логотипом внутренней системы. Под ней мигала строка ожидания ввода.Комната держалась на холодном свете экранов, остывшем кофе и тишине людей, у которых уже не осталось сил говорить лишнее. — Да, — сказала она. — Плохо. Он принял. Сделал шаг ближе. Не много. Полметра. Оставил ей пространство. — Я не скажу тебе сейчас, что всё исправлю. — Какая сдержанность. — Не исправлю. Её рот дрогнул. Не улыбка. Слабое движение боли. — Тогда что ты можешь? Леон выдохнул. Очень тихо. — Не уйти. Грейс закрыла глаза. На секунду. Потом открыла. — Ты уже уходил. — Да. — После того как сам пришёл. — Да. — После того как сделал вид, что между нами что-то можно выдержать. Даже не ушёл нормально. Не сказал, что хочет расстаться, не дал мне злиться на слова. Просто уехал по делам и не вернулся — как будто молчание должно было сделать всё аккуратнее. Он сжал челюсть. — Нет. Она смотрела прямо. — Тогда что это было? Леон подошёл ещё на шаг. Теперь между ними оставался стол сбоку, упавший свет экрана и слишком много воздуха, который нельзя было назвать пустотой, потому что в нём уже стояло всё: её ночи у Шерри, Райан, тошнота, чужие руки, его отсутствие. — Я испугался, — сказал он. Грейс устало усмехнулась. — Себя? — Тебя рядом. — Как удобно. Он выдержал. Её злость не била по нему так, как он заслуживал. Она была слабее, чем должна была быть. Тело экономило даже ярость. И это ломало сильнее. — Я видел, как тебе больно от моих травм физических и еще хуже от моральных — сказал Леон. — И решил, что если отойду, будет меньше. — Решил. — Да. — Один. — Да. — Как всегда. Он опустил глаза. — Да. Грейс резко отвернулась. — Господи, перестань. — Что? — Быть таким правильным в собственной вине. Это невыносимо. Ты что, три недели посещал психолога? Он промолчал. Потом обошёл край стола. Она не отступила. Только напряглась. Леон остановился совсем близко. Не касаясь. Так, чтобы она чувствовала его тепло, если захочет. Так, чтобы могла оттолкнуть. — Грейс. — Не говори моё имя этим голосом. Он кивнул один раз. Потом тихо: — Разреши мне остаться. Она посмотрела на него. Впервые за всё утро не как на проблему, не как на боль, не как на человека, который вернулся слишком поздно. Как на Леона. И это было хуже любого удара. — Ты спрашиваешь сейчас? — Да. — После всего? — Да. — Поздно. — Знаю. Она зажмурилась. Пальцы отпустили папку. Та упала на стол, не на пол, листы внутри съехали к краю. Леон даже не посмотрел. — Я не знаю, что с тобой делать, — сказала она. — Не надо сейчас знать. Слышишь. Не надо ничего решать. — Ты всё время так говоришь. — Нет. Она вдруг качнулась. Не сильно, но достаточно. Леон протянул руку и замер на полпути. Грейс увидела. И в этой остановленной руке что-то сорвалось. — Не стой так. — Тогда я буду рядом, пока ты не решишь. — Ты не умеешь. — Научусь. — На ком? На мне? Эта фраза попала точно. Он не спрятался. — Если позволишь. Грейс выдохнула. Плечи опустились. Совсем чуть-чуть. Как будто внутри наконец отпустил один зажатый ремень. Леон сделал последний шаг и очень медленно притянул её к себе. Ладонь легла ей на спину, вторая — осторожно на затылок. Грейс сначала застыла. Потом, почти против своей воли, уткнулась лицом ему в грудь. Он закрыл глаза. Не прижал сильнее сразу. Она стояла в его руках напряжённая, тонкая от истощения, с холодными пальцами у его рубашки. И всё равно она была здесь: живая, тёплая, настоящая под его руками. Она не отстранилась. Несколько секунд почти получилось. Тише. Чище. — Позволь остаться. — Просишь? — тихо переспросила она. — Да. — Ты? Она подняла лицо, смотрела на него несколько секунд. Потом рассмеялась. Не громко. Плохо. Так смеются, когда внутри уже нет места для нормальной реакции. — Конечно, — сказала она. — Теперь ты просишь. Он молчал. — После того как пришёл, когда хотел. Ушёл, когда испугался. Оттолкнул меня так, будто я сама виновата, что подошла слишком близко. А теперь ты просишь. Она отошла. — Я сделал тебе больно, — сказал он. — Браво. Грейс подняла ладонь и коротко хлопнула в ладоши, почти аплодисмент. Её глаза стали темнее. — Где ты был? Тихо. Почти спокойно. И от этого вопрос ударил сильнее, чем крик. Леон смотрел на неё. — Я хотел быть здесь. — Нет. Она качнула головой. — Не здесь. — Где ты был, когда было больно? Он чуть изменился в лице. — Грейс… — Не надо. Она подняла руку, останавливая его. Пальцы дрожали. Теперь уже заметно. — Где ты был, когда я ещё могла не становиться этим? Она ткнула себя в грудь. Сильно. Но жест был такой резкий, что он невольно дёрнулся. — Не объектом. Не подписью. Не телом с допуском. Не женщиной, которая идёт к другому мужчине, потому что тот, кого она ждала, решил, что его холодность — это забота. Леон шагнул ещё ближе. — Я не— — Что? — перебила она. — Не хотел? Не знал? Не мог иначе? Она усмехнулась. Теперь уже зло. — Поздравляю. Никто из нас не мог иначе. Просто клуб простых решений. Он остановился в двух шагах. Дальше было нельзя. — Я пришёл не оправдываться. — А зачем? Он сглотнул. Слова давались плохо. Не потому что их не было, а потому что любые слова рядом с тем, что он сделал, выглядели дешёвыми. — Потому что больше не хочу уходить. Грейс моргнула. Широко. Один раз. — Не хочешь? Она сделала шаг к нему сама. — Теперь ты не хочешь? — Да. — А я должна что? Голос сорвался. Ещё не в крик. — Обрадоваться? Поблагодарить? Сказать, что всё в порядке, потому что Леон Кеннеди наконец принёс себя целиком, когда всё уже разбито? Он молчал. — Ты хоть понимаешь, что наделал? — Да. — Нет. Она почти ударила его словом. — Нет, не понимаешь. Ты всё ещё стоишь так, будто это можно выдержать правильно. И ударила его ладонью в грудь. Не сильно. Слишком слабо для того, сколько в ней было ярости. Он даже не пошатнулся. Это разозлило её ещё сильнее. Она ударила снова. — Где ты был? Ещё раз. — Где ты был, когда я сидела с этим всем одна? Ещё. — Где ты был, когда мне нужно было не твоё благородство, а ты? Он поймал её запястья только тогда, когда понял, что она ударит уже не его, а себя об него. — Грейс. — Не трогай. Он отпустил сразу. Она отступила на полшага, дыша рвано. — Нет, стой. Конечно. Трогай. Когда тебе удобно. Когда ты решил. Когда уже можно. Леон закрыл глаза на секунду. Чтобы спрятаться. Чтобы не ответить неправильно. Она увидела. — Смотри на меня. Он открыл глаза. Грейс стояла перед ним, бледная, дрожащая, с мокрыми глазами и лицом человека, которому уже всё равно, насколько некрасиво она выглядит. — Смотри, — повторила она. — Ты же любишь смотреть со стороны. Эта фраза вошла под ребро. Точно. Без милосердия. — Я не отказывался от тебя. — Отказался. Она почти плюнула это слово. — Отказывался, Леон. Всё это время. Приходил ближе. Отходил. Делал вид, что думаешь обо мне. А я всё ждала, когда ты наконец перестанешь решать за меня, сколько тебя мне можно. Голос сорвался. — А потом я сделала то же самое с ним. Леон понял не сразу. Не потому, что не смог, — потому что не хотел. Грейс увидела это и улыбнулась страшно, почти без лица. — Да. Он застыл. — Грейс… — Не смей. Она ткнула пальцем в пространство между ними. — Не смей сейчас произносить моё имя так, будто у тебя есть право быть потрясённым. Он молчал. В горле стало сухо. Райан. Конечно. Он видел следы уже раньше. Кусками. Вырезами. Краем воротника. Неловким движением её руки, когда ткань задевала кожу у шеи. Но теперь смысл поднялся целиком. Чёрный. Горький. Заслуженный. — Я пришла к нему, — сказала Грейс. — Потому что ты научил меня, как это делается. Берёшь тепло. Берёшь сердце. Берёшь тело, если дают. А потом отступаешь и называешь это осторожностью. Леон побледнел. Тишина стала такой плотной, что в ней слышалась вентиляция. Грейс стояла совсем близко. Он мог бы протянуть руку и удержать её. — Он был добр ко мне, — сказала она тише. И это было уже хуже крика. — Даже когда злился. Даже когда понимал. Даже когда я сама… Она запнулась, зубы сжались. — Даже когда я сама толкала его дальше. Заставляла брать всё, что могла дать, потому что внутри уже почти ничего не осталось. Леон отвёл взгляд. Не выдержал её глаз. — И он всё равно остановился, — сказала она. — Сам. Понимаешь? Не отказал мне сразу. Не оттолкнул. Но в какой-то момент понял, что я делаю, — и остановился первым. Даже в этом оказался лучше нас с тобой. Она всхлипнула коротко, зло. — А я поняла слишком поздно. Очень взросло. Леон шагнул к ней. — Грейс, пожалуйста. И вот этого она уже не выдержала. Она раскрыла глаза шире, будто удар пришёл оттуда, откуда она не ждала. — Нет, — прошептала она. — Нет. Леон остановился. — Я не уйду. Её лицо дрогнуло. — Не говори так. — Я не уйду. — Заткнись. — Я останусь, если ты позволишь. И вот тут её сорвало второй раз. Уже не злостью. Ужасом. Она смотрела на него так, будто только сейчас поняла: внутри больше нет прежней стены. Ни хвалёного рассудка, ни контроля, ни взрослой женщины, которая всё выдержит красиво. Пусто. И его просьба попала прямо туда. Грейс схватилась за край свитера. — Ты хочешь видеть последствия? Леон понял слишком поздно. — Не надо. — Нет. Надо. Она стянула худи через голову резким движением, почти сорвала. Ткань упала на пол рядом с папкой. Волосы распустились. Она осталась в коротком топе и джинсах. Под холодным светом переговорки следы стали видны сразу. На шее. У ключицы. Ниже, там, где край топа не закрывал кожу. На боку. На талии. Синяки разной глубины, тёмные отпечатки пальцев, следы укусов у основания шеи, тонкие следы пластырей и игл на руках. Тонкие запястья, раздражённая кожа от датчиков, тени старых проколов. Чужая страсть, медицинский протокол, её собственная ярость — всё на одной коже. Леон отвёл взгляд. Внутри всё встало на колени. — Смотри, — сказала она. Голос уже дрожал так, что каждое слово резало. — Смотри. Ты же так хорошо умеешь. Со стороны. Молча. Правильно. Он повернулся, смотрел. На её плечи. На следы. На то, что другой мужчина прикасался к ней там, где сам он боялся задержать ладонь дольше, а потом всё равно держал в памяти каждый изгиб. На то, что она заставила Райана оставить эти следы. На то, что Райан, влюбленный, измученный, не отказал ей даже в такой покалеченной близости. — Всё как ты научил, Леон, — сказала она. Он вздрогнул. Почти незаметно. Она заметила. — Больно? — спросила она. — Хорошо. Пусть будет больно. Слёзы шли уже открыто. Она не вытирала. — Пусть тебе будет хоть немного так же. Пусть ты видишь, что бывает после твоей заботы. После твоего “так лучше”. После твоего “я не должен”. После твоей красивой старой травмы, на алтарь которой я принесла всё, что у меня оставалось. Она приложила ладонь к груди. Грубо, с нажимом. — Вот это. Потом ниже, по животу. — Вот это. По ребру. — И его тоже. Потому что он не заслужил. Он не заслужил быть местом, куда я пришла истекать тобой. Леон шагнул к ней. Она попыталась оттолкнуть его, но силы уже уходили. Толкнула в грудь, в плечо, снова в грудь. Он дал ей. Только стоял и принимал. — Ты сделал меня такой, — выдохнула она. — Нет. Это слово вышло у него глухо. Она подняла на него глаза. — Что? — Нет, — повторил он. — Я сделал тебе больно. Я вытолкнул тебя. Я струсил. Я назвал это осторожностью. Я заслужил всё, что ты сейчас говоришь. Он сглотнул. — Но не называй себя тем, что сделали из боли. Она замерла. Слишком резко. Он продолжил, пока мог. — Ты не грязная. Не сломанная вещь. Не чья-то ошибка. Она смотрела на него с таким выражением, будто он сказал что-то невозможное. — Ты не имеешь права, — прошептала она. — Знаю. — Не имеешь права сейчас быть добрым. — Знаю. — Не имеешь права просить остаться. Он сделал последний шаг. Медленно. — Знаю. Она ударила его снова. Совсем слабо. — Тогда зачем? Он поймал её уже не за запястья. За плечи. Аккуратно. Как держат человека, который стоит на краю не крыши, самого себя. — Потому что ты мне нужна. Она резко вдохнула. Будто он сказал это слишком поздно и слишком прямо, и теперь смысл уже нельзя было выкинуть. — Нет. Уходи. Дай тебя ненавидеть. — Грейс. — Не надо, Леон. — Я не прошу тебя прощать. Она начала трястись. — Тогда что? Он почти не узнал собственный голос. — Разреши мне остаться. Вот теперь она действительно сломалась. Она согнулась вперёд, будто её ударили в живот, и он подхватил её сразу. Прижал к себе. Она попыталась вывернуться, толкнула его, вцепилась в рубашку, потом в плечо, потом снова толкнула — уже без направления, без цели, только чтобы боль нашла выход. — Ненавижу тебя, — хрипло сказала она. — Знаю. — Ненавижу. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Тогда скажи ещё. Она всхлипнула. Ударила его кулаком в грудь. — Ты мне был нужен. — Знаю. — Не знаешь! Он закрыл глаза, прижимая её крепче. — Да. Это слово прошло через неё новой волной. Она обмякла на секунду, потом снова попыталась оттолкнуть его. — Не соглашайся. — Не могу. — Защищайся. — Не буду. — Скажи, что я сама виновата. Что я слабая. Что тебе противно. Его лицо исказилось. — Нет. — Скажи! — Нет. Она зарыдала уже без слов. Громко. Рвано. Леон прижал её к себе, одной рукой обхватив спину, другой — затылок, закрывая от света, от стекла, от всего этого стерильного помещения. — Я здесь, — сказал он тихо. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она вцепилась в него так, будто хотела одновременно удержаться и разорвать. — Не говори. — Хорошо. — Не уходи. — Не уйду. Она кивнула. Не сразу. Еле заметно. Почти как судорога. Он почувствовал это подбородком у её виска. И только тогда позволил себе выдохнуть. Шерри ждала в коридоре ровно столько, сколько смогла выдержать. Сначала она стояла у стены, сложив руки на груди, и слушала не слова — их почти не было слышно, — а ритм за дверью. Голос Леона, низкий, сорванный на краях. Грейс почти не отвечала. Потом что-то ударилось о стол или о стену. Не сильно, но достаточно, чтобы у Шерри поднялась голова. Она не вошла сразу. Дала им ещё минуту. Потому что им нужна была эта минута. Потому что Леон наконец приехал не с оружием, не с приказом, не с привычной своей проклятой способностью решать всё, кроме живого человека перед собой. Потом из-за двери донёсся звук, после которого Шерри уже перестала быть тактичной. Не крик. Хуже. Глухой, оборванный выдох, будто у Грейс внутри закончился воздух, но тело всё ещё пыталось продолжать разговор. Еще пару минут. Шерри открыла дверь без стука. В переговорке было тихо. Стол стоял чуть сдвинутым. На полу валялась папка, раскрытая поперёк, с листами, съехавшими под край стола. Леон стоял перед Грейс, бледный, с лицом человека, который наконец увидел не рану, а то, что сам её держал открытой слишком долго. Грейс уже почти не стояла. Ноги подломились внезапно, без предупреждения. Леон успел подхватить её под локоть, потом крепче, за талию. Она повисла на нём тяжело, горячо, истощённо. Топ задрался на боку, кожа была ледяная под его пальцами. — Грейс, — сказал он. В голосе не было команды. Это тоже было плохо. Команду она, может быть, ещё смогла бы выполнить. Шерри шагнула ближе. — Отпусти на секунду. Леон посмотрел на неё так, будто не понял языка. — Кеннеди. Он моргнул. Вернулся. Медленно помог Грейс выпрямиться, но руки не убрал совсем, только ослабил хватку. Грейс не смотрела ни на кого. Глаза были открыты, сухие, пустые до странной прозрачности. Организм просто дошёл до края: без истерики, без обморока, с пустыми открытыми глазами и последними силами, которых хватало только на дыхание. Леон снял куртку. Не отпуская её до конца, поставил, накинул ей на плечи, запахнул спереди. Пальцы на секунду задержались у воротника, нелепо аккуратные для человека, который только что сам едва держался. Она не помогла. Просто стояла. Пустая. С глазами, которые смотрели куда-то сквозь него. Шерри взяла её под локоть. — Пойдём. Грейс не ответила. Леон сделал движение следом, но Шерри остановила его взглядом. Не оттолкнула. Не наказала. Просто поставила между ним и Грейс ту тонкую медицинскую границу, за которой человек сначала должен дойти до кровати, а уже потом снова выдерживать чужую любовь. — За нами, — сказала она тише. — Не рядом. Он принял это сразу. И от этого Шерри стало ещё злее. На весь этот дурной порядок вещей, в котором Леон Кеннеди учился быть рядом только после того, как почти всё уже сгорело. Шерри вышла первой. Потом Грейс. Шерри вела её сама, держа под локоть — не крепко, но так, что всем сразу стало ясно: это не жест поддержки для приличия. Без неё Грейс могла остановиться посреди прохода и просто не вспомнить, зачем нужно идти дальше. Леон шёл следом. На шаг позади. С курткой на её плечах, с худи под рукой и лицом человека, который наконец понял: осторожность тоже умеет калечить. Он пустил её туда, куда не пускал почти никого, и именно оттуда ударил сильнее всех. В аналитическом блоке никто не сделал вид, что ничего не произошло. Марк стоял у центрального стола и разговаривал по закрытому каналу, но оборвал фразу на середине. Нолан поднял голову от терминала. Райан был у шкафа с папками. Он увидел Грейс. Сначала куртку Леона. Потом руку Шерри на её локте. Потом лицо. И всё в нём изменилось. Тихо, без театра. Тепло, которое он обычно приносил с собой в комнату, ушло сразу; осталось что-то тяжёлое, тёмное и очень живое. — Грейс? — сказал он. Она подняла глаза не сразу. Потом посмотрела на него. Узнала. И всё равно не вернулась. Глаза были пустые, разбитые, мокрые от слёз. Не холодные. Холодное ещё держит форму. А здесь форма уже закончилась. Пустота. Райан сделал шаг. — Что случилось? Грейс не ответила. Она как будто не нашла внутри места, откуда можно было бы достать слово. Райан посмотрел на Леона. На свитер в его руке. Вот теперь в нём сорвалось. — Что ты сделал? Леон не двинулся. Не ответил. Райан шагнул к нему резко, плечо, которое ещё недавно фиксировали, дёрнулось под футболкой. Боль его не остановила. Только лицо на секунду побелело. Марк оказался рядом раньше, чем кто-либо успел сказать его имя. Просто встал между ними и положил руку Райану на грудь. — Нет. Райан даже не посмотрел на него. — Убери руку. — Нет. — Марк. — Не здесь. Голос Хеила был низкий, спокойный, без приказной громкости. От этого звучал тяжелее. Райан дышал часто. Смотрел через плечо Марка на Леона. — Ты видел её лицо? — Видел, — сказал Марк. — Тогда отойди. — Именно поэтому не отойду. Шерри резко сказала: — Коллинз. Райан наконец посмотрел на неё. — Не сейчас, — сказала Шерри. Райан сглотнул. — Она… — Я вижу. — Он… — Я знаю. Этого “знаю” оказалось достаточно, чтобы Райан замер. Просто понял: в комнате нет ни одного человека, которому нужно объяснять, насколько всё плохо. Леон стоял за спиной Грейс. Ни шагу вперёд. Ни попытки перехватить разговор. Слишком бледный. Слишком тихий. Слишком взрослый, чтобы защищаться, и слишком виноватый, чтобы это помогло. — Я увожу её на несколько часов, — сказал он. Райан коротко усмехнулся. Без веселья. — Конечно. Марк чуть сильнее удержал его ладонью. — Райан. — Что? — голос Райана стал ниже. — Он умеет увозить. Отличный навык. Леон принял. Даже не моргнул. — Да, — сказал он. Райан дёрнулся вперёд на полшага. Марк удержал. — Хватит. — Не ему решать. — Сейчас решаю я, — сказал Марк. — Потому что если ты ударишь его здесь, Грейс увидит ещё одну драку из-за себя. И ты это знаешь. Вот это попало. Райан застыл. Медленно перевёл взгляд на Грейс. Она стояла рядом с Шерри, в чужой куртке, с глазами, которые не цеплялись ни за кого надолго. Словно всё происходило за стеклом, а она не могла решить, стоит ли стучать изнутри. Райан сжал челюсть. Потом отступил. На один шаг. Марк руку не убрал сразу. Только когда понял, что тот действительно удержался. Райан сделал вдох. — Я здесь буду. Грейс посмотрела на него чуть дольше. Взгляд всё ещё был пустой, но пальцы на рукаве Шерри сжались. Шерри заметила. — Она знает, — сказала она тихо. Райан кивнул. Не Леону. Ей. Потом всё-таки посмотрел на Кеннеди. — Довези нормально. — Довезу. — Если станет хуже… — Позвоню Шерри. — Не ей одной. Леон выдержал его взгляд. — Хорошо. Райан хотел сказать ещё что-то. Не сказал. Марк стоял рядом, всё ещё готовый снова встать между ними. Нолан конечно же все понял и уже был готов. Поднялся с места, подошёл к Шерри с планшетом. Очень аккуратно. Как к месту, где любое лишнее движение могло стать спичкой. — Формулировка готова, — сказал он. Шерри взяла планшет одной рукой, второй всё ещё держа Грейс. — Давайте. Она пробежала глазами. — “Психофизиологическая разгрузка в контролируемых внешних условиях под личную ответственность агента Кеннеди”. — Мерзко, но законно, — сказал Нолан. Шерри посмотрела на него. Обычно укусила бы. Сейчас только кивнула. — Подпись Мейсона? — Уведомление отправлено. Ответа ещё нет. — То есть мы успеем до того, как он начнёт орать. — Я рассчитывал на это. — Вы становитесь отвратительно полезным, Кросс. — Стараюсь не мешать. Она задержала на нём взгляд. Мягче, чем собиралась. — Получается. Нолан не ответил сразу. Только кивнул. Коротко. И отошёл к терминалу. Шерри сунула Леону медицинский набор. — Антиэметик, солевой раствор, глюкоза, термометр, датчик давления. Инструкция внутри. — Я умею читать. — В последнее время у меня сомнения. Он взял набор. — Заслуженно. — Не помогай мне тебя ненавидеть. Я справляюсь сама. Потом Шерри повернулась к Грейс. — Слышишь меня? Грейс подняла глаза. Не сразу. — Да. Первое слово после переговорки. Хриплое. Сухое. Шерри кивнула. — Хорошо. Ты едешь с ним по своему решению. Здесь сейчас плохо. Там может быть тише. Станет хуже — он звонит мне. Захочешь обратно — он везёт обратно. Захочешь молчать — молчишь. Грейс смотрела на неё. Потом едва заметно кивнула. Шерри проглотила что-то, что не стоило выпускать наружу. — Отлично. Она поправила куртку у неё на плечах. — И если он начнёт вести себя как идиот, просто моргни два раза. Леон сухо сказал: — Спасибо за доверие. — Я не тебе. Грейс почти улыбнулась. Шерри увидела. И только тогда отпустила её локоть. Леон взял ее под локоть сам. Она не отреагировала. Как человек, которому сейчас всё равно, кто именно доведёт его до машины, если там не нужно будет отвечать. И это ударило Леона сильнее, чем вся злость в переговорке. Потому что злость была её. А это — уже провал после неё. Марк понизил голос: — Боковой выезд. Окно двадцать минут. По возвращении — через медблок. — Через медблок, — сказал Леон. — Не формально. — Верну через медблок. — Хорошо. Райан стоял у шкафа. Не двинулся. Только смотрел, как Грейс уходит с Леоном. На этот раз не потому, что отпустил. Потому что Марк был прав. Драка сейчас стала бы ещё одним способом сделать ей больно. А Райан, при всём своём бешенстве, уже знал, как выглядит момент, когда надо остановиться. Леон посадил Грейс в машину сам. Она двигалась послушно, с той страшной лёгкостью, когда тело выполняет команды уже после того, как человек внутри почти вышел из разговора. Он помог ей сесть, пристегнул ремень, поправил на плечах куртку и задержал пальцы у воротника ровно на секунду дольше, чем требовалось. Грейс смотрела перед собой. Шерри села сзади. Нолан — рядом с ней, с планшетом на коленях и лицом человека, который просчитывал три плохих исхода одновременно. Марк остался внизу с Райаном: тот стоял у стекла, бледный, злой, с перевязанным плечом и взглядом человека, которому оставили держать дверь, за которой уходило слишком многое. До поста доехали молча. У шлагбаума Леон заглушил двигатель. Вышел первым. Следом Шерри и Нолан. Грейс осталась в машине, под его курткой, с руками на коленях. Федеральный охранник увидел фамилию Эшкрофт в системе, и служебная вежливость сразу стала твёрдой. — Выезд не подтверждён. Нолан подошёл к стойке. — Запрос Кросса. Временное медицинское отклонение от маршрута. Внешнее сопровождение. — Отклонён. — Проверьте старший канал. — Проверил. Шерри шагнула ближе. — У неё интоксикация, провалы давления и официальный запрет на седативную поддержку. Я вывожу её из среды, которая ухудшает состояние. Охранник побледнел от того, как формально вынужден был произнести следующее: — Доктор Биркин, без разрешения это будет незаконный вывоз объекта наблюдения. Слово легло на пост грязно и тяжело. Нолан замер первым. Потом медленно повернул голову к Шерри, словно хотел убедиться, что она услышала то же самое. Шерри смотрела на охранника с таким лицом, будто сейчас выбирала между жалобой, угрозой и прямым ударом по федеральной челюсти. Леон молчал. И от этого стало хуже. Всё тёплое, что ещё оставалось в нём после комнаты Шерри, ушло сразу. Осталось что-то тяжёлое, тёмное, собранное до пугающей тишины. Нолан попытался открыть дверь своим способом. Говорил ровно, сухо, дорого: медицинский риск, временный контур, ответственность сопровождающего, внутренний протокол. Потом набрал номер, куда обычно звонил с уверенностью человека, привыкшего получать результат хотя бы через раздражение. Его слушали. Ему отказали. Нолан сбросил вызов и несколько секунд смотрел на экран планшета. — Канал закрыт, — сказал он тихо. Шерри выругалась сквозь зубы. И тогда Леон достал телефон. Он набрал номер по памяти. Такой номер не хранят в контактах, не подписывают именем, не оставляют в журнале вызовов без причины. Его помнят телом, как код двери, за которой всегда слишком дорого. Молча. Шерри поняла первой. Лицо у неё изменилось резко, почти болезненно. Злость осталась, но под ней проступило узнавание такого уровня, к которому даже она не хотела прикасаться. — Леон, — сказала она уже другим голосом. Он не ответил. Нолан посмотрел на Шерри, потом на телефон в руке Леона, потом снова на Шерри. Догадка дошла до него на секунду позже — и впервые за всё время его холодная собранность дала настоящую трещину. — Вы не можете, — сказал он. Леон набирал номер. — Могу. — Это не рабочий канал. — Я знаю. Охранник, который ещё минуту назад держался за инструкцию как за броню, вдруг стал совсем неподвижным. Он ещё не знал, кому звонит Кеннеди, но уже понял: уровень разговора вышел за пределы поста, базы и его полномочий. Ответили после длинных гудков. Леон стоял под белым служебным светом и говорил негромко, почти мягко, с той вежливостью, от которой у Шерри по спине прошёл холод. — Да, сэр. Кеннеди. Прошу санкционировать временный выезд Эшкрофт с базы. Сейчас. Да, той самой. Пауза. — Медицинское основание есть. Сопровождение моё. Срок — двадцать четыре часа. Ещё пауза. Леон опустил глаза на мокрый бетон. — Вывоз под мою личную ответственность. Охранник резко посмотрел на него. Нолан перестал дышать ровно. Шерри стояла рядом, бледная от злости и шока, и смотрела на Леона так, будто только сейчас поняла, сколько дверей он всё это время мог открыть ценой себя — и как редко решался. Десять минут разговора шли тихо. Леон почти всё время слушал. Отвечал коротко: “да”, “понимаю”, “подтверждаю”, “лично”, “двадцать четыре часа”. В его голосе не было давления. Только мягкая, страшная вежливость человека, который кладёт на стол собственное имя и уже знает, что заберут больше. Потом начались ещё десять минут ожидания. Леон отключил телефон и сел обратно в машину. Шерри и Нолан остались у поста. Никто ничего не сказал. Грейс сидела рядом с ним в куртке, глядя перед собой. Она никак не реагировала. Ни на звонок, ни на ожидание, ни на то, что где-то высоко, в кабинетах без сна и без лиц, её на двадцать четыре часа вынимали из системы под чужую личную ответственность. Леон положил телефон в подстаканник и держал руки на руле. Минута. Вторая. Пятая. Терминал на посту обновился. Охранник посмотрел на экран и побледнел уже по-настоящему. Шерри увидела его лицо раньше слов. Нолан тоже. — Разрешение подтверждено, — сказал охранник глухо. — Временный выезд на двадцать четыре часа. Персональная ответственность агента Кеннеди. Он произнёс это так, будто строка на экране нарушала физику. Нолан медленно выдохнул. — Хорошо, что высокие кабинеты никогда не спят. Шерри ответила, не отрывая взгляда от машины: — Иногда это полезно. Охранник нажал кнопку. Шлагбаум поднялся. Только тогда Шерри подошла к водительской двери. Леон опустил стекло. Она посмотрела сначала на Грейс, потом на него. — Станет хуже — звонишь мне. Захочет обратно — везёшь обратно. Захочет молчать — молчите оба, если понадобится. Леон кивнул. Шерри задержала взгляд на его лице. — Ты справишься. Это прозвучало не как утешение. Как приказ, которому она сама хотела верить. Леон ответил тихо: — Справлюсь. Шерри отступила. Леон вывел машину за шлагбаум. Местный начальник охраны стоял у стекла с выражением человека, которому жизнь подарила редкое маленькое удовольствие: новая власть споткнулась о старую систему, где все всё равно знали, кто здесь гость. Леон вывел машину за шлагбаум. Грейс сидела рядом, пристёгнутая, в его куртке, с руками на коленях. Вопросов у неё уже почти не осталось. Куда, зачем, насколько далеко — всё это на время стало лишним. Главное было проще и страшнее: база осталась за спиной, лампы забора крови, браслеты, коридоры и слово “объект” отодвинулись хотя бы на несколько километров. Она была рядом. Живая. Разбитая. В его куртке. А он наконец выбрал остаться в движении, а не в своей красивой вине. На заправке он остановился без предупреждения. Белый свет бил по мокрому асфальту почти больнично, делал ночь плоской и чистой, хотя чистого там не было ничего: ни воздуха, ни их молчания, ни его рук на руле. За стеклом магазина дальнобойщик ждал кофе у автомата, женщина в пуховике выбирала жвачку, у кассы лежали детские шоколадки. Обычная жизнь стояла в трёх метрах от них и выглядела неприлично. — Я быстро, — сказал Леон. Грейс смотрела вперёд. Он вышел, закрыл машину и через стекло показал ладонью: оставайся. Она осталась. Когда он вернулся, в руках были вода, солёные крекеры, тёплый кофе в бумажном стакане и какая-то жалкая булочка в пластике. Он открыл дверь с её стороны, и холодный воздух сразу полез под куртку, к шее, к пальцам, к тем местам, где тело ещё помнило чужие руки, иглы, датчики, его осторожность. — Пей. — Не хочу. — Знаю. Он открутил крышку и вложил бутылку ей в руку. Пальцы сжались с опозданием, бутылка поехала вниз, и Леон поймал её у самых коленей так быстро, будто ловил не пластик, а очередную мелкую поломку, которую мир не должен был увидеть. Он присел рядом на корточки и поднёс воду к её губам. — Грейс. Пей. Голос был ровный, низкий, без нажима, но отказ вдруг потерял смысл. Она сделала глоток, поперхнулась, зажмурилась от холодной пластиковой воды. Он подождал и снова поднёс бутылку. — Ещё. — Леон… — Ещё. Она выпила немного. Потом ещё. Вода прошла по горлу почти больно, и от этой боли тело вдруг стало настоящим: язык, солёные губы, горло, следы игл под рукавом, его куртка на плечах, его ладонь на дверце машины, тёплая тень его тела между ней и белым светом заправки. Жива. Глупо. Жестоко. Почти обидно. Он достал крекер. Грейс посмотрела на него с таким усталым отвращением, что у него едва дрогнул рот. — Шерри сказала соль. — Передай Шерри, что она садист. — Она знает. Грейс взяла крекер и просто держала между пальцами. Леон стоял рядом с открытой дверью, закрывая её от ветра и неона. В ночи он выглядел выжатым до костей: небритый, с тёмными кругами под глазами, в чёрной рубашке, с повязкой под рукавом и лицом человека, которому наконец стало больно ровно там, куда она хотела попасть. Радости от этого не было. Только новая усталость. — Я не знаю, что с этим делать, — сказала она. Он понял сразу. С ними. С его возвращением. С Райаном. С тем, что уже случилось и продолжало лежать между ними живым, тёплым, постыдным. — Сейчас ничего. — А потом? — Потом тоже не всё сразу. Она слабо усмехнулась. — Какой ты стал терпеливый. Он опустил глаза на мокрый асфальт. — Поздно. Она промолчала. Леон забрал нетронутый крекер, отломил маленький кусок и протянул снова. — Хотя бы это. — Ты теперь будешь кормить меня по кусочкам? — Если придётся. Она всё-таки положила кусок в рот. Жевать было трудно не от слабости даже, а от унижения простой еды. Тело слишком долго получало процедуры, маркеры, растворы, воду по расписанию и чужое право решать, сколько оно выдержит. Крекер оказался сухим, солёным, идиотски настоящим. Грейс закрыла глаза. Леон молчал. И это было почти милосердно. Ни “хорошая девочка”, ни “всё будет”, ни одной фразы, которая могла бы сейчас сломать ей зубы о чужую заботу. Он подал кофе. — Тёплый. — Шерри сказала никакого кофе? — Она сказала никакого алкоголя. Я внимательно слушал. Грейс взяла стакан обеими руками. Тепло вошло в пальцы, и от этого стало больнее: кожа вспомнила, что умеет хотеть простого. Она сделала глоток и поморщилась. — Это преступление против кофе. — Заправка в два ночи. У них низкие моральные стандарты. — У нас тоже. Он посмотрел на неё. — Знаю. Шутка не стала шуткой, но между ними осталось что-то живое, слабое, упрямое. Леон забрал стакан, когда её руки начали дрожать сильнее, закрыл бутылку, убрал всё в подстаканники и задержался у открытой двери. — Поедем? Грейс впервые за вечер посмотрела на него, а не сквозь. — Куда? — Ко мне. — В твою квартиру? — Да. — В базовую комнату? — Нет. Он сказал коротко, без объяснений, и именно поэтому она поняла: он вёз её не в очередное безопасное служебное помещение, не туда, где стены всё равно принадлежали системе. К себе. В место, где у него были не должность и допуск, а ключи. — Хорошо, — сказала она. Леон закрыл дверь и сел за руль. Дорога до города была мокрой и почти пустой. Фары растягивались по асфальту длинными бледными полосами, за окнами уходили назад ограждения, склады, заправки, редкие фонари, бетонные коробки окраины. Всё существовало отдельно, как мир, который ещё не знал, что у неё внутри что-то оборвалось и болтается на одном тонком проводе. Леон вёл одной рукой. Вторую положил на её запястье: без нажима, без удержания, просто там. Тяжёлая, тёплая, настоящая. Грейс сначала смотрела в окно, потом опустила глаза и долго рассматривала его пальцы на себе, будто пыталась понять, где кончается вина и начинается человек. Он заметил. Конечно, заметил. Сохранил молчание, и это стало его лучшим поступком за последние часы. Иногда она снова плакала. Тихо, без всхлипов: слёзы текли по неподвижному лицу, как утечка из места, где больше нечем держать давление. Леон не спрашивал и не останавливался каждый раз. Только большим пальцем чуть проводил по её запястью, если дыхание сбивалось слишком сильно. Она плакала не по нему одному. За себя. За Эмили. За Шерри, которая опять стояла между ребёнком и системой, как злой маленький щит с медицинским допуском. За слово “объект”. За Райана. За ту версию себя, которая думала, что падение выглядит громче, а оказалось — оно может быть тихим, тёплым, почти нежным: квартира, чужие руки, которые не отказали ей даже тогда, когда нужно было отказать всем. Леон сильнее сжал руль. Руль, а не её руку. Хоть что-то в этой машине можно было держать грубо. Телефон зазвонил через двадцать минут после выезда. Шерри. Имя высветилось на панели, и Грейс вздрогнула так, будто звук ударил по коже. Леон принял вызов не сразу. Сначала посмотрел на неё. Нажал кнопку. — Да. — Где вы? — голос Шерри был слишком ровный. — В машине. Едем в город. Пауза. — Она слышит? — Да. Шерри выдохнула так тихо, что связь почти съела звук. — Я уже сказала тебе всё, что могла. Вода, соль, тёплое, покой. Никакого алкоголя, никакого героического молчания, никакого разговора до рассвета, никакого секса и никакого твоего ада в голове рядом с ней. Я всё сказала, Леон. Всё. На словах “никакого секса” Леон закатил глаза так устало, что это было почти слышно в тишине машины. — Шерри. — Даже не начинай. Я закрываю все очевидные пути катастрофы. — Понял. Голос у неё сорвался на последнем слове совсем чуть-чуть. — И всё равно позвонила, — сказал он тихо. — Да, — сказала Шерри после короткой паузы. — Всё равно. Грейс чуть повернула лицо к окну. Слёзы снова пошли. Леон почувствовал это кожей. Связь оборвалась не сразу. Шерри ещё секунду слушала их молчание в машине, потом отключилась. Город начался постепенно: редкие жилые дома, светофоры, круглосуточные аптеки, мокрые витрины, люди под зонтами, такси у бордюров, окна, в которых кто-то жил без федерального надзора, без ELPIS, без Раккуна, без детей в медицинских блоках. Грейс смотрела на всё это и ничего не видела. — Почему? — спросила она вдруг. Леон смотрел вперёд. — Потому что это между нами. К дому он подъехал ближе к двум ночи. Чёрный Porsche мягко свернул в подземный паркинг. Ворота закрылись за ними, отрезав город. Свет был жёлтым, низким; машины стояли в своих прямоугольниках чистые, дорогие, бессмысленно спокойные. Леон заглушил двигатель. Грейс осталась сидеть, глядя перед собой. Он отстегнул свой ремень, потом её, вышел из машины и обошёл капот. Дверь с её стороны открылась тихо; из паркинга потянуло холодом, бетоном, мокрой резиной. Он присел рядом. — Грейс. Мы приехали. Она едва повернула голову. — Идти сможешь? Пауза вышла длинной. — Нет. Леон кивнул. Поднял её осторожно, рукой под колени, другой за спину. Она почти ничего не весила; или он уже перестал понимать вес правильно, потому что вина, страх и её тепло смешались в теле в одну тяжёлую, слепую силу. Грейс держалась за край его куртки. За ткань. За запах. За то, что пока можно было сжимать без слов. До квартиры он донёс её молча. Лифт, коридор, ключ, тёмная прихожая прошли глухо, как под водой. Внутри было тихо. Город светился за окнами серыми полосами. Леон включил один низкий свет, донёс Грейс до кресла у окна и посадил аккуратно, с задержкой, пока её тело приняло опору. Она села, как посадили. Он снял с неё ботинки, принёс ещё воды, поставил стакан рядом. Потом опустился перед ней на колени. Так было ниже её взгляда. Так ему было труднее прятаться. Некоторое время он смотрел на её руки: пальцы, сжатые на его куртке, бледные костяшки, следы усталости, игл, холода. — Я скучал, — сказал Леон. Голос вышел ровнее, чем он чувствовал. — Очень. Это слово слишком короткое для того, что со мной происходило, но другого у меня пока нет. Грейс молчала. Он продолжил, глядя на её руки. — Я помнил тот день. И все после, — сказал Леон. — Завтраки. Твой голос утром. Наши разговоры, которые начинались с ерунды и всё равно заходили туда, куда я обычно никого не пускаю. Помнил, как ты сидела рядом, держала кружку, смотрела на меня так, будто видишь больше, чем я успел спрятать. И я чувствовал себя на миллион баксов. При всех обстоятельствах, при моём лице, при общем уровне катастрофы — на миллион. Грейс молчала. — Ты отдала мне сердце, — сказал он тише. — И забрала мою боль так легко, будто она никогда не была частью меня. А я испугался этого больше, чем должен был. Леон поднял руку и осторожно коснулся её подбородка. — Посмотри на меня. Она позволила поднять лицо. Слёзы сорвались. Он провёл большим пальцем по её скуле. Один раз. Потом убрал руку, будто это касание тоже могло стать лишним. — Я скучал так, что стыдно говорить. И всё равно говорю. Грейс качнулась вперёд. Леон успел раскрыть руки, но она уже упала лицом ему в шею, тяжело, горячо, всем усталым телом. Её дыхание ударило под воротник рубашки. — Я тоже скучала, — выдохнула она. Голос вышел глухой. Сорванный. Почти сердитый. Леон закрыл глаза и обнял её поверх куртки. Она пахла холодом, дорогой, больницей и им. Его ладонь легла ей на спину, другая — к затылку, в волосы. — Я слышу. — Поздно. Ты и правда много говоришь сегодня. — Да. Она вцепилась в его рубашку. — Леон, мне так стыдно. У нас с ним так ничего и не было. Мы бы не смогли. Я думала, что ты меня бросил. Что всё снова было не всерьёз. Мне было так больно. Я так скучала. Он прижал её крепче, но не резко. — Я знаю, милая. Знаю. Я тоже. Она замотала головой у него в шее. — Просто молчи. — Хорошо. Так они просидели несколько минут: он на коленях перед креслом, она лицом у него в шее, с пальцами, сжатыми на ткани его рубашки. Потом её тело стало тяжелее, дыхание провалилось глубже. — Я отнесу тебя в спальню, — сказал Леон. Она кивнула, почти не отрываясь. Он поднялся вместе с ней, снова взял её на руки и понёс через тёмную квартиру. Теперь Грейс обняла его за шею сама. Слабо, но осознанно. У кровати он опустил её осторожно и потянулся к воротнику куртки. Грейс сразу удержала ткань. — Оставь. Леон убрал руку. — Хорошо. Она легла на бок в его куртке, подтянула колени. Леон погасил лишний свет, лёг позади и сначала оставил между ними воздух. Грейс нашла его руку и потянула к себе. Тогда он придвинулся ближе, притянул её спиной к себе, плотно, без рывка. Переплёл пальцы с её пальцами на груди и прижался лицом к её затылку: глазами, лбом, дыханием. В этом касании было больше просьбы, чем права. Она дрожала у него в руках. — Останься. — Я здесь. Пауза. — Здесь, — повторила она. Он сжал её пальцы и остался за её спиной, слушал её дыхание, в темноте, где уже нельзя было выглядеть правильным. Только быть рядом.