Гиперфиксация

«StreamLeaks выходит на YouTube! Долгожданный дебют нашего видео-канала состоится совсем скоро. Мы готовим для вас кое-что особенное: более горячие новости, тайны стримерского мира и эксклюзивные разоблачения, которые не уместить в текстовый формат. Но главное, вас ждёт специальный гость. Легенда, которую многие считали исчезнувшей навсегда. Человек, чьё имя когда-то гремело на весь интернет. Кто он? Пока мы держим интригу. Но поверьте: вы не захотите это пропустить. Следите за анонсами. Скоро всё изменится.» — StreamLeaks, утренний пост.

Занка.

Занка проснулся от того, что потянулся во сне, и боль ударила в рёбра, резкая, отрезвляющая. Он зашипел сквозь зубы и замер, пережидая, пока отпустит. Бёдра он перестал резать несколько дней назад, там уже не оставалось живого места, одни корки и заживающие шрамы. Теперь он резал рёбра. Там кожа была тоньше, и каждое движение отдавалось острой, напоминающей о себе болью. Сегодня он вспомнил об этом слишком резко. Он полежал ещё минуту, глядя в потолок, потом осторожно сел. Футболка задралась, и он увидел пластыри, три штуки, один уже отклеился. Под ним, свежая рана, ещё не затянувшаяся. Занка отвёл взгляд и одёрнул футболку. Утро уже было дерьмовым. Телефон на тумбочке мигал уведомлениями. Он взял его и замер. Десятки сообщений, сотни. Личка в соцсетях разрывалась.

«С днём рождения, Занка!»

«Ты лучший!»

«Возвращайся скорее!»

Сердечки, смайлики, гифки с тортами. Только тогда он вспомнил: третье февраля. Его день рождения. Он листал сообщения, и с каждым новым поздравлением внутри росла странная пустота. Он помнил, как раньше ждал этот день. В школе, пусть даже без внимания семьи, он чувствовал себя особенным. В университете они с Рию и Тамзи собирались на кухне, пили дешёвое умэсю и смеялись до полуночи. А когда появились стримы, день рождения стал праздником вдвойне: зрители устраивали флешмобы, закидывали донатами, рисовали арты, записывали видео-поздравления. Теперь всё было иначе. Те же слова, те же смайлики, те же гифки, но за ними ничего не стояло. Он читал «Ты лучший!» от человека, который подписался на него неделю назад. «Мы ждём тебя!» от того, кто смотрел его стримы наверняка лишь фоном. «С днём рождения!» от тех, кто даже не заметил бы, исчезни он навсегда. И от этого было хуже, чем если бы они промолчали. Странно. Обычно дни рождения были для него приятными, даже в самые ужасные времена. Даже когда семья игнорировала его, когда денег не хватало. В этом дне всегда было что-то светлое, а теперь — ничего. Он закрыл глаза и подумал, что, наверное, это и есть взросление. Когда день рождения перестаёт быть праздником и становится просто датой. Ещё одним днём, который нужно пережить. Занка уже собирался отложить телефон и забыться в дрёме, когда экран снова загорелся. Новое сообщение. Длинное, на несколько абзацев, от Рию.

«С днём рождения, Занка! Я знаю, ты сейчас, наверное, лежишь в кровати и думаешь, что всё дерьмово. Не спорь, я тебя знаю. Но всё не так плохо, как тебе кажется. Ты живой, ты справляешься, и это уже дохрена. Помнишь, как в прошлом году мы напились умэсю на твоей кухне и ты сказал, что хочешь прожить этот год так, чтобы не было стыдно? Ты прожил. Да, было трудно. Да, случилось всякое дерьмо. Но ты всё ещё здесь. И это главное. Я приду вечером. И не одна. Энджин тоже хочет тебя поздравить, мы принесём торт, что-нибудь выпить. Никаких оправданий, Нидзику. Ты выйдешь из своей берлоги и проведёшь этот вечер с нами. Обещаю, будет почти как раньше. Жди. Люблю тебя. Рию».

Что-то внутри медленно, осторожно отпускало. Рию помнила. И Энджин... он не ожидал, что Энджин придёт. После всего, что случилось, после того как Занка сам отдалился от всех, он думал, что Энджин зол на него. Или просто забыл. Но он придёт. День тянулся бесконечно. Занка пытался занять себя хоть чем-то, проверил апелляцию (ответа не было), пролистал новости, открыл игру, но тут же закрыл. Ничего не хотелось. Он бродил по квартире, как призрак, не зная, куда себя деть. Тамзи он не слышал уже несколько дней. Не то чтобы они часто пересекались раньше, но раньше были звуки: шаги, шум посуды, скрип половиц. Теперь — тишина, как будто квартира вымерла, и это, как ни странно, пугало. Занка не хотел видеть Тамзи. Не хотел с ним говорить. Но мысль о том, что он может быть где-то там, за стеной, мёртвый, или уехавший без предупреждения, или вообще неизвестно где, свербела где-то на краю сознания. В конце концов он не выдержал. Подошёл к двери Тамзи и постучал. Тишина. Он постучал ещё раз, громче. Никакого ответа. Ни шороха, ни движения. Занка помедлил, а потом осторожно нажал на ручку и приоткрыл дверь. Комната изменилась. Часть вещей была собрана в коробки, две стояли у стены, ещё одна, полупустая, на кровати. Со стола исчез ноутбук и какие-то мелочи, которые Занка не запомнил, но которых теперь не хватало. Постель была заправлена слишком аккуратно для Тамзи, который обычно просто натягивал одеяло и уходил. Как будто он уже почти не жил здесь. Как будто он уже съехал, мысленно, а теперь и физически, по частям, незаметно. На сердце стало тоскливо. Тамзи выполнял своё обещание: съезжал. Активнее работал, брал больше смен, собирал вещи и исчезал из квартиры, из их общей жизни. Занка смотрел на коробки и чувствовал странную, почти детскую зависть. Тамзи мог уйти. Мог просто собраться и переехать, начать заново, оставить эту квартиру и всё, что она напоминала, позади. А Занка не мог. Не сейчас, пока канал заблокирован, пока деньги утекали в никуда. Он тихо прикрыл дверь, так, чтобы не было заметно, что он заходил. И вернулся в свою комнату. Занка взял телефон, просто чтобы чем-то занять руки, и увидел новое уведомление. Сообщение от Кёки. Дыхание перехватило сразу, ещё до того, как он открыл его. Сердце стукнуло где-то в горле и провалилось вниз, в холод. Кёка не писала просто так. Кёка вообще не писала ему, никогда. Ни на дни рождения, ни на праздники, ни просто так. За последние два года она не прислала ни одного сообщения. И вдруг, теперь. Он открыл его.

«С днём рождения. Семья ждёт тебя».

И следом, перевод. Крупная сумма, намного больше, чем можно было ожидать от простого поздравления. Занка смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё леденеет. Это был намёк, напоминание о том, что у него есть обязательства. О том, что его стримерская жизнь, всего лишь блажь, за которую семья пока ещё готова платить. Они не поздравляли его два года. Два года молчали и вдруг вспомнили, именно сейчас, когда он слабее всего. Совпадение? Занка не верил в совпадения. Он не принял перевод, отправил деньги обратно. Отложил телефон экраном вниз и закрыл глаза. Но сердце всё ещё колотилось, а в голове крутились её слова. Странная мысль, но она пришла не впервые. Исчезнуть. Не умереть, просто перестать существовать для всех. Для семьи, для Джаббера, для зрителей, для всех. Раствориться. Сменить номер, съехать, начать с нуля где-нибудь, где его никто не знает... Он лежал и думал о том, кого боится больше. Джаббера, с его одержимостью, извращённой любовью, или семью, с их способностью ждать годами, чтобы нанести удар в самый нужный момент? Джаббер был страшен своей близостью. Он был здесь, рядом,дышал в затылок, знал его пароли, привычки, слабости. Семья была страшна своей недосягаемостью. Они не появлялись лично, напоминали о себе через сообщения, баны, деньги, которые он не просил. Он не знал, что хуже. Не знал, от кого бежать в первую очередь. Оба варианта пугали до тошноты, заставляли сердце колотиться быстрее и оба лишали сна и покоя. Занка свернулся на кровати, подтянув колени к груди, и зажмурился. Ему хотелось исчезнуть. Прямо сейчас. Провалиться сквозь матрас, сквозь пол, сквозь землю. Стать невидимым, неосязаемым, ничьим.

***

Занка не заметил, как пролетел день. Он не помнил, что делал, кажется, просто лежал, глядя в стену, иногда проваливаясь в дрёму, иногда просыпаясь от боли в рёбрах, которая напоминала о себе при каждом неловком движении. В комнате темнело. За окном сгущались сумерки, а он всё лежал, не в силах заставить себя встать, включить свет, сделать хоть что-то. Время текло мимо, вязкое, бесформенное. Он не понимал, в каком состоянии находится, пока не услышал стук в дверь. Сначала лёгкий, почти вежливый, костяшками пальцев, три коротких удара. Занка моргнул и медленно сел на кровати. Он не был уверен, что ему не показалось, может быть, соседи сверху, может быть, ветер. Может быть, тишина начала играть с ним злые шутки. Но стук повторился, теперь громче, настойчивее, кулаком. Занка встал. Ноги были ватными, голова, пустой. Он не думал, кто это может быть, не гадал, шёл через тёмный коридор к двери, чувствуя, как сердце медленно, глухо бьётся где-то в груди. Рию предупреждала, что придёт с Энджином. Он отодвинул щеколду и открыл дверь. На пороге стояла Рию, раскрасневшаяся с мороза, с широкой улыбкой и пакетом в руках. За её спиной возвышался Энджин. — С днём рождения! — выпалила Рию, шагнула вперёд и обняла его, не дожидаясь приглашения. Пакет с тортом хрустнул где-то у него за спиной. — Я же обещала, что мы придем! Энджин шагнул следом, придержал дверь и, оглядев Занку с ног до головы, хмыкнул: — Ну и видок у тебя, Нидзику. Как будто ты не двадцать два отмечаешь, а все сорок пять. С днём рождения, старичок. — Двадцать один, — поправил Занка. — Да какая разница. Выглядишь старше. Рию толкнула Энджина локтем в бок, но Занка не обиделся. Он стоял в прихожей, глядя на них, и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно отпускает. Они пришли. Рию первой прошла на кухню, поставила пакет с тортом на стол и огляделась. Она повела носом, заметила, что на столе только одинокая кружка, и обернулась к Занке. — А где Тамзи? Я ему писала ему последние несколько дней, он игнорирует меня. Я его чем-то обидела? Занка замер в дверях кухни, не зная, что ответить. Рию тем временем продолжала, поправляя салфетки на столе: — Я понимаю, он много работает, но так нельзя. У человека совсем нет времени на личную жизнь. Я ему говорила ещё месяц назад, возьми выходной, отдохни, встретимся где-нибудь. А он, «потом», «не сейчас», «смена». Мне кажется, он вообще не спит. Ты хоть что-нибудь знаешь? Вы же живёте вместе. Занка сжал зубы. Он мог бы ответить. Мог бы рассказать правду, что Тамзи продавал его Джабберу, что он знал, что он был соучастником. Но слова застревали в горле, он не хотел, чтобы Рию знала. Не хотел, чтобы Энджин знал. Не хотел, чтобы кто-то ещё был втянут в эту грязь. — Мы решили разъехаться, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Так будет лучше. Рию нахмурилась и открыла рот, чтобы спросить, но её опередил Энджин. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Занку, с тем самым внимательным, изучающим взглядом, который всегда бесил Занку в агентстве. Энджин видел больше, чем показывал. — Вы поссорились, — сказал он. Занка отвёл взгляд. — Да. — Сильно? — Достаточно. Энджин кивнул, не став допытываться. Он знал, когда нужно остановиться. Но по его лицу было видно: он понял, что за этим стоит что-то серьёзное. Что-то, о чём Занка не готов говорить. Рию поджала губы. Она смотрела на свои руки, которые только что поправляли салфетки, и молчала. Занка видел, как в её глазах что-то гаснет. Разочарование. Опустошение. Она ведь надеялась на этот вечер. Наверняка представляла его иначе: они вчетвером, сидят на кухне, пьют умэсю, смеются над старыми школьными историями. Тамзи отпускает свои шутки, Занка улыбается, Энджин что-то рассказывает, а она разливает напитки. Как в ту новогоднюю ночь, они танцевали в клубе до утра, вчетвером, и казалось, что это навсегда. Что дружба, начавшаяся со школы, только крепнет с годами. Что они всегда будут друг у друга. А теперь Тамзи исчез, даже не попрощался и не объяснил. Просто перестал отвечать на сообщения и собрал вещи в коробки. И она, Рию, которая знала его со школы, которая столько раз вытаскивала их из передряг, осталась в стороне. Как будто её и не было. — Ладно, — сказала она наконец. Голос прозвучал тихо. — Пусть тогда живёт как хочет. Она отвернулась к столу и начала распаковывать торт, сосредоточенно, слишком сосредоточенно, как будто это было сейчас самым важным делом в мире. Занка смотрел на её напряжённые плечи, на то, как она старательно разглаживает салфетку, и чувствовал укол вины. Он не мог рассказать ей правду. Не сейчас. Может быть, никогда. Но он видел, чего ей это стоило. — А мы будем отмечать твой день рождения, — добавила она, и в голосе её появилась прежняя, почти наигранная бодрость. — Без него. Энджин, иди сюда и помогай. Занка выдохнул. Момент прошёл, Рию снова стала собой, или сделала вид, что стала. Торт стоял в центре стола, свечи горели неровным, тёплым светом, отбрасывая дрожащие тени на стены. Рию разлила умэсю по трём кружкам, бокалов в этой квартире никогда не водилось, но это было даже уютнее. По-простому. По-семейному. — Ну, за Занку, — сказала Рию, поднимая кружку. — Чтобы всё наладилось. — За Занку, — поддержал Энджин, и они чокнулись кружками. — За вас, — тихо ответил Занка. С каждым тостом, с каждым глотком внутри становилось теплее. Рию снова и снова возвращалась к поздравлениям, то желала, чтобы канал разблокировали, то чтобы Занка наконец выспался, то чтобы нашёл себе нормальную квартиру. Энджин подхватывал, добавлял что-то от себя, суховато, но искренне. Занка слушал их, и странное, почти забытое чувство медленно разливалось в груди. Потом разговор перетёк на стримы, на платформу, на бан. Рию рассказывала, как Рудо продвигает идею сквада, а Энджин слушал, кивая. Занка сидел, обхватив кружку ладонями, и думал, что сейчас, вот прямо сейчас, всё почти нормально. — Как апелляция? — спросил Энджин, когда Рию вышла на балкон подышать. — Тихо, — Занка пожал плечами. — Ответа пока нет. Но это нормально, у них всегда долго. Он говорил легко, почти беззаботно, но Энджин смотрел на него слишком внимательно. Он знал Занку не первый год, видел, как Занка сжимает кружку чуть сильнее, чем нужно. Как его пальцы постукивают по керамике, нервно, почти машинально. — Ты врёшь, что тебя это не волнует, — сказал Энджин негромко. — Я же вижу. Занка отвёл взгляд. — Волнует, — признал он. — Но я справлюсь. Энджин кивнул, но не стал развивать тему. Он понимал больше, чем говорил. Он знал, что у Занки нет альтернатив. Нет запасного плана, нет другой профессии, нет семьи, на которую можно опереться. Стриминг был для него единственное, что он умел. Единственное, что давало ему чувство контроля над жизнью. И когда это отняли, он остался ни с чем. — Если что, — сказал Энджин, — я могу спросить у Гриса. Он разбирается в таких вещах. Может, у него есть выходы на платформу, связи какие-то. Поможет. Занка покачал головой. — Нет. Спасибо, но нет. — Почему? — Потому что Грис, это агентство. Не хочу снова обращаться туда, чтобы они думали, что я вернусь, если станет трудно. Энджин помолчал, но не стал настаивать. Он знал, как тяжело Занка уходил из-под Корвуса и Семиу, сколько нервов это стоило. И он понимал, почему Занка не хочет даже косвенно связываться с ними снова. — Ладно. Но если передумаешь, предложение в силе. — Я не передумаю. Энджин кивнул и отпил умэсю. Рию вернулась с балкона, румяная с мороза, и плюхнулась обратно на стул. — О чём вы тут без меня? — О работе, — сказал Энджин. — О бане, — уточнил Занка. — А, — Рию махнула рукой. — Разбанят. Ты из любого дерьма выплывал, выплывешь и из этого. Занка слабо улыбнулся и поднял кружку. — Выплыву. Умэсю закончилась быстрее, чем они ожидали. Рию сходила в магазин за добавкой, и теперь на столе стояла уже вторая бутылка, а кружки наполнялись чаще, чем стоило бы. Свечи на торте давно догорели, и их заменил тусклый свет кухонной лампы, который сейчас казался необычайно уютным. Атмосфера стала другой, более лёгкой, расслабленной, почти невесомой. Алкоголь сделал своё дело: развязал языки, смыл напряжение, которое висело в воздухе последние недели. Энджин, которого Занка привык видеть сдержанным и собранным, раскрылся, стал болтливым, рассказывал какие-то дурацкие истории из агентства, передразнивал Корвуса, изображал, как Семиу проводил летучки, и делал это так смешно, что Занка хохотал в голос, запрокидывая голову. Он и забыл, что Энджин вообще-то умеет быть весёлым. Что за этой вечной сдержанностью скрывается человек, который может рассмешить до слёз. Рию, наоборот, стала спокойнее. Она сидела, подперев щёку ладонью, и наблюдала за ними с мягкой, почти материнской улыбкой. Иногда вставляла комментарии от которых обоих снова разбирал смех. Она выглядела умиротворённой. Занка ловил себя на том, что улыбается без причины. Боль в рёбрах притупилась, тревога отступила куда-то на задворки сознания, и всё, что имело значение сейчас, это смех Энджина, тёплый голос Рию и мерцание лампы над столом. — Помнишь, как ты на первой паре уснул? — Энджин ткнул пальцем в Занку. — Прямо перед преподом. Он тебе что-то говорит, а ты сидишь с открытыми глазами и не моргаешь. Я думал, тебя отчислят в первый же семестр. — Я не спал! — Занка рассмеялся. — Я медитировал. — Медитировал он. Ты храпел. Сидя. — Я не храплю! — Храпишь, — подтвердила Рию, не меняя позы. — Ещё как. И Занка, вместо того чтобы спорить, просто улыбнулся. Поздняя ночь накрыла квартиру тишиной. За окном давно стемнело, и только редкие огни фонарей пробивались сквозь задёрнутые шторы. Вторая и третья бутылки опустели, торт был съеден. Энджин взглянул на часы и первым поднялся из-за стола. — Нам пора. Завтра у меня стрим с утра, я и так уже засиделся. Рию потянулась, разминая затёкшие плечи, и тоже встала. Занка проводил их до двери, чувствуя, как приятная усталость смешивается с теплом, которое весь вечер разливалось где-то под рёбрами. Он стоял в прихожей, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как они одеваются. — Спасибо, — сказал он негромко. — Что пришли. Энджин обернулся, уже в пальто, и хлопнул его по плечу. — Ещё раз с днём рождения, старичок. Не пропадай. И ответь на сообщения когда-нибудь, а то я уже начинаю думать, что ты меня игнорируешь. — Я отвечу. — Вот и отлично. Энджин вышел на лестничную клетку, оставив их с Рию вдвоём. Она задержалась на пороге, поправляя шарф, и подняла на Занку глаза. В тусклом свете прихожей её зелёные глаза казались почти чёрными, а улыбка, мягкой и чуть грустной, как будто она не хотела уходить. — Я рада, что мы пришли, — сказала она. — Ты сегодня был... настоящий. Тот Занка, которого я помню. Это хороший знак. Она шагнула вперёд и обняла его. Занка замер на секунду, а потом обнял в ответ, чувствуя, как её волосы пахнут чем-то сладким, наверное, духами. И тут он заметил, как щёки начинают гореть. Рию отстранилась первой. Посмотрела на него, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, понимающей улыбке. — Пока, Занка. С днём рождения. — Пока, — ответил он, и голос прозвучал чуть тише, чем он хотел. Она вышла, дверь закрылась. Занка ещё минуту стоял в прихожей, прислонившись к стене и глядя на дверь. Щёки всё ещё горели, и он не мог понять, от чего именно. Может, от всего сразу. Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и вернулся на кухню. Там царил творческий беспорядок: пустые кружки, крошки, салфетки, скомканные в шарики, винные пятна на столешнице. Занка принялся убирать, смывая остатки вечера водой и мылом. Он уже домывал последнюю кружку, когда в дверь постучали. Он замер. Кружка застыла в руках. А этот стук, тихий, осторожный, но настойчивый, мог означать только одно. Занка вытер руки и медленно пошёл к двери.

Джаббер.

Джаббер не был в этом кабинете уже несколько недель, с тех пор, как Зодил перестал вызывать его лично, передавая поручения через Ктони или Ноэрде. Но сегодня он пришёл сам. Кабинет был таким же, как всегда: душный, прокуренный, с вечно задёрнутыми шторами, сквозь которые едва пробивался дневной свет. Зодил сидел за массивным столом, развалившись в кресле, и лениво перебирал какие-то бумаги. При виде Джаббера он не удивился, только приподнял бровь и откинулся на спинку, сцепив пальцы на животе. — Вонгер. Давно не заходил, решил вспомнить, как выглядит твой босс? — Я ухожу, — сказал Джаббер. Зодил усмехнулся, криво, как будто услышал неудачную шутку. — Уходишь? Куда? В отпуск? Я не подписывал. — Я ухожу совсем. С работы. От тебя. Усмешка сползла с лица Зодила. Он выпрямился в кресле и посмотрел на Джаббера теперь уже без тени веселья. — Ты ничего не путаешь, Вонгер? — голос Зодила стал ниже, тише. — Ты не нанимался ко мне по контракту. Ты пришёл, когда стал никем, когда ты был готов сдохнуть в канаве, я тебя подобрал. Дал работу, деньги, крышу. А теперь ты просто «уходишь»? — Я отработал сполна. Ты сам сказал, когда брал меня: работаешь, получаешь. Я работал. Теперь всё. Зодил прищурился. Он явно не ожидал такого поворота, Джаббер всегда был удобным. Молчаливым, исполнительным, тем, кто не задаёт вопросов и не высовывается. А теперь он стоял напротив и говорил «я ухожу» так, будто имел на это право. — И куда ты собрался? — Зодил скрестил руки на груди. — Другая работа? Подпольные бои? Наркота? — Я возвращаюсь. В стриминг. На секунду в кабинете повисла тишина. А потом Зодил рассмеялся. — В стриминг? Ты? Вонгер, ты же в розыске был. Ты труп оставил, и сколько ещё положил вне кадра. Кто тебя пустит обратно? — Это не твоя забота. — Нет, — Зодил перестал смеяться и посмотрел на него в упор. — Это моя забота. Потому что ты работаешь на меня. А мне не нужно, чтобы мой человек светился в интернете и привлекал внимание. Ты понимаешь, что если тебя узнают, сюда могут прийти? Из-за тебя, из-за твоих старых делишек? Мне это не надо, Вонгер. — А мне не надо всю жизнь гнить под твоим сапогом, — отрезал Джаббер. — Я не для этого выжил. Зодил посмотрел на него тяжёлым взглядом. Он видел, что Джаббер не отступит. Что он уже всё решил и это бесило. Не сам уход, а то, что его мнение даже не спросили. — Ладно, вали. Но запомни: ты уходишь не потому, что я отпустил. Ты уходишь, потому что я позволил. И если твоя медийность всплывёт мне боком, ты об этом пожалеешь. Джаббер ничего не ответил. Пусть Зодил оставил после себя тяжёлое предупреждение, сейчас это не имело значения. Джаббер шёл по улице, засунув руки в карманы, и думал. Свобода от Зодила всё ещё звенела где-то на периферии сознания, но сейчас это было неважно. Важнее — завтра. Третье февраля. День, когда Занка появился на свет. День, который Джаббер не имел права пропустить. Он думал о том, чего Занка достоин. Не о том, что он сам может дать, с этим было сложнее. А именно о том, чего Занка заслуживает по-настоящему. Занка достоин, чтобы его день рождения был праздником. Чтобы ему дарили подарки от души. Чтобы его обнимали, потому что он важен. Потому что он есть. Занка достоин, чтобы кто-то помнил, какой у него любимый чай. Какой цвет ему идёт. Как он смеётся, когда по-настоящему весело. Занка достоин, чтобы кто-то думал о нём не как о стримере, не как о Нидзику, не как о жертве или объекте, а как о человеке. Со своими слабостями, страхами, шрамами, и всё равно достоин. Джаббер помнил, как впервые увидел его на стриме, тогда Занка смеялся над чьим-то комментарием, и смех у него был такой, будто он не знал ещё, каким жестоким может быть мир. Джаббер смотрел и чувствовал странное, почти болезненное восхищение. Этот парень был нетронутым. Цельным. Он существовал в каком-то другом слое реальности, куда Джабберу не было доступа. И от этого хотелось то ли защищать его, то ли разрушить. А лучше и то, и другое. Защищать от всех, кроме себя. Разрушить, чтобы собрать заново, уже своим. Он не обманывался насчёт того, что сделал. Он знал: та ночь сломала Занку. И часть его, тёмная, извращённая, та самая, которую он никогда не показывал на стримах, но которая всегда была с ним, наслаждалась этим. Не болью Занки или его слезами. А тем, что теперь Занка знает. Знает, каково это, быть беспомощным, когда кто-то другой полностью контролирует твоё тело. Знает, что мир не делится на хороших и плохих. Что даже любовь может быть жестокой. И теперь он, единственный, кто разделяет с ним это знание. Единственный, перед кем Занка был по-настоящему голым, не телом, а душой. Джаббер смотрел на витрину ювелирного магазина и думал: Занка достоин того, что нельзя купить. Он достоин подарка, который будет не просто вещью, а символом. Он ещё не решил, что подарит. Но он знал, что это будет что-то, что принадлежало ему самому. Что-то, что он отдаст, не продаст, не обменяет, а именно отдаст. Потому что Занка единственный, ради кого он готов потерять часть себя. И это было извращённо, неправильно, жутко. Но для Джаббера это и было любовью. Настоящей. Единственной, которую он знал.

***

Он вернулся домой затемно. Квартира встретила его тишиной и запахом табака, привычным, почти родным. Он скинул куртку, прошёл в комнату и опустился на футон, не включая свет. За окном гудел ветер, но здесь, внутри, было тихо и душно. Он остался один. Один со своими мыслями. Один со своим телом. Один с Занкой, незримо присутствующим в каждой фотографии на стене, в каждом воспоминании, в каждом вдохе. Он думал о нём. Как всегда. Думал о его глазах, синих, настоящих, которые Занка больше не прятал за линзами. О его плечах, которые вздрагивали под холодной водой. О его голосе, тихом, с хрипотцой, когда он говорил «я тебя не боюсь». Тогда, в парке, до всего. Джаббер закрыл глаза, и воспоминания нахлынули сами, те, которые он прокручивал в голове каждую ночь, как заезженную пластинку. Та ночь. Их ночь. Занка под ним, беспомощный, парализованный, неспособный пошевелиться. Его дыхание, частое, рваное. Его пальцы, сжимающие простыню. Стоны, тихие, сдавленные, которые он пытался удержать, но не мог. И тепло. Узкое, тугое, обжигающее тепло, которое Джаббер не мог забыть, как ни пытался. Он и не пытался. Рука сама скользнула вниз почти машинально. Каждый раз, когда мысли о Занке становились невыносимыми, он пытался заглушить их этим. Он закрыл глаза и попытался представить, что это не его ладонь. Что это Занка, снова здесь, снова рядом, снова его. Он вспоминал запах его кожи, вспоминал, как Занка зажмуривался, как его ресницы дрожали. Как он пытался отвернуться, но не мог и тело не слушалось. Как его мышцы сжимались вокруг Джаббера, идеально. Он двигал рукой быстрее, пытаясь поймать то чувство, которое тогда накрыло его с головой, чувство полного, абсолютного обладания, но ничего не выходило. Рука была просто рукой. Пальцы, просто пальцами. Они не могли дать того, что дало тело Занки. Не было той тяжести под ним. Не было того дыхания и тепла, которое обжигало изнутри. Он не мог кончить уже которую ночь подряд. Тело требовало выхода, но не получало того, что ему было нужно. Ему нужен был Занка. Не фантазия, не воспоминание, настоящий, живой, тёплый. Его. Джаббер замер, откинулся на футон и уставился в потолок. Дыхание было тяжёлым, в паху ныло от неудовлетворённости, но он уже понял: без Занки никак. Похоже, он больше никогда не сможет. Ни с кем другим. Ни с собой. Только с ним. И от этой мысли было и жутко, и... приятно. Потому что это значило, что Занка, единственный.

***

Подарок. Завтра. Занка. Он перебирал варианты снова и снова, и все они казались пустыми, бездушными, чужими, недостойными. А потом взгляд упал на его собственную руку. Он поднял её перед собой и растопырил пальцы. Десять серебряных колец, по одному на каждом. И на безымянном два: его собственное и то, что подарил Занка. Этот набор был с ним уже много лет, с тех времён, когда он ещё не был блогером. Кольца подарил ему когда-то важный человек. Эти кольца стали частью Джаббера, частью его образа, его самого. Он не снимал их никогда, ни в драках, ни в душе, ни во сне. Они вросли в него, как вторая кожа. Как напоминание о том, кем он был. Он снял одно, с указательного пальца правой руки. Простое серебряное кольцо, без гравировки и камней. То, которое носил дольше всего. Металл был тёплым от кожи, почти живым. Джаббер повертел его в пальцах, чувствуя непривычную лёгкость, там, где всегда было кольцо, теперь осталась только тонкая полоска чуть более светлой кожи. Манкира. Так это называлось. Набор из десяти колец, каждое из которых имело своё значение. Он никогда не думал, что расстанется хотя бы с одним. Но теперь, теперь это казалось правильным. Он отдаст часть себя Занке, часть своей истории, часть того, что делало его Джаббером Вонгером. И пусть Занка не узнает всей правды, не поймёт, что значит этот подарок, но это кольцо будет у него...

Джаббер и Занка.

Занка замер в прихожей, не дыша. За дверью было тихо, только ветер гудел в подъезде. А потом, стук. Тихий, осторожный, но уверенный. Он не стал смотреть в глазок, знал, кто там. Знал слишком хорошо. Босые ноги примёрзли к холодному полу, сердце колотилось где-то в горле, но он всё равно подошёл ближе и остановился в шаге от двери. За дверью послышалось движение, кажется, Джаббер услышал его шаги. — Занка, я знаю, что ты там. Я слышу, как ты дышишь. Занка не ответил. Он стоял, прижав ладонь к холодному дереву, и ждал. Сердце билось в ушах. — Я не буду ломиться или просить открыть. Просто... выслушай. Пожалуйста. Тишина. Ветер за дверью. А потом, тихо, почти шёпотом: — Я люблю тебя. Я знаю, ты не веришь, ненавидишь меня. Ты имеешь право. Я сделал тебе больно, но я люблю тебя. По-своему, так, как умею. И я не могу перестать. Пробовал, не получается. Занка закрыл глаза и прислонился лбом к двери. Он не хотел слушать. Не хотел слышать этот голос. Но он не мог отойти, что-то держало его здесь. — Я пришёл поздравить тебя, — продолжал Джаббер. — У меня есть подарок. Ничего такого. Просто... вещь. Я хочу, чтобы она была у тебя. Можешь выкинуть или вовсе не открывать. Но ты достоин подарков. Особенно от меня. Занка прислонился спиной к двери и медленно сполз вниз, пока не сел на холодный пол. Колени подтянул к груди, обхватил их руками. — Зачем ты пришёл? — спросил Занка. Голос прозвучал глухо, устало. — Ты понимаешь, что рискуешь? Я могу позвонить в полицию прямо сейчас. У меня есть всё, твои сообщения, фотографии, то, что ты сделал со мной. За сталкерство тебя посадят. Надолго. За дверью послышался шорох, кажется, Джаббер тоже опустился на пол. Занка услышал, как его спина коснулась двери с той стороны. Они сидели теперь друг напротив друга, разделённые только деревом. Ближе, чем за последний месяц. Ближе, чем Занка хотел бы. — Если бы тебе не нравилось моё внимание, — голос Джаббера прозвучал тихо, почти задумчиво, — ты бы уже давно это сделал. Ещё месяц назад. Когда писал тебе каждую ночь, ты знал, что я здесь. Занка замер. Он хотел возразить, сказать, что это не так, что он просто боялся, что у него не было доказательств, но слова застревали в горле. Потому что в словах Джаббера была доля правды. Отвратительная, мерзкая, но доля правды. — Я не звонил, потому что... — начал он и осёкся. — Потому что ты знаешь, что я не желаю тебе зла, — закончил за него Джаббер. — Я не оправдываюсь. То, что я сделал, это неправильно. Я знаю. Я просто хочу быть рядом. Защищать, любить так, как умею. Занка закрыл глаза и прижался затылком к двери. За ней Джаббер сделал то же самое. — Ты понимаешь, насколько ужасно ты поступил? Понимаешь, чего добился? Ты сделал так, что я не могу спать, не могу мыться, не могу смотреть на себя в зеркало. Ты этого хотел? За дверью послышался тихий, едва различимый звук. Джаббер поглаживал пальцы, тот самый палец, с которого снял кольцо. Пустое место, к которому он ещё не привык. — Я всё вижу, — ответил он. Голос звучал глухо, но спокойно. — Я вижу, что с тобой стало. Ты прячешься, не выходишь из дома, изменился. И я знаю почему. Он замолчал на секунду, и Занка услышал, как ткань одежды шуршит. — Ты стал пользоваться моими методами, — сказал Джаббер тихо. — Я видел на стриме. Твои рукава, движения. Ты делаешь то же, что делал я. Это ли не судьба? Ты и я. Мы одинаковые, справляемся с болью одним способом. Ты можешь меня ненавидеть, но ты не можешь отрицать, что между нами связь. Такая, какой нет ни с кем. Занка замер. Его рука невольно скользнула к рёбрам, кожа всё ещё саднила, и под пальцами он чувствовал пластырь, который наклеил утром. Он ничего не ответил. — Ты говоришь о судьбе, — голос Занки прозвучал глухо, но твёрже, чем раньше. — Ты правда веришь, что то, что ты сделал, можно назвать судьбой? Ты изнасиловал меня, Вонгер. Ты накачал меня препаратом. Ты лишил меня возможности сказать «нет». И теперь ты сидишь здесь и говоришь, что мы одинаковые? Джаббер не отвёл взгляда от своих шрамов. Он провёл по ним ещё раз, медленно, почти задумчиво. — Я не говорю, что это было правильно. Я знаю, что сделал, помню каждую секунду. Я ждал тебя слишком долго, ты был слишком... — он замолчал, подбирая слово. — Ты был слишком важен. Я боялся, что ты исчезнешь, передумаешь. Что ты никогда не будешь моим по-настоящему. И я сделал это, чтобы ты остался. За дверью послышался смех, короткий, горький, совсем не весёлый. — Чтобы я остался? Ты серьёзно? Ты думаешь, после такого можно остаться? — Ты здесь, — сказал Джаббер. — Сидишь под дверью и разговариваешь со мной. Это уже больше, чем я заслуживаю. Занка за дверью пошевелился. Джаббер услышал, как он переменил позу. — Я знаю про Тамзи, — сказал Занка. — Он мне всё рассказал, что докладывал тебе. Каждую мелочь. Ты платил ему, а он продавал меня. Вы оба хороши. Джаббер усмехнулся. Он провёл ладонью по лицу и откинулся затылком к двери. — Тамзи мудак. Но знаешь, что самое смешное? Он сам на меня вышел. Я не искал его, не подкупал. Он сам пришёл. Написал мне, сказал, что знает, кто я, и что может рассказать о тебе всё, что я захочу. За деньги, разумеется. Он был готов продать тебя с самого начала. За дверью что-то изменилось. — Он сам? — голос Занки дрогнул. — Ты хочешь сказать, что он... что это не ты его заставил? — Это была сделка, но инициатива исходила от него. Я даже не знал, что у тебя есть сосед, пока он не написал мне. Так что да, он уёбок. Джаббер помолчал, а потом добавил, тише, почти задумчиво: — Я же предупреждал тебя. Помнишь? Я говорил, что твои друзья, уёбки. Ты будешь и дальше разочаровываться в них с каждым днём. Занка замер. Перед глазами всплыли те самые сообщения, из их ночных переписок, когда Джаббер ещё не был... тем, кем стал. Тогда это казалось просто словами, ревностью, попыткой отдалить его от всех. А теперь? Теперь это звучало как пророчество. Но тут же накатила другая мысль. Он предупреждал, знал, что друзья подведут, и всё равно пользовался Тамзи, платил ему. Всё равно брал информацию, знал, что это грязно, и продолжал. Просто ждал, когда предсказание сбудется, чтобы ткнуть его носом: «Я же говорил». Занка сжал зубы, к горлу снова подступала тошнота. Джаббер замолчал. За дверью послышался шорох. Потом, звук шагов. Занка встал. Джаббер услышал, как он медлит, стоит, не двигаясь, словно решая что-то. А потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась не полностью, всего на несколько сантиметров, но достаточно, чтобы Джаббер увидел его лицо. Уставшее и бледное. Джаббер медленно поднялся с пола, не пытаясь открыть дверь шире. Его ярко-розовые глаза встретились с синими глазами Занки, и на секунду в подъезде стало тихо, как бывает только перед грозой или перед чем-то очень важным. Занка стоял в щели приоткрытой двери, напряжённый, сжатый. Он смотрел на Джаббера и молчал. Джаббер медленно, очень медленно протянул руку. В пальцах была зажата маленькая коробочка, перевязанная синей лентой. — Это тебе, на день рождения. Ничего особенного, просто... возьми. Занка перевёл взгляд на коробочку. Его рука дрогнула, но он не сразу протянул её, посмотрел на подарок так, будто это была змея, которая может укусить. А потом, осторожно, медленно взял. Их пальцы не соприкоснулись. Джаббер специально отвёл руку, как только Занка сжал коробочку в ладони. — Открой, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Занка опустил взгляд на коробочку. Пальцы всё ещё дрожали, но он медленно потянул за синюю ленту, развязал её и открыл крышку. Внутри лежало кольцо. Простое серебряное кольцо. На вид, обычное, каких тысячи. Но Занка сразу заметил: оно не новое. Металл был чуть потёртым, тёплым, словно его носили долго, не снимая. Он поднял глаза на Джаббера. Тот улыбался, почти нежно. Потом поднял руку и показал её Занке. На указательном пальце, где всегда было кольцо, теперь ничего не было. Пустое место. Он пошевелил пальцами, как бы давая понять: вот. Это было здесь. — Эти кольца очень важны для меня, — сказал Джаббер тихо. — Я не снимал их никогда. Они были со мной всё это время. Они как часть меня, и эту часть я хочу оставить тебе. Он опустил руку и посмотрел Занке прямо в глаза. В его взгляде не было ни угрозы, ни давления, только странная, почти смиренная искренность. — Я не прошу носить его. Можешь выкинуть или спрятать. Но оно твоё. Как я — твой. Занка смотрел на кольцо. Чужое и в то же время странно близкое. Он ничего не сказал. Но дверь по-прежнему оставалась приоткрытой. Джаббер не двинулся с места, всё ещё стоял в проёме, не пересекая невидимой границы, которую Занка обозначил приоткрытой дверью. — Можно... — Джаббер запнулся. Он не привык спрашивать, не умел. Но сейчас это было важно. — Можно я просто обниму тебя? Ничего больше. Один раз. Пожалуйста. Занка замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Каждая клетка тела кричала: «Нет, не подпускай его. Вспомни, что он сделал. Вспомни ту ночь». Он смотрел на Джаббера, на его пустой палец, на коробочку, которую он всё ещё сжимал в руке, на его лицо, уставшее и странно открытое. И колебался. А потом сделал шаг назад. Всё ещё не говоря ни слова, отступил ещё на шаг, вглубь прихожей, освобождая проход. Приглашение. Джаббер перешагнул порог, медленно. А потом он обнял его. Просто обнял, как обнимают что-то хрупкое, что страшно сломать. Его ладони легли на спину Занки, одна между лопаток, другая чуть ниже, и он прижал его к себе, уткнувшись лицом в макушку. Занка замер. Его собственные руки безвольно висели вдоль тела. Он не обнимал в ответ, но и не отталкивал. Просто стоял, чувствуя тепло чужого тела, дыхание на своих волосах, чужое сердце, бьющееся где-то рядом с его собственным. И где-то глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, что-то дрогнуло. На секунду, всего на одну короткую секунду, ему показалось, что не было той ночи. Эта тишина, странное, невозможное тепло между ними. Джаббер закрыл глаза и выдохнул, будто сбрасывал с плеч невидимый груз. Его пальцы чуть сжались на спине Занки. — Спасибо, — прошептал он. Занка ничего не ответил. Но его рука, что всё ещё сжимала коробочку с кольцом, медленно, почти против воли, коснулась плеча Джаббера. Едва ощутимо, но коснулась.

***

Занка стоял в прихожей, всё ещё чувствуя тепло чужих рук на своей спине. Джаббер уже ушёл, без лишних слов, просто развернулся и вышел. Занка не закрывал дверь ещё минуту, глядя в пустой проём, на лестничную клетку, на тени, которые качались под лампой. Потом он закрыл. Задвинул щеколду, прислонился спиной к двери, туда, где совсем недавно сидел Джаббер, и медленно сполз на пол. Он думал о том, что загадал желание. Там, на кухне. «Чтобы всё наладилось». Он не уточнял, что именно. Не уточнял, как. Но, кажется, это желание начинало сбываться, странно, извращённо, не так, как он себе представлял. Джаббер пришёл. Он просто попросил обнять. И Занка позволил. И в этом позволении, в этом странном, почти невозможном согласии, было что-то похожее на счастье. Не такое, каким его рисуют в книгах и фильмах. Другое, тёмное, изломанное, замешанное на боли и страхе. Но всё же счастье. Он смирился. Не с Джаббером, с собой. С тем, что эта безумная, извращённая любовь, единственная, которую ему предложили по-настоящему. И она сделала его счастливым, впервые за долгое время. Впервые за этот день. Впервые за этот год. Занка надел кольцо на палец, на указательный, левой руки. Металл был тёплым. Почти живым. Он сжал руку в кулак, чувствуя, как кольцо касается костяшек, и позволил себе улыбнуться.