Версия, в которой мы не спорим

Бухарест встретил её на вокзале Гара-де-Норд запахами мазута, пережаренных семечек и той особенной, лихорадочной сутолокой, характерной для больших транзитных узлов. Здесь все куда-то опаздывали, но мало кто понимал, в какую сторону двигаться. Гермиона вышла в главный зал, сжимая ручку небольшого чемодана, и замерла на месте, позволяя людскому потоку обтекать себя. Она ждала человека из Аврората. Кингсли обещал, что её встретит официальное лицо, кто-то из местных, кто введет в курс дела и передаст бумаги, касающиеся гибели Рона. Она даже выучила фамилию: Попеску. Адриан Попеску, замначальника бухарестского управления. Но у информационного табло вместо него стоял Виктор Крам. Гермиона заметила его первой, или, по крайней мере, раньше, чем он подал вид, что узнал её. Виктор изучал расписание поездов с отсутствующим выражением лица, будто цифры на табло его совершенно не интересовали. В одной руке он сжимал стаканчик с кофе, а на плечи было наброшено тяжелое, видавшее виды меховое пальто. В Хогвартсе, на четвертом курсе, он казался сутулым, будто из-за роста, к которому его тело еще не успело привыкнуть. Тогда каждое его движение выдавало тесноту окружающего пространства. Теперь же она видела расправленные плечи, уверенная поза, чуть боком к залу, спиной к стене, чтобы держать в поле зрения все входы. В этом читалась въевшаяся привычка всегда знать, где выход. На правой щеке белел неровный шрам, скрывающийся за воротником. Этой отметины Гермиона не помнила. Глядя на него со стороны, она ощутила странный укол, не радость, не тревогу, а какое-то смутное, теплое облегчение, которое даже не успела осознать. Просто знакомое лицо. Кто-то из прошлой жизни. После Турнира их переписка была регулярной: сначала осторожной, затем всё более открытой. Он писал на английском, она на болгарском, безжалостно путая падежи, что он деликатно игнорировал. В 1998-м, когда пыль улеглась, его письмо пришло первым. Оно было коротким, почти безмолвным: «Я рад, что ты жива». Она ответила целой простыней текста. Потом были годы обсуждений работы, книг и того, каким странным и неуютным стал мир после войны, пока остальные делали вид, что знают, как строить новую жизнь. Виктор был одним из немногих, с кем ей не нужно было держать лицо. В 2001-м письма стали сухими. Потом пришло короткое уведомление о командировке в горы, и тишина. Она писала дважды, потом еще раз. В конце концов решила, что у него началась другая жизнь, где нет места старым школьным друзьям, и отступила. Было больно, но ровно настолько, насколько позволяло её тогдашнее состояние. То есть почти никак. Она приняла это с тем же холодным спокойствием, с которым принимала всё остальное. Сейчас, глядя на него, она поняла, что обиды нет. Столько лет молчания не вызывали в ней ни гнева, ни желания требовать объяснений. Мысль об этой странности промелькнула и исчезла, не найдя за что зацепиться. Гермиона не спешила подходить. Остановилась у киоска, делая вид, что увлечена заголовками газет. Достала сквозной блокнот и нацарапала Кингсли: «Попеску?». Ответ вспыхнул через минуту: «Попеску на больничном. Крам вызвался встретить сам. Я дал добро. Он надежен». Она спрятала блокнот. Снова посмотрела на Виктора, тот всё еще изучал табло, хотя нужных ему поездов там явно не было. В голове всплыла строчка из письма Чарли: «Особенно Краму. Он видел Рона живым последним». Кингсли ручается за него. Чарли велит не доверять. Оба знают его лучше неё, оба по-своему правы, и одно не исключает другого. Но оставался вопрос, который она не озвучила Кингсли: Крам командовал группой по борьбе с браконьерством. Не бумажной работой, не отделом по связям с родственниками. Какого чёрта он делает здесь, на вокзале? Она шагнула к нему. -Миссис Уизли, - произнес он раньше, чем она успела заговорить. Гермиона на мгновение сбилась с шага. Не «Гермиона», и даже не то старательное, забавное «Гер-ми-о-на», которое когда-то заставляло её улыбаться. «Миссис Уизли», сухо, официально. Как будто они едва знакомы и не планируют это менять. Это должно было её задеть. Она чувствовала этот потенциальный укол где-то глубоко под ребрами, за плотным слоем внутренней тишины, но волна так и не поднялась. Осталось лишь легкое недоумение, которое она зафиксировала и тут же отбросила. Он повернулся ровно в тот момент, когда она подошла вплотную, скорее почувствовал её присутствие, чем услышал. -Машина на улице, - голос был ровным, лишенным всяких эмоций. Крам кивнул в сторону выхода и пошел впереди, даже не оглядываясь, следует ли она за ним. Гермиона шла следом, отмечая: он не стал ничего объяснять. Ни слова о болезни Попеску или о том, почему он здесь. Просто факт, машина ждет. Словно его присутствие само по себе является исчерпывающим аргументом. Или словно он вообще не считал нужным оправдываться. Старый «ГАЗ» с замутненными от соли стеклами ждал на служебной парковке. Крам занял место водителя. Гермиона забросила чемодан на заднее сиденье и села рядом. В салоне пахло табаком, озоном и металлом, так пахнет в полевых штабах авроров. Они тронулись. Крам врубил печку, которая завыла на низкой ноте, и замолчал. Гермиона тоже не спешила начинать разговор. За окном мелькал серый Бухарест: широкие улицы, обшарпанные дома и редкие прохожие, кутающиеся в воротники. Официальная часть была краткой: он везет её в отель, забронированный Министерством. Завтра встреча с авроратами и бумаги. Послезавтра выезд на место, если погода не подведет. Крам излагал всё это рублеными фразами, не отрывая взгляда от дороги. И ни слова о Попеску. -Ваша группа уже осматривала место? - спросила Гермиона. -Да. -Когда? -Через три часа после того, как нашли тело. -Значит, до приезда следователей? Наступила короткая пауза. -Следствие прибыло на следующее утро, - ответил Крам. - Мы в горах. Там не принято ждать. Это прозвучало как объяснение, хотя ясности не добавило. Гермиона отметила про себя его заминку. Она смотрела на город и думала: он все еще не задал ей ни одного личного вопроса. Ни о том, как прошла дорога, ни о детях, ни о том, что ей известно. Либо он и так всё знает, либо боится выдать свое незнание лишним вопросом. -Рон работал под вашим началом? - спросила она. -Флетт часто бывал у нас, - последовала короткая пауза. - Слишком часто для обычного консультанта. Флетт. Не Рональд. Гермиона зацепилась за это четкое разграничение. Словно между тем долговязым парнем в нелепой мантии со Святочного бала и консультантом в румынском заповеднике не было никакой связи. Два разных человека, просто с одним лицом. -Господин Крам, - Гермиона выделила фамилию, - в отчете сказано, что вы были последним, кто видел его живым. Крам не отреагировал. Только большой палец на руле сжался чуть крепче. -В отчете всё верно, - наконец произнес он. -При каких обстоятельствах? -Рабочая встреча. Он пришел в лагерь за два дня до случившегося. Мы поговорили, он ушел. -О чем был разговор? Пауза стала настолько долгой, что Гермиона уже и не ждала ответа. -О том, чего нет в официальных бумагах, - отрезал Крам. - И о том, что я не намерен обсуждать в этой машине с человеком, которому пока не доверяю. Это было грубо. Гермиона вспомнила, как на четвертом курсе он краснел, подбирая слова, чтобы заговорить с ней. Сейчас он говорил легко и жестко. Только паузы между словами оставались единственной общей чертой через столько лет. Светофор мигнул зеленым. Машина дернулась вперед. Гермиона смотрела на проплывающие серые пятиэтажки и закрытые лавки. Мысли ворочались тяжело. Она чувствовала ту же странную вязкость в голове, что преследовала её последние дни. Словно между ней и реальностью натянули мутную пленку. Раньше она бы мгновенно выстроила логическую схему. Мотивы, даты, алиби. Сейчас она просто копила факты. Крам видел его последним. Крам сам приехал на вокзал, хотя мог этого не делать. Крам молчит и выдает информацию ровно настолько, чтобы не быть пойманным на лжи. Это мог быть убийца, держащий жертву под контролем. Или человек, знающий правду, но не уверенный, стоит ли ею делиться. Она повернулась к нему: -У вас была причина желать его смерти? Машина продолжала движение. Виктор не сводил глаз с дороги. -У меня была причина желать, чтобы он исчез из моего сектора, - ответил он. - Это не одно и то же. -Не всегда. -Чаще, чем вы привыкли думать. Они заехали во двор отеля. Крам выключил зажигание, но остался на месте, сжимая руль. Снаружи дворник в ярком жилете лениво сметал снег. -Я буду здесь завтра в девять, - сказал Крам. - Поедем к Попеску. А после, если захотите, я покажу место работы вашего мужа. Там остались вещи, не попавшие в протокол. Этот диалог был так не похож на то, что она представляла все эти годы. Вспоминая о Викторе, и задаваясь вопросом, как сложилась его жизнь, после окончания их переписки, она надеялась, что они случайно встретятся и смогут обменяться новостями за все прошедшие годы. Ей хотелось верить, что где-то далеко, у неё все еще есть друг, который просто слишком занят, чтобы отвечать на её письма. Но наиболее озадачивающий, ей казалось её собственная реакция на всё это. -Почему вы тут? - спросила Гермиона. - Вы могли прислать кого-то из своих людей. Почему приехали сами? Крам помолчал. Потянулся за сигаретами, но тут же убрал руку, видимо, вспомнил о пассажирке. -Потому что это случилось в моем секторе, - произнес он медленно,- И потому что я хочу знать правду так же, как и вы. - Он запнулся. - Ну, почти так же. Достаточно, чтобы нам было о чем говорить. Гермиона смотрела на него. Он смотрел сквозь лобовое стекло на падающий снег. Билл предупреждал, Кингсли доверял. Крам только что сказал то, что могло быть как чистой правдой, так и искусной ложью. Она не могла разобрать, голова работала слишком вязко. Она достала чемодан. -Завтра в девять, - бросила она и вышла. Крам не шелохнулся. Она не оглядывалась. В номере она первым делом проверила окна и поставила сигнальные чары на дверь. Письмо уже лежало на тумбочке; видимо, сова проскочила в окно задолго до её приезда. Почерк Джинни, летящий и чуть небрежный, узнавался сразу. «Дети у мамы, под присмотром. Хьюго постоянно дергает за юбку и спрашивает, когда ты приедешь. Роуз молчит, но ты же ее знаешь, по глазам всё видно. Мама без конца варит им какао, пытается создать уют, но руки у нее все же дрожат. Мы с Гарри пробудем в Норе еще несколько дней, поможем маме, да и детям будет полегче вместе с нашими. Послушай, я тут разбирала бумаги Рона, искала страховку, и наткнулась на старые записи. Там про Крама - какая-то мутная история с контрабандой чешуи в Констанце. Рон писал, что Виктор ему угрожал. Не знаю, правда это или просто его вечное желание присочинить, но в одиночку тебе там быть не стоит. Береги себя. Дж.» Пусто. В голове абсолютно пусто. Раньше эта пустота бесила бы её, заставляя строить бесконечные гипотезы. Теперь она просто смотрела на лист. Усталость? Сложность дела? Или то странное состояние, которое мешает соображать? Скорее всего, последнее. Гермиона спрятала бумаги, выключила свет и легла на жесткий матрас. За окном шумел чужой город, в свете фонарей кружились снежинки. Завтра в девять она снова сядет в его машину. Она не знала, верно ли это, но знала, что пойдет до конца