Версия, в которой мы не спорим

Поезд из Лондона опаздывал на три минуты. Виктор стоял у табло, сжимая в руках бумажный стакан с кофе. Попеску утром внезапно «заболел» - обычная история для чиновника, который не хочет возиться с вдовой погибшего аврора. Виктор мог прислать кого-то из управления, но когда в списках мелькнула фамилия «Уизли», он просто молча забрал бумаги себе. Он смотрел на табло, а думал о письме, которое десять лет пролежало в его столе в Софии. Огрызок прошлого, который он так и не смог выбросить. Октябрь 2001-го. Первый год службы в Карпатах. Тогда его еще не учили командовать, а учили «искусству допроса», если быть более честным, его учили ломать. Методы в горах не имели ничего общего с дуэльным кодексом. Это была школа выживания, где «результат» оправдывал любую грязь. В ту ночь он сорвался. Был откровенен настолько, как не позволял себе даже при личных встречах. «Гермиона, Я не знаю, с кем еще мог бы поделиться. Здесь всё не так, как я думал. Нас учат вещам, от которых тошно. Наставники говорят, что жалость это - дефект, а сомнение - признак слабости. На прошлой неделе мы отрабатывали допросы на контрабандистах. Нам приказали использовать заклинания, о которых в Дурмстранге, несмотря на его репутацию, даже не упоминали. Я видел, как ломались другие, и самое паршивое, я поймал себя на том, что начинаю к этому привыкать. Мне страшно, Гермиона. Не того, что я не справлюсь, а того, кем я стану, когда это обучение закончится. Я помню наши споры в Хогвартсе, как ты защищала тех, у кого нет голоса. Тогда это казалось упрямством, теперь же, я вижу насколько ты была права. И я чувствую, как человечность вытекает из меня под этим ледяным ветром. Пожалуйста, ответь мне. Мне не нужны новости Министерства. Мне нужен друг. Человек, который помнит меня прежним и скажет, что я всё еще имею право на сомнения. Твои последние письма стали совсем короткими, но я надеюсь, что это просто занятость. Напиши мне что-то настоящее. Мне это нужно сейчас. Виктор». Ответ пришёл через три недели. Плотный пергамент, сложенный вдвое. «Виктор. Твоё письмо переходит границы. Я не понимаю, на что ты рассчитываешь, когда пишешь подобное замужней женщине. Это неуместно. Мы никогда не были близкими друзьями, просто знакомые по школе, которых свел случай. Пожалуйста, не пиши мне больше. У нас с Роном всё замечательно, и я не хочу, чтобы твои проблемы на работе касались моей семьи. Надеюсь, ты со временем привыкнешь к своим обязанностям. Гермиона Грейнджер». Он тогда долго смотрел на слово «замужняя». До свадьбы оставалось еще полгода, но она уже выстроила эту стену. Виктор почувствовал, как внутри что-то окончательно захлопнулось. Он просил поддержки, а получил совет «привыкнуть» к жестокости от «просто знакомой». В день свадьбы, он отправил короткое, подчеркнуто нейтральное поздравление. Ответа не последовало. После этого он перестал пытаться. Решил, что той Гермионы больше нет - она выбрала свою сторону, тихую и правильную, где его откровениям не было места. Табло щелкнуло. Третий путь. Виктор сделал глоток кофе. Дистанция, которую она выстроила десять лет назад, сейчас была ему на руку. Так проще работать. Так проще не вспоминать ту ночь в горах, когда он звал её, а она в ответ дала ему пощёчину своей «стерильной» правильностью. Он увидел её в толпе сразу. Прямая спина, темное пальто. Но когда она подошла ближе, Виктор замер. Она шла как под водой. Медленно, глядя сквозь людей. В глазах застыла та самая странная, безжизненная пустота, которую он когда-то почувствовал в её последнем письме. Виктор поправил воротник и остался в ожидании, наблюдая на периферии взгляда, как она в нерешительности движется в его сторону. -Миссис Уизли- не то, как он хотел бы поприветствовать её сейчас, но ему нужно было увидеть реакцию. Обида, затихшая внутри спустя все эти годы, вдруг сменилась подозрением.