Сдать проект, собрать себя

Первый месяц первого курса Лань Ванцзи провёл в комнате на четверых, с одной общей душевой на блок из трёх комнат. Университет придерживался эгалитарной политики — никаких исключений, здесь, в этих стенах, все равны. Неважно, насколько богата семья, насколько ты сам талантлив — живи так же, как все. Это был восемнадцатый ярус Диюя, не иначе. Тотальный непрекращающийся кошмар, который он выносил только благодаря привитой строгой дисциплине. Жаловаться недопустимо. Быть слабым недопустимо. Но он не выдержал, сломался и едва не разрыдался перед братом. Сичэнь впервые за несколько лет коснулся его лица, погладил по щеке и пообещал, что всё решит. Неизвестно, какие связи он — на тот момент четверокурсник, — использовал, кому и какие аргументы привёл, но Лань Ванцзи перебрался в комнату для иностранных студентов. Формально она была рассчитана на двоих, но сосед отсутствовал. Душевую он делил с двумя тихими высокими белоглазыми финнами, которые в общежитии почти не появлялись. Всё было хорошо до недавнего времени, до конца первого семестра третьего курса. Лань Ванцзи предъявлял крайне невысокие требования к бытовым условиям, хорошо выдерживал зимний холод, философски переносил жару, мылся в ледяной воде. Главное, чтобы вокруг не было людей. Но во время Лунного нового года в старом здании окончательно отказали инженерные коммуникации. Руководство университета решило закрыть весь исторический кампус и переселить десять с лишним тысяч студентов в новый, построенный шесть или семь лет назад. Это был город в городе, двенадцать учебных корпусов, шесть жилых блоков, не считая хозяйственных помещений и нескольких зданий, сохранившихся с прошлых времён, вроде котельной на отшибе. Когда в кампус на тридцать пять тысяч человек переезжает ещё десять тысяч, становится тесновато. И Лань Ванцзи обзавёлся соседом по комнате. Слава всем богам, что одним. Но и его хватало. Чэнь Хаоюй тоже учился на экономическом, они были, конечно, знакомы. Не в лучшем смысле слова. При одном взгляде на него вспоминалось липкое, грязное, оскорбительное. Если бы Чэнь Хаоюй предпочёл молчать, это было бы несколько более выносимо, но он старательно делал вид, что они добрые приятели, смеялся, просил одолжить карандаш и предлагал поделиться лапшой. В груди клубились обида и ярость, но Лань Ванцзи, конечно, сдерживался. «Подумай о том, почему ты опозорил себя этой вспышкой несдержанности», — говорил обычно дядя. Он никогда не кричал, сохранял образцовое спокойствие. «Подумай» означало «встань на колени во дворе». Боль от впивающихся камней отрезвляла, помогала отстраниться от переполняющих эмоций, успокоиться. На ней легко было концентрироваться. «Я позволил чувствам взять верх над разумом, как поступают дикари, дядя. Я не допущу подобного в дальнейшем. Также я проявил непочтительность и прошу дать мне возможность искупить свою вину». Обычно дядя в этот момент слегка улыбался и говорил: «Достаточно того, что ты это осознал, Ванцзи. Иди заниматься, покажи мне потом работу по математике». Дядя глубоко осудил бы любой, даже крошечный срыв. Поэтому нужно было вежливо отказываться от лапши, отдавать карандаш и концентрироваться на учёбе. Это был третий день семестра, глубокий вечер. Лань Ванцзи засиделся почти до отбоя и с тяжёлым сердцем возвращался к себе из библиотеки, как увидел рядом с общежитием человека с приметными белыми волосами. Тот шёл, прижимая к себе какой-то пакет. Помахал свободной рукой. — Привет, Лань Ванцзи! Как жизнь? У нас тут небольшая тусовка собирается, хочешь прийти? — Запрещено находиться после отбоя в чужих комнатах. — Да брось! Запрещено формально. Мы же мирные. Ну, придёшь? Комната шестьсот тридцать семь, стучись. Смотри, что у меня есть! — И он достал из плотного пакета бутылку, судя по этикетке, с английским виски. Отвинтил крышку и сделал большой глоток. Поморщился, протянул: — Будешь? Если брезгуешь, у меня вторая есть, закрытая. — Распитие алкогольных напитков на территории кампуса запрещено. — Забей. — Тебе нужно выбросить этот пакет и пойти спать. — Пф, не смеши. Не хочешь — не приходи, не заставляю же, а выбрасывать отличный алкоголь я не буду. Очевидно, его нужно было забрать. Если ты закрываешь глаза на нарушение порядка, сам становишься соучастником преступления. — Отдай. Вэй Усянь рассмеялся и глотнул ещё виски. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. Он был прекрасно тренирован и не сомневался, что отберёт пакет в три движения. Но Вэй Усянь быстро сместился с траектории и оказался за спиной. — Ты что, хочешь со мной поиграть в догонялки, Лань Ванцзи? А с виду такой строгий благовоспитанный юноша. Давай в другой раз? Меня ждут. Вернее, ждут то, что я несу. Уверен, что не хочешь попробовать? Это не какое-то пойло. — Выброси бутылки, или я буду вынужден сообщить о них аи. — Хочешь игру? Отберёшь — сообщишь, не сможешь — пойдёшь со мной и выпьешь. Как тебе? Вокруг было пусто, кампус спал, только фонари светили белым тусклым светом. Здесь не разорялись на электричестве. Они стояли немного в стороне, не под камерами у стеклянной входной группы, но всё-таки на виду. — Вэй Усянь. — Это я! Ну, сделаешь шаг — и ты в игре. Оп! Всё, время пошло. Лань Ванцзи не собирался бегать за ним. Всего лишь остановить. Вэй Усянь тоже не пускался наутёк, кружил, насмешничал. Он однозначно занимался спортом, скорее всего — каким-то единоборством, слишком уж отточенные и ловкие движения. Главное, он пользовался тем, что Лань Ванцзи не хотел шума. Судя по всему, правила для Вэй Усяня не писаны. Он спорил с преподавателями, допускал фамильярности по отношению к профессору Чжан, но ему это сходило с рук. А теперь он демонстрировал, что и смотрительницы общежитий его не пугают. Такая дерзость требовала наказания и ради общества, и ради самого нарушителя. Лань Ванцзи рванул вперёд, Вэй Усянь снова отпрыгнул, закрылся локтем, рука дрогнула — бутылка разбилась с громким звоном. Они оба замерли над стеклом и лужей, растекающейся по асфальту. Вэй Усянь присел на корточки и сказал сокрушительно: — Такую вещь разлил. Что ты за человек? Он зазевался и не успел среагировать. Пакет с оставшимся алкоголем перекочевал к Лань Ванцзи. Тот сообщил: — Я выиграл. — Эй… Лань Ванцзи! — воскликнул Вэй Усянь, теперь уже тревожно. — Ты ведь пошутил, да? Лань Ванцзи! Стой! — Он бросился наперерез и пошёл спиной вперёд, словно хотел не пустить его в общежитие.— Да стой, говорят! — Легонько толкнул в плечо. — Мы не будем делать ничего плохого! Тихо посидим, стресс сбросим. Ну, хочешь — выкинь бутылки! Жалкое зрелище. — Уф… Ладно. Ладно, ладно! Чёрт с тобой. Но давай договоримся: бутылки мои, идёт? Я нарушитель, больше никого. Я тебе из лучших побуждений про тусовку сказал, это уже будет совсем свинством! Договорились? Лань Ванцзи, игнорируя его нелепые мольбы, зашёл внутрь, повернул к посту аи, подождал, пока пожилая женщина в форменном жилете выйдет к ним, поставил на стол бутылки и сказал: — Госпожа аи, я хочу сообщить о нарушениях. Первое — алкоголь, принадлежащий студенту Вэй Усяню. — Обречённый вздох позади. — Второе — нарушение комендантского часа студентами Вэй Усянем и Лань Ванцзи. Третье… — Нет третьего, да? — подскочил Вэй Усянь и схватил его за плечо. — Госпожа аи, я виноват, очень-очень. Дурная голова… — Третье — собрание студентов после отбоя в комнате шестьсот тридцать семь.

***

Во время ужина в столовой было людно и шумно. У Лань Ванцзи мучительно болела голова. Он получил закономерный выговор от декана, а потом оказался в удивительной ситуации, которой раньше с ним не происходило. На паре по урбанистике он отчётливо осознал, что это значит — профессор относится к тебе с предубеждением. Глубоким. Профессор Чжан дважды проигнорировала его руку, поднятую в ответ на вопрос. А когда разрешила заговорить, корректно, но резко объяснила, что его слова начисто лишены смысла. Кроме того, он понял, что каким-то образом сделался врагом половины общежития. И, пытаясь на ужине найти место в столовой, он видел, какими взглядами окидывают его другие студенты и как демонстративно они швыряют сумки на пустые стулья. — Лань Ванцзи! Может, ты захочешь сесть со мной? — окликнула его Хуан Ли и опустила взгляд. Он согласился, поставил поднос и с одобрением отметил, что на её тарелке тоже нет мяса. Позади грохнули хохотом. — Я слышала, что случилось, — тихо сказала девушка, одетая сегодня в белую шерстяную водолазку и синюю жилетку. — Ты не виноват. Правила нарушать нельзя. Мне жаль ребят, но ведь с ними ничего не было бы… — Шон! — Жив, цел, орёл! — Вэй Усянь! Какого хера… — Не ругайся, А-Чэн, иначе сам будешь оправдываться перед начальством. — Ну? Запись в личное дело? — Не смеши. Я не на юрфаке. Пальчиком погрозили, сказали, что делать так не надо, а главное, не надо попадаться, а то потом всем очень неловко. — Долбаный Лань! Мудак! — Брось. Впервые вижу человека, который так по-идиотски, но искренне защищает бестолковые правила. Да любая армия удавится за такого фанатика. Снова засмеялись. — Они вечно болтают, — заметила Хуан Ли. — Поешь немного, день был долгий. У тебя много пар сегодня? — Пять. И факультатив. — Тем более. — Он сам на себя нажаловался, это примиряет с ситуацией. Мудак, но принципиальный. Это высказывание потонуло в общем гвалте, а потом девушка звонко сказала, уже однозначно на другую тему: — Это тупо, они слили всё… — Это не тупо! Смотри, нам почти три сезона говорят, что разум способен на всё. А потом — нате, жрите оживший симулякр, побеждайте его своим чистым разумом, сколько хотите. — Вот не надо разводить Бодрийяра, это отстойно звучит! — А это не ко мне вопросы, а к сценарию. Магнуссен — симулякр, у него нет ничего реального, но он обладает большей властью, чем владельцы оригинала. Скажешь, нет? — Она не скажет нет. — Его методика — тоже симулякр, потому что оригинал — у Шерлока. И Магнуссен снова выигрывает, потому что более медийный. Нам то же самое уже говорили в прошлом сезоне, ну! «Люблю прессу», «раз написали в газетах — значит, правда», «старые добрые сказки», всё в этом роде! А теперь ещё специально для глупеньких врубили «Did you miss me?» Спорили ожесточённо, в аргументах «жесть ты тупой человек, конечно» чередовалось с «было же у Маклюэна…». — Короче, хер с ним, с постмодернизмом, я половину каникул рисовал руки Кудряшки. — Ауф. И где? Пауза, звуки, однозначно непристойные. Женский голос: — Окей, у меня встал. — Тут у всех встал, — мужской. Вспыхнули мочки ушей. Как можно за столом?! Хуан Ли деликатно заговорила о любимых предметах.

***

У них было три общих курса, не считая факультатива по урбанистике. И всякий раз Хуан Ли садилась рядом. В некотором роде, место справа от него стало её местом. Она пыталась угощать его сладостями, улыбалась очень скромной улыбкой, окликала в столовой. Её родители были юристами, она получала то же образование, но не была уверена, что хорошо справится. Она плохо умела молчать, но говорила настолько приглушённо, что это практически не раздражало. Пожалуй, Лань Ванцзи начал находить удовольствие в их общении. Умная, начитанная. Она любила классическую музыку, правда, европейскую, играла на скрипке. Увы, попытки поспорить на тему дыхания китайской музыки против математического «ХТК» обернулись провалом. Хуан Ли попросила объяснить разницу, а он не сумел. Она не осуждала его за молчание. У Лань Ванцзи было много социальных проблем, но дураком он не был и плюс-минус догадывался: если девушка старается проводить с парнем как можно больше времени, вероятно, она в нём заинтересована. А он? Откуда ему знать? Что такое влюблённость? Как она выглядит? В сомнительные поэтические описания он не верил, а ничего другого не было. «Что такое влюблённость?» — написал он в Baidu, но ответами остался неудовлетворён. Ни при каких обстоятельствах он не стал бы «думать большую часть дня об объекте влюблённости», «игнорировать и идеализировать его или её недостатки», «испытывать физический дискомфорт от разлуки», «постоянно навязчиво искать новых встреч или хотя бы сообщений». Во всяком случае, он отвечал на сообщения Хуан Ли в течение получаса, если не был на паре, делился конспектами, чего обычно не делал, и даже однажды подал руку, помогая перейти через большую лужу. Дядя всегда говорил, что брак — это необходимая часть становления мужчины, долг перед предками. Что он сам отказался от возможности создать семью только в силу обстоятельств, но надеется, что племянники не пойдут по его пути. Он хотел, чтобы Сичэнь нашёл невесту до конца бакалавриата, и был расстроен, когда этого не произошло. Лань Ванцзи полагал, что Хуан Ли дяде понравится. Если они начнут встречаться, придётся проводить больше времени вместе. Пожалуй, допустимо. Напрягало другое. Поцелуи даже в описаниях казались мерзкими. Его раздражали многие аспекты функционирования собственного тела, что уж говорить о чужом. Он попытался представить, что целует Хуан Ли. Приближается к ней. Дальше что? Вероятно, обнимает и дотрагивается губами до её губ. Почувствует ли он запах её дыхания? Скорее всего, к сожалению, да. Дальше ему придётся погрузить язык в её рот. Передёрнуло. Но все это делают, так? Скорее всего, он также почует запах её пота. Слишком чуткое обоняние, дезодоранты не перебивают. Слюна и пот. Ему совершенно точно не нравилось, как это звучит. Но ведь есть и другие аспекты, даже помимо одобрения дяди. Например, близкий человек, возможно, был бы способен выдерживать время от времени полноценные разговоры с ним? Нечасто, он не стал бы утомлять её, но изредка? Перспектива не отмалчиваться, а всё же высказать мысль целиком была заманчивой.