Сдать проект, собрать себя

— О, ты пришёл! Круто! Меня все бросили, сказали, что я невыносим. Вэй Усянь, в джинсах и футболке, с банданой на лбу, стоял перед пятью мольбертами, отвёрнутыми от входа. Рядом на тумбе, возле палитры и красок, обнаружилась открытая банка пива. Не первая — ещё две валялись на полу. В железной крышке от какой-то банки лежали окурки. Лань Ванцзи дал себе слово: он сделает то, что в его силах, чтобы они с Вэй Усянем попали на стажировку. Если для этого придётся перестать носить пиджаки — хорошо. Так что он был просто в голубой рубашке и в галстуке. Хэлен, встретившая его сегодня в коридоре, сказала: «Для первого шага неплохо!» О следующих предпочтительнее было не думать. — Хэлен — террористка, — заметил Вэй Усянь, не отводя взгляда от мольбертов. — Мгм? — Ты вот так по универу ходишь. Тебя ещё восторженные девочки на куски не порвали? Как твоя группа вообще учится? Ну, чего? Правда же! И нет, мне не стыдно такое говорить! Я художник, мне положено. Он улыбнулся, но без огонька. Да и болтал скорее дежурно, хотя содержание его речи и выбило из колеи. — В чём дело? — спросил Лань Ванцзи, сглотнув. «Я художник, мне положено». Просто эстетика. — А? Да нет… Выставка, месяц космонавтики, завтра сдавать на проверку, а вместо работ — какое-то говно. Я вряд ли исправлю что-то за ночь, и это модели из программы, перепечатать всё равно не успею, так что… По большей части я стою, курю и матерюсь. — И пьёшь. — Ага. — Я могу посмотреть? — Да на здоровье. Какая же херня! Это не было позёрством, Вэй Усянь действительно злился на себя. То, что Лань Ванцзи увидел, заставило его замереть в восхищении. На больших глянцевых плакатах, на чёрном фоне красными и белыми тонкими линиями были смоделированы космические корабли. До мельчайших деталей: рубки, вентиляционные шахты, шкафы для хранения скафандров. Каждый корабль был уникален, и далеко не все, пожалуй, принадлежали человеческой цивилизации. — Херня? — Нет. Вэй Усянь не впечатлился, но приобнял за плечи. Лань Ванцзи вздрогнул: сквозь ткань рубашки его горячая рука ощущалась слишком ярко. Прежде чем он успел сжиться с этим чувством, Вэй Усянь отступил. Вздохнул: — Прости. У меня мания — трогать людей, которые мне нравятся. А ты этого не любишь. Отгоняй, не бойся, я не обижусь. Отгонять не хотелось. Хотелось руку обратно. Его всего — обратно, ближе. Как это возможно, что даже запах пива не останавливал отчаянное желание? — Всё в порядке. Твоя работа восхищает. Это очень детально. — Детально… Нахер кому эта детализация сдалась? Пустота пустотой, мальчик освоил «Автокад». Ненавижу этот семестр и эти чертёжные приколы. Ну не люблю я архитектуру! Интерьеры люблю, а архитектуру — нет! Смотреть только. Этюды городские писать. Всё. Отошёл, глотнул пива и тем же жестом, которым недавно предлагал сигарету, протянул банку. — Мне сказали, у нас семейная непереносимость. — А сам проверял? — Зачем? — Вдруг нет? Но не уговариваю. Только захотелось согласиться. Но не ради противно пахнущего пива, а ради — чего? Лань Ванцзи не одобрял самообмана, поэтому прямо сейчас, глядя на банку, ответил на вопрос: чтобы коснуться места, где были его губы. Сделать это снова. Он ничего не почувствовал тогда, с сигаретой, и знал, что не почувствует теперь. Это не имело значения. Хватало просто понимания. Он глубоко вдохнул и не смог выдохнуть, развернулся и твёрдым спокойным шагом вышел из мастерской под удивлённое: — Эй?! Ванцзи? Собственное имя, произнесённое этим голосом, мучительно звенело в ушах. Он спрятался в кабинке старого туалета в конце коридора, прислонился спиной к двери и зажмурился. Так не должно было быть. Это неправильно. Мерзко, в конце концов! Ни один нормальный человек даже не задумается об этом! Это нормальный человек. А он стоял, рвано дышал через нос и пытался хоть как-то справиться с возбуждением. Безрезультатно. Пульсация в паху отдавалась прямо в мозг. Лань Ванцзи осознал, что был сегодня без длинного пиджака. Брюки не скрывали. Заметил? Конечно нет. Не стал бы смотреть. Стоило моргнуть, как перед глазами появлялась эта проклятая банка, и делалось только хуже. Он чувствовал молнию ширинки, её жёсткость. За что? Почему так? И как это исправить? Думать не выходило, напряжение сделалось невыносимым, и он сдался. Расстегнул пуговицу на брюках и ненавистную молнию, слегка приспустил трусы. Поднял взгляд к потолку. На себя смотреть не хотел, закрывать глаза боялся. Просто нет выхода. Иначе он не сумеет выйти отсюда. Просто разрядка, ему больше ничего не требовалось. На сухую, жёстко — не удовольствие, процедура. Только всё равно бедра непроизвольно подавались вперёд, а в памяти вспыхивало недопустимое. Обнажённая спина, белая, без загара, несколько родинок. Шесть. Он мог перечислить. Хотел пересчитать пальцами, по одной. Пиджак поверх майки. И лёгкий запах мастерской, оставшийся на пиджаке. Запах. Там, возле баскетбольной площадки, забыть про всё, подойти, вцепиться в волосы, наклонить его голову и провести языком по шее. Впиться зубами, чтобы остался след. Потом поцеловать. Яркие, слишком яркие губы, слегка обветренные, наверное, горькие от табака. Он делал себе больно рукой, но остановиться уже не мог. Ошейник на длинной шее. Этот ошейник — хуже всего. Никто не мог так самодовольно и беззаботно надеть на себя ошейник, хвастаться им. Он оставил след на коже? Лань Ванцзи помнил грубые края, там должен был... Боль и давление усиливались пропорционально, на глазах выступили слезы, мышцы задрожали, как в конвульсии. Он не издал ни звука, когда внутри всё скрутило и сперма выплеснулась в чашу напольного унитаза. Закрыл глаза, но слёз остановить не мог. Приступ прошёл. Осталось опустошение и унижение, и нельзя даже сказать, от чего сильнее. От собственных мыслей? От сделанного? От слёз? От того короткого мгновения ошеломительного, громкого и разноцветного как фейерверк удовольствия в самом конце? Сумка по-прежнему лежала в цехе. С собой не было салфеток или спирта, ничего. Даже бумага в кабинке закончилась, нечем было вытереться. На стене были нарисованы два косых глаза, под ними: «Да не смотрю я». Сливной бачок, к счастью, работал, вода унесла наглядное свидетельство позора. Руки были испачканы, член тоже. Липкая отвратительная влага. И Лань Ванцзи осознавал, что его унижение на этом не закончилось. Ему предстояло выйти отсюда — вот так, вернуться в цех, посмотреть в глаза Вэй Усяню, который искренне считал его другом, что-то объяснить, забрать сумку — и только после этого отправиться к себе. Но и там он не останется один. Хозяйственное мыло щипало кожу, но не приносило ощущения чистоты. Сколько ни три, не хватит. Грязь на нижнем белье, Грязь в голове. Вэй Усянь сидел на полу перед мольбертами. Курил. Пил, наверное, кофе из щербатой чашки. Что ему сказать? — Всё нормально? Нет, совершенно ненормально. За пределами нормы. — Мгм. — Звучит неуверенно, но ок. Если что надо — скажи. Даже если скажет, это не поможет. Сумка лежала там, за мольбертами, и Лань Ванцзи был вынужден приблизиться. Обернулся — и тихо выдохнул, на миг даже забыв о своих мучениях. Прекрасные чертежи были перечёркнуты тонкими розовыми аэрозольными линиями. — Зачем?! — Им хуже не будет. Прости, я хотел, чтобы ты пришёл. Думал показать тебе работы, а потом понял, что месяц клепал бездарную хрень. Так и вывешу завтра. Хотелось уйти. И оказалось очень сложно это сделать. Как его бросить такого? Одного? Он уже испортил свои работы! В конце концов, Лань Ванцзи мог терпеть куда большие неудобства, чем нечистоту тела и выматывающий стыд. Он присел рядом. Вэй Усянь тут же сократил дистанцию и положил голову на плечо. Кому ещё Лань Ванцзи позволил бы это? Чья близость приносила бы такое наслаждение? Сейчас, без пелены возбуждения, она ощущалась по-особому. Плавная, убаюкивающая. Вот он, рядом, конечно, совершенно не так, как хочется, но разве это важно? Здесь, тёплый, короткие волосы щекочут шею, если постараться, можно увидеть ухо с колечком серьги. Длинные ноги, широкие плечи. Руки снова в краске, но вообще без украшений. Обнажённые. Беспокойные. Крутят кисточку. Это гипнотизировало и раздражало одновременно, захотелось отобрать и в процессе коснуться кожи. Целовать ссадинки и красные пятна — раздражение от растворителя. Целовать губы. Пробовать на вкус. И всё это — нельзя. Не имеет значения. Захотелось случайно так уснуть. Не специально, конечно, но ведь его может сморить сон? После всего ? — Ты пахнешь сандалом, — сказал Вэй Усянь и зевнул. — Мгм? — Вкусно. А я — всякой дрянью. — Мгм. Разумеется, нет. — Ещё как да, особенно сейчас. Я же тут весь день торчу. — Мгм. — Проверь обоняние. Это всё мелочи. Выставка. Просто, знаешь, я, правда, хочу заниматься искусством. Делать большие арт-проекты, со смыслами. Но для этого в голове должны быть смыслы. Когда кто-то скажет, что Марк Ротко не умел рисовать, плюнь ему в рожу. В его линиях и формах столько мыслей, сколько у иных в башке за жизнь не наберётся. А у меня вон розовые крестики. Куда мне в искусство? Тогда что? Понятно, я буду работать в «Пристани». «Пристань Лотоса», компания дяди и тёти. И что? Книжки иллюстрировать? С дизайном подарочных изданий возиться? Или вообще свалиться в менеджмент… Он всё говорил и говорил. Ответа не ждал, как сам с собой. Лань Ванцзи опасался пошевелиться и прервать его, нарушить это волшебное ощущение доверия и близости.

***

Лань Ванцзи не знал, как сумел уйти. Возможно, потому что Вэй Усянь его буквально выгнал за двадцать минут до отбоя. Сам остался, стоял, смотрел на испорченные картины, вовсе даже не весёлый и не шумный. Нужно было помыться, лучше всего — изнутри. Переодеться в спальный костюм, хотя бы чистый. И не думать о той болезненно-трогательной картине: художник возле своих работ. Взрослый, строгий, с чёткой линией челюсти и высокими скулами, в белом дневном свете потолочных ламп. Оставалось надеяться, что сосед спит. Лань Ванцзи не был готов видеть людей, любых. Особенно этого. Но надежды осыпались прахом, стоило открыть дверь. Чэнь Хаоюй что-то писал в тетради, сверялся с данными на мониторе. Понятно, эконометрика. Неважно. — Привет! — сказал Чэнь Хаоюй негромко. Лань Ванцзи не стал отвечать. Он не делал этого и в лучшем настроении, чем сейчас. Колотило. Злостью? Ужасом? Всё тем же стыдом? Отчаянием? А может, всем этим одновременно. Достал из шкафа пижаму, бельё, полотенце. Уже поздно, скорее всего, душевая пуста. — Прости, мне кажется, ты чем-то расстроен... — послышалось сзади. — Может... Я понимаю, что сделал, правда. Я не знаю даже, что меня заставило! Это было помрачение, клянусь! Мне недостаёт нашей дружбы. Если тебе плохо, может, я смогу тебе как-то помочь? Лань Ванцзи закрыл глаза, отгораживаясь от алой пелены перед глазами. Потеря контроля недопустима и отвратительна. Нужно держать себя в руках. Он умел держать себя в руках, этот навык в нём воспитывали с раннего детства. «Подумай о своей вспышке». Он старался думать, но иногда принимался пересчитывать белые камешки, чтобы отвлечься от боли в коленях. Однажды досчитал до трёх тысяч сорока восьми. Потом вернулся к размышлениям. Прикосновение Лань Ванцзи скорее предвидел, чем почувствовал. Окатило волной ледяной ярости, смешанной с отвращением. В мире существовало два человека, которым разрешалось его трогать. Чэнь Хаоюя не было в этом списке даже в прошлом семестре. Дальше среагировала не голова, а тренированное тело. Два движения слились в одно, Лань Ванцзи сомкнул пальцы на запястье, слипся с ним, ощутил вибрацию страха, круто развернулся и впечатал Чэнь Хаоюя лицом и грудью в дверцу его шкафа. Судорожный вздох. — Ванцзи? Он заломил руку сильнее, надавил предплечьем на шею сзади, заставил распластаться по дешёвой шершавой фанере. Совершенно бесполезно дёргаться. И пищать извинения — тоже. — Замолчи, — велел Лань Ванцзи хрипло. Помогло. — Тронешь меня или мои вещи — я сломаю тебе руку. Заговоришь — челюсть. — Добавил тише, ощущая чуждое глубокое удовлетворение: — Пожалуешься — не поверят. Потому что никто не допустит даже мысли о том, что лучший студент курса Лань Ванцзи бывает зол настолько, что хочет убивать. Он выпустил Чэнь Хаоюя, брезгливо поморщился и ушёл в душ. Горячую воду уже отключили, но ему хватило и холодной, лишь бы смыть с себя этот день.

***

Через день в коридоре первого этажа появилась космическая выставка. Работы Вэй Усяня висели в центре. Поверх плакатов были нарисованы будто бы детской рукой космические кораблики и инопланетяне. Неровное карандашное раскрашивание, сорванные линии. — Прикинь, я рисовал их часов до трёх. Адски сложно. — И привычное, прекрасное соприкосновение плечами. — Почему? — Рука. У меня поставленная рука и привычка автоматом строить перспективу. А дети так не делают. Ну, что, херня? — Нет. — Нет? Он не испортил свои работы. Он сделал их очень красивыми. — Это хорошо. — Ты так не думаешь. — Я ненавижу ложь. Это хорошо. — Серьёзно? Я просто понял, что вся моя детализация… — Имеет столько же смысла, сколько семиногий паук. Если подумать, неважно, была ли это глубочайшая детализация или детские каракули — мы всё равно не знаем, как выглядит то, что за пределами Земли. В таком случае, каждый вариант ошибочный — и каждый верный. Задумавшись, Вэй Усянь приобнял Лань Ванцзи за шею. Тот обречённо прикрыл глаза.