Четвёртый закон

Она изо всех сил пыталась казаться незаметной. Слиться с каменной кладкой, раствориться между кирпичами. Только бы не видеть этих взглядов, не слышать бесконечные шепотки за спиной. Не читать по чужим губам произнесённое вполголоса предательница. Рука сама собой потянулась к волосам. Дёрнула слишком сильно — в руке остались несколько, голова отозвалась тянущей болью. Поморщившись, брезгливо отряхнула руку, усилием воли кладя её на стол. Где, чёрт бы его побрал, носит грёбаного капитана?! — Брать что-то будешь или просто так здесь сидишь? — голос хозяйки трактира вырвал из мыслей, как рыбак дёргает удочку. — Эль, — это было первым, что пришло в голову. — Один. — Ага, — безразлично бросила хозяйка, тут же удаляясь в сторону стойки. Чёртова заносчивая сука. Наверняка тоже считает, что ей здесь делать нечего. Что лучше бы её просто добили в том сугробе без железа. Руки, лежащие на столешнице, начали трястись. Только не опять. Она вспомнила вдруг совет целителя разума, с которым говорила ещё под Раэхемом в полевом госпитале. Медленно набрала воздуха в грудь — так, чтобы аж в глазах потемнело. Затем так же медленно выпустила его через ноздри. Повторила. Снова и снова, пока голова не начала опасно кружиться, и только тогда остановилась. Не хватало ещё отключиться в трактире, как сопливая курсантка. Нет, всё-таки, где носит грёбаного капитана?! На стол с глухим стуком опустилась кружка. Эль был мутный, пах кислятиной, и пить его не слишком хотелось. Кажется, сама кружка тоже не ополаскивалась из-под предыдущего посетителя. Ну да, разумеется. Из какой ещё бы подали такой как она? Несмотря на отвращение, Эйлин всё-таки отхлебнула. И тут же поняла, что зря. Лучше было сдохнуть в том проклятом сугробе, чем выпить эту дрянь до дна. Выплюнув пойло обратно в кружку, снова поморщилась. Да что, чёрт возьми, происходит с выпивкой на Севере после войны, а? Судя по всему, последнюю фразу она произнесла вслух — кто-то из сидящих слева сослуживцев согласно кивнул, разразившись гневной тирадой о том, что кроме традиционной полынной водки пить на родине больше нечего. И тут же отвернулся обратно к своим. Надо же. Даже разговаривает с ней. Может, не узнал? — С тобой точно всё в порядке? — перед лицом вдруг щёлкнули покрытые татуировками пальцы на перебинтованной руке. Видит Падший, ей очень многого стоило не закричать от неожиданности. — А я-то думала, где же ты подевался, — улыбка вышла нервной и кривой. Он не купился. — Эйлин, я уже минуты две здесь сижу. Ты точно в порядке? — проклятье. Айрен ведь явно считает её сумасшедшей. — Да, конечно, — бойко соврала она. — Задумалась просто. Серые глаза капитана будто смотрели насквозь. Нет, он точно не купился, она была уверена в этом. Но и тему развивать не стал. И спасибо ему за это. Как же она устала от ощущения того, что всё точно не в порядке. — Это что, местный эль? — он хмыкнул, заглянув в её кружку и тут же отпрянул, поморщившись. — Охренеть, ты ещё более чокнутая, чем я думал. Да он ещё довоенный судя по виду, вылей ты эту дрянь. Отпить не успела, я надеюсь? — Самую малость, — пожала плечами Эйлин. — Я откуда знала, что эту жижу запрещать нужно законодательно? Лучше бы водки взяла, — искренне вздохнула она. Странно было просто сидеть вот так и говорить на нейтральную тему. Утренние события так некстати полезли в голову. Срань, он ведь и вправду мог её прирезать. Да и она тоже, честно говоря, пыталась, но в отличие от неё этот псих точно сделал бы это вообще без особых усилий. Рука до сих пор ныла тупой болью, подтверждая мысль — упаси Падший сойтись с ним в реальном бою. В самом лучшем случае он просто убьёт её быстро. А к вечеру вот, пожалуйста. Можно и дрянной эль обсудить. — Как дела с ведомостями? — взгляд напротив стал ещё более пугающим, каким-то цепким. Он вытащил трубку и кисет табака, медленно набивая её. — Нашла что-то? Она нервно откашлялась и полезла за пазуху, доставая записи из кармана плаща. Развернула на столе, и край пергамента тут же вымок в пятне отвратительной местной выпивки. — Кое-что есть, — начала она. — Смотри. В те дни, когда, предположительно, нужные суда заходили в порт, дежурили шесть дозорных береговой охраны, от простых бойцов и до офицеров. Но данных о том, что кто-то досматривал имперские корабли с нужными нам названиями нет. Будто бы они проскользнули мимо досмотра. Или кто-то просто вычеркнул своё имя из ведомости. И всё-таки приятно было вернуться к работе. Когда занят делом, лишние мысли не лезут в измученный разум. Капитан развернул пергамент на себя — пожалуй, слишком быстро. Пробежался по написанным строкам, и лицо с резкими чертами вдруг помрачнело. Он прикрыл глаза на секунду и тут же принял обычный вид, будто ничего не случилось. Эйлин тоже не стала развивать тему — она умела быть благодарной. — Что у тебя? — осторожно спросила она, как бы невзначай задев локтем кружку с отравой, по ошибке именуемой здесь элем и шепнула строчку из молитвы. Раз сама она пить это не будет даже под страхом смертной казни, пусть Падший бог возьмёт. И не сочтёт оскорблением. Всё-таки принято было жертвовать что-то более приемлемое, чем эль, которым успешно можно было травить вражеские армии. Кружка с грохотом упала, расплескав содержимое туда, где ему было самое место. Мутная жижа тут же впиталась в щели между камнями пола, оставив после себя кислую вонь, и по спине побежали колючие мурашки. Падший бог явно не принял её подношение. Эйлин мысленно обругала себя последними словами. Всё-таки не стоило богохульничать. — Бля, ну сапоги-то за что? — разочарованно простонал Айрен, глянув под стол. — Чёрт, извини. — Да хрен с ним уже, потом снегом отмою, — он чиркнул огнивом, затягиваясь. — Пить что-нибудь будешь? Да не смотри ты так, традиция у нас была с бывшим напарником, по очереди выпивку брали, если кто-то из нас делал какую-то срань. Сегодня точно моя очередь. — Спорный вопрос, я тоже отличилась. А что с ним случилось? — вопрос вырвался быстрее, чем она успела его обдумать. Кажется, думать сегодня вообще не было её сильной стороной. Айрен, однако, не стал злиться на неуместный вопрос, не положенный по отношению к старшему по званию. Он, кажется, в принципе насчёт субординации не слишком переживал. Разумеется. Логично, что и бывший напарник его был точно таким же капитаном, как и он сам. Значит, привык говорить на равных — в разумных пределах. — Убит. В этом самом трактире, — просто ответил он, проведя рукой по коротким чёрным волосам. — Так себе история, — он пыхнул дымом куда-то в потолок трактира. — Удивлён, что меня сюда вообще пускают после этого. — Кто из вас в тот вечер платил за выпивку? — она прищурилась, мысленно готовая казнить саму себя без железа за то, что язык снова работал быстрее головы. Он удивил её ещё раз — капитан вдруг фыркнул и хрипло рассмеялся. Надо же. Мог быть и нормальным, если нужно. — Он, — сквозь утихающий смех ответил Айрен и затянулся снова. — Но заплатить всё равно не успел, пришлось мне. Давай свернём эту тему, а? Эйлин была не против. Тема о бывших напарниках вызывала у неё крайне неприятную реакцию, а больше одного пузырька в день пить было нельзя. Спать потом будешь два дня как минимум, а потом блевать ещё два. И не только блевать. Проверять ещё раз не хотелось. Девушка выбросила руку вверх и щёлкнула пальцами, подзывая разносчицу. Та отозвалась не сразу, угрюмо глядя на них обоих. Взяла две рюмки полынной водки — раз он всё равно платит, почему бы не выпить что-то приличное? — У меня тоже кое-что есть, — серые глаза напротив снова помрачнели, как небо перед грозой. — Тот, кто в доле, имеет особую примету. Одноглазый. Покрытая татуировками и шрамами свободная ладонь вдруг сжала уголок лежащего на столе пергамента. Эйлин напряглась. Дыхание вдруг перехватило. — Одноглазый моряк, работающий в определённые даты, — она очень, очень старалась говорить ровно. — Уже что-то. — Да, — бесцветно ответил он, выпустив дым. — Уже что-то. Ты знаешь кого-нибудь из этого списка? Не в курсе, нет ли среди них кого-то подходящего под описание? — ей вдруг показалось, что в его голосе скользнула надежда на что-то. Просто показалось. — Нет, — качнула головой Эйлин. — Парочку знаю, но никого одноглазого там нет, насколько мне известно. А ты? — Нет, — ровно ответил он, резко отпуская смятый в уголке пергамент. — Завтра пройдусь по ним. Может быть, что-то найду. Полынная водка обожгла горло огнём. Эйлин поморщилась, занюхав собственный рукав. Глаза заслезились. Да, тот парень был прав — совсем другое дело. Айрен свою рюмку опрокинул залпом как обычную воду. Точно псих. Вторая рюмка пошла чуть легче. В голове прояснилось, будто кто-то зажёг факел. Надо было завязать какой-то разговор, чтобы не напиваться молча, но она даже не знала, что можно спросить такого, чтобы не задеть что-то лишнее. К счастью, напарник решил взять инициативу на себя. — Как думаешь, есть резон кому-то из офицеров ввязываться в работорговлю? — задумчиво спросил он, барабаня пальцами по столешнице, будто в такт размышлениям. Трубка погасла, и он вытряхнул её в поднятую с пола кружку. Может быть, её хоть после этого вымоют. — Ну, я бы точно не полезла, — протянула Эйлин. — Разве что если бы я очень сильно в деньгах нуждалась… — поймав настороженный взгляд напарника, тут же спохватилась, торопливо добавив, — и не боялась бы смертной казни, конечно! Было ощущение, будто она сделала только хуже. Но она не очень понимала, где конкретно. — То есть, — вкрадчиво начал напарник, прищурив глаза, — если бы за это не казнили, ты бы согласилась? А. Вот значит где конкретно. — Всё равно нет, — категорично ответила она. — Дело ведь не только в казни. Хотя казнь тоже звучит неприятно. Это ж просто… противно, что ли? В госпитале в соседнем крыле лежали имперки, наёмницы, наверное. И каждая из них жалела только о том, что вставать посрать нужно самостоятельно. Насколько можно разлениться, если иметь на побегушках кучу народу, который выносит из-под тебя дерьмо просто потому что иначе еды не получит? Третья рюмка пилась как вода. Имперцы полные идиоты, если считают традиционную для северян полынную водку адским изобретением. Что вообще может быть лучше? — Противно, согласен, — собеседник, следуя её примеру, тоже опрокинул свою стопку. — Но кто-то из наших же влез. И прекрасно знал, на что идёт. Зачем? — А какая разница зачем? Влез — значит мёртв, — просто ответила она. — Только отсроченно. — Что значит какая разница? — нахмурился Айрен. — У любого преступника есть мотив, это же очевидно. Самый объяснимый — деньги. Офицерам платят достаточно, чтобы держаться от сомнительной херни подальше, хотя и это не аргумент. А вот бойцов стоит проверить в первую очередь. У них жалование скромное. Отчего-то вдруг она икнула. Странно, вроде и выпила совсем немного. — А если это не боец вовсе и начинать нужно с кого-то покрупнее? — предположила Эйлин, всерьёз увлекшись темой разговора. — Объясняй. — Ну, кто-то ведь точно видел, как в порт зашло судно, — пустилась в объяснения Эйлин. — Значит, старший дежурный офицер должен был назначить того, кто пойдёт его досматривать. Либо досмотреть самостоятельно. — Имена не совпадают, — парировал Айрен. — В одну дату старший офицер один. В следующую другой. Проверим обоих, но вряд ли это тот, кто нам нужен. По журналам смотрела, всё совпадает? — …их нужно смотреть? — Бляяяяять… — он подпёр лоб рукой. — Эйлин, конечно нужно, ведомость можно хоть двадцать раз переписать, будто сама не знаешь. А вот журналы нет, там же подпись старшего. Твою мать, — он вздохнул, выражая раздражение. — Мы нашли нам работу на завтра, поздравляю. Будем вдвоём пересматривать. Девушка невозмутимо пожала плечами, опрокинув четвёртую стопку. Сразу видно, что он не работал в паре с кем-то младше себя по званию. Лейтенанты ведь не заполняют журналы. Они вообще к ним прикасаться не должны. Откуда ей было знать? — Ты в следующий раз говори о таких вещах, пожалуйста, — серьёзно попросила она. — Тебе это может казаться очевидным, а вот для меня это не всегда так. — Я уже понял, — вздохнул он. — Не ты одна привыкаешь. — Как вообще так получилось? Разве не было ни одного капитана в пару для тебя? — она окончательно убедилась, что задавать вопросы всё-таки можно, если действовать аккуратно. — Ну, ты ведь здесь, значит, ответ очевиден, — он опрокинул ещё одну стопку. — Спроси у Мамаши, как увидишь. — Я ведь уже говорила, она меня не принимает, — девушка опустила глаза, и руки вновь принялись теребить прядь волос. — И так все смотрят с подозрением, будто этого мало было. — Я не заметил, — прямо ответил напарник. — Как по мне, так всем насрать. Думаешь, ни у кого своих проблем нет? Или что ты одна в такой ситуации оказалась? Может, одна на допросы и в трибунал ходила и была под подозрением? Ни хрена подобного. Здесь большинство через это прошло. Эйлин растерянно моргнула. Этого она никак не ожидала. Она осторожно глянула сначала вправо — трактирщица вовсю ругалась с разносчицей, яростно жестикулируя. У стены сидели двое младших офицеров — должно быть, тоже напарники, увлечённо обсуждающие дело, над которым работали. В углу спал за столом перебравший боец, ещё не привыкший к выпивке. Глянула влево. Имперский офицер, поймав её взгляд, плотоядно облизнулся, ответил ей сальным взглядом, и рука сама собой показала ему средний палец. Свинья имперская, Падший раздери. Сидящий рядом с ним второй имперец заржал как ездовой ящер, увидев эту сцену. Косилась хмурая темноволосая женщина с нашивками майора — гогот имперца явно её раздражал, как и само их присутствие. По спине побежал неприятный холод. Будто бы каждый из тех, кого коснулся её взгляд, на самом деле только что отвернулся, чтобы просто не вызвать её подозрений. И как только отвернётся она сама, взгляды их тут же вернутся в её сторону. Начнут осуждать. Шептать то самое слово ей в спину — то самое, с которым собственный клан её вышвырнул. Эйлин передёрнуло. — Да, наверное, — торопливо согласилась она, тут же отворачиваясь. — Это… это просто тупо, согласна. — Ты можешь мне не верить, — пожал плечами напарник. — Дело твоё. Но большинству действительно насрать. Она вдруг не выдержала и расхохоталась — совершенно неожиданно даже для себя, громко и неистово. Смех душил, аж живот свело, и на глазах вдруг выступили непрошенные жгучие слёзы. — Как у тебя всё просто, — выдавила она сквозь истерический смех, украдкой вытерев уголки глаз. — А моим бывшим соклановцам, например, не насрать. — Да и хуй с ними, — лицо его осталось непроницаемым, будто говорили о погоде. — Почему тебя вообще волнует, что думают те, кто отказался от тебя при первой же серьёзной проблеме? Прозвучало как удар под дых. Она и не думала, что он знает настолько много. Впрочем, это ведь было очевидно, да? Слишком уж заметно было, что она живёт одна в той развалюхе, которую приходилось называть теперь домом. В глубине души теплилась надежда на то, что клан изменит решение и примет её обратно. Она даже не обживалась толком, не разбирала вещи, не прибиралась после предыдущих хозяев, погибших на войне — а зачем, если могут и передумать и она вернётся домой? Но время шло, а бывшие соклановцы навещали её только ради того, чтобы убрать наконец-то, как пятно с одежды. Как ту, кто их опозорил. Пока что удавалось сбежать — каждый грёбаный раз она бежала, как трусливый кролик. Не причиняла вреда, не обнажала оружия. Не хотела защищаться, пока совсем не загонят в угол. Они были её семьёй столько лет. Она просто не могла поднять на них меч. Сегодня утром она и впрямь поверила, что попалась. И даже так действовала больше из страха, била не насмерть, просто чтобы обезвредить. Только ради того, чтобы были причины не прогонять её снова. — Давай… давай просто сменим тему, — голос звучал хрипло, как у простуженной. Следующая рюмка улетела как вода, но в этот раз голова не прояснялась. — Ты сам вообще из какого клана? — Ан-Дрейт. Вот тебе и раз. — Интересное название, — фыркнула Эйлин, снова едва не расхохотавшись, но на этот раз искренне. — Сам придумал? — Друг постарался. Шутник херов, блять, — он цыкнул сквозь зубы. — Когда он пошёл в магистрат регистрироваться, меня в городе не было. Если бы был, хрена с два мы бы так назывались. А теперь ничего не сделаешь. — Да уж, — отчаянная попытка не заржать была проиграна всухую выпитой водке. — Сочувствую. Нет, серьёзно, как он вообще до такой херни додумался? — Даже знать не хочу, — он закатил глаза, явно не впервые отвечая на этот вопрос. — Ему тогда это казалось охрененно смешным. И сейчас тоже кажется. Удивительное дело. С каждой выпитой рюмкой капитан, которого она при первой встрече испугалась до одури, казался ей всё более и более… нормальным, что ли. Возможно, если бы она вовремя выпила зелье и они познакомились при других обстоятельствах, могли бы даже спокойно поговорить там, в кухне. Без обоюдного холода, без звенящей в воздухе настороженности, без липкого ужаса, бегущего по позвонкам при виде пустых холодных глаз напротив. Если бы. Впрочем, Сайлас ведь тоже казался нормальным. Потом и вовсе стал незаменимым. Они даже дружили. А иногда и не только дружили — кто мог осуждать, иногда ночи были особенно холодными, нужно было греться. И они грелись. Иногда работа была нервной, и стресс нужно было сбросить немедленно. И они сбрасывали. Так многие делали. И закончилось всё мягко говоря хреново. А тут с первой же встречи сразу стало ясно, что у напарника явно есть очевидные недостатки — Сайлас свои скрывал до последнего. С другой стороны, она по крайней мере догадывалась, чего можно было от него ожидать. И ей это совсем не нравилось. Она понимала, что рано или поздно, но тренировочный спарринг придётся устроить. Так принято. Так напарники проверяют друг друга, находят слабые места, чувствуют, где нужно прикрыть друг друга. И она вовсе не была уверена, что готова к этому. Сайлас знал, где её слабая сторона. И бил наверняка. Совсем немного промазал, ещё бы чуть-чуть — и здравствуй, перерождение. Буквально на полпальца до артерии не достал — так сказал целитель. Впрочем, она ведь тоже знала, где он уязвим. И она не промазала, когда нашла его. Даже рука почти не дрогнула. Эйлин была уверена, что этому даже знать не нужно, где её уязвимость. Слишком большая разница в опыте между ними была. Слишком уж видно было ту, кто почти полгода в госпитале провела, прикованная к постели и не могла физически взять в руки меч и пойти тренироваться. Да, какой-то опыт у неё всё же имелся, но этого было бы достаточно для такого же лейтенанта, как она сама. Тут дело было дрянь с самого начала. Он старше и опытнее, это не Сайлас, которого она знала со всеми его слабостями. Захочет убить — убьёт. А потом перешагнёт через труп и пойдёт дальше раскладывать какое-то дело по полочкам. Пускай ему и не было причин это делать. Пускай это одно из тягчайших преступлений в их среде. Но кто ж его знает? Сайласу ведь не помешало. Она слышала раньше, что есть пары, у которых серьёзная разница в опыте и звании. Практически всегда те, кто потерял напарника и кому назначили нового. Но она и понятия не имела, что когда-то сама будет в таком же положении. Сайлас казался чем-то постоянным и привычным, математической константой, чем-то само собой разумеющимся и простым, как собственная рука или небо над головой. Поначалу она даже не представляла, как теперь будет без него. Потом мысли сменились. Потом она не могла ответить самой себе, как выполнять Первый закон после Сайласа. Нет, в самом деле, какого хера Мамаша решила, что поставить их в пару будет хорошим решением?! — Эй, — татуированные пальцы снова щёлкнули перед носом, — ты нажралась что ли? Она вздрогнула, возвращаясь из собственных мыслей обратно в трактир в Третьем квартале. — А? Нет, нет. С чего ты взял. Я просто… — Задумалась, ага, — саркастично продолжил напарник. — Пьёшь как имперец, в курсе? — И ничего не как имперец, — обиженно буркнула она. — Просто задумалась, вот и всё. Конечно, он не поверил. Да и чёрт с ним. Всё равно больше пить она уже не собиралась, на завтра нужна ясная голова. Ещё грёбаные журналы с ним пересматривать придётся. Она прикрыла глаза на секунду. Равновесие вдруг подвело, будто в шторм, и стоять на ногах отчего-то стало сложнее, чем обычно. Странно. Немного ж выпила.

***

Конечно, Йен с Джейлой опять собачились. Кажется, это уже стало ежевечерней традицией. — Наконец-то ты вернулся! Тут… — Даже не проси, Джанни, не буду я в это влазить, — собственный голос отчего-то казался глухим и уставшим. Он не хотел признаться даже самому себе, что, возможно, впервые в жизни он не рад видеть Йена. Строчки, написанные по-детски округлым почерком напарницы, до сих пор стояли у него перед глазами. — Ещё как будешь! — неожиданно рявкнула всегда спокойная подруга. — Это и тебя касается! Так что живо тащи сюда свою задницу, твою мать! Что ж, это было необычно. Йен был той ещё занозой, но довести Джанни до такого бешенства даже для него было трудной задачей. В таком виде она по-настоящему пугала даже прошедших войну офицеров, живущих с ней под одной крышей. Многолетний опыт совместного проживания подсказывал — нет, даже вопил — о том, что лучше с ней сейчас не спорить. Целее останешься. А опыту он доверял. И поэтому прошёл в комнату, стараясь не смотреть на Йена, непривычно притихшего и будто бы пристыженного. — Что стряслось, сестричка? — он осторожно переступил через осколки разбитой на полу тарелки. Да, дело дрянь. Джанни резко обернулась на него — покрасневшая, растрёпанная, со сжатой в кулак ладонью родной руки. Злющая, как голодная виверна после спячки, которой вдобавок наступили на хвост. — Скажи этому идиоту вот что, — отчеканила она, — никаких нахрен пополнений клана больше не будет! Никогда! Я на это больше не пойду, вашу мать! — с каждым словом она распалялась всё сильнее, и в голубых глазах вдруг сверкнули злые слёзы. — Больше не выдержу… Хрупкие женские плечи дрогнули, и Джейла, резко развернувшись, вылетела прочь из общей гостиной, хлопнув дверью так, что по косяку разошлась трещина. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только её торопливыми шагами по лестнице. Наверху вновь хлопнула дверь. — Только не смотри на меня так, — глухо произнёс Йен, поймав взгляд друга. — Пожалуйста. Ты не подумай, я бы никогда не… я не настаивал, правда. Я же не настолько мудак. Просто заикнулся о том, что в доме стало пусто, и на общем собрании мы могли бы… я идиот, — тяжело вздохнул он, потирая переносицу. — Согласен, я идиот. Я не должен был. Айрен даже спорить с ним не стал. Молча наклонился, подобрав пару крупных осколков с пола. Йен так же молча принялся помогать, подобрав ещё несколько. Осколки глухо позвякивали в звенящей напряжённой тишине, сталкиваясь друг с другом. Кололи пальцы острыми краями. Никто из них не поднимал взгляда. Не сказал ни слова. Когда он развернулся к лестнице, Йен так и стоял посреди гостиной, зажав в ладони осколок тарелки. Джанни нашлась, внезапно, в его собственной комнате. Она стояла спиной к двери у распахнутого настежь огромного окна, совершенно не обращая внимания на то, что комнату постепенно заносило снегом. Дымок из её трубки ветром уносило туда же, пропитывая табаком все вещи. Он сам в комнате никогда не курил, и вот тебе пожалуйста. В любой другой день он бы непременно выпер её на лоджию или на крыльцо. Но точно не сегодня. Плечи её больше не дрожали. Она не всхлипывала, не тряслась. С виду она казалась почти спокойной, как фарфоровая статуэтка на фоне северного сияния и звёздной ночи. Даже не обернулась, услышав, как открылась дверь. — Поговорим? — тихо спросил Айрен, благоразумно не приближаясь слишком сильно. Джанни длинно выдохнула дым, выдержав паузу. Будто собиралась с мыслями и решала, готова ли она вообще к разговору прямо сейчас. Затем коротко кивнула, всё так же не оборачиваясь. Он осторожно подошёл чуть ближе, положив руку ей на плечо. Она не возражала. — Я на твоей стороне, — без предисловий сказал Айрен, тоже вытащив трубку — какая теперь разница, всё равно все вещи провоняли. Чиркнуло огниво, короткой вспышкой осветив лицо. Табак затлел, и он затянулся, раскуривая. Холодный ветер бросил в лицо порцию колючих снежинок. Она долго молчала, просто глядя в окно на крыши домов Третьего квартала. Когда-то в каждом из них было полно народу. Сейчас часть из них пустовала, а где-то и вовсе была заброшена. — Знаешь, — хрипло прокаркала она, — он ведь тоже в чём-то прав. Я понимаю его. Он ведь ничего дурного не сказал. Мы все должны жить дальше. Должны давать приют тем, кто только начинает свой путь. Но, видит Падший, я просто не могу. Хотела бы. Но не могу. — Знаю, — коротко ответил он. — Я тоже. Когда бывший напарник подбил его не убивать тех двух оболтусов на границе и забрать их в собственный клан, он охренеть как ему подгадил. Ребята оказались на редкость прилипчивыми. Почему-то привязались к нему — к тому, кто почти отправил их перерождаться. Придурки малолетние. Поначалу просто ходили за ним хвостом, никуда от них было не спрятаться. Напрашивались тренироваться с ним каждое чёртово утро. Подхватывали любое дело, которым он был занят в рамках обязанностей по дому. Трещали без умолку. И ни на секунду не отлипали. А потом и вовсе решили, что полная версия его имени чересчур длинная и сократили его до какой-то собачьей клички. Даже ругаться по этому поводу с ними не хотелось. Сократили и хрен с ним. Первое время он демонстративно не отзывался. Потом почему-то начал. Эти двое начали брать собственные первые в жизни контракты. И каждый раз стучали к нему в комнату, плюхаясь на топчан прямо в уличной одежде, разливая на пол пиво из кружек, и наперебой галдели, спрашивая, с чего лучше начать и как поступить. Забавные были. Ржали вечно заразительно так. Спустя какое-то время даже стучать в его комнату под крышей перестали. Просто вбегали и с порога принимались о чём-то наперебой рассказывать. Когда Империя объявила войну и всех, кто мог держать в руках оружие, призвали, они всё равно от него не отстали. Не хотели оставаться в тылу, несмотря ни на что. Айрен их в свой отряд не взял, не поддавшись ни на какие уговоры. Нойр, командовавший ими, тоже. А эти двое не смирились. Напросились уже у ярла отправиться с ним на восточный фронт. Он был категорически против. Нечего им там было делать, оставались бы в Элгхайме лучше. Не для них это всё было. Но ярл их безумную идею какого-то хера поддержала. Переиграли, пиздюки — против воли ярла он пойти не мог. И в итоге даже на войне от этих двух и от их беспрерывного галдежа было не спрятаться. А потом был Раэхем. Он сам зажигал два погребальных костра. Намного позже, чем следовало бы, сразу же, как только смог встать на ноги. Невзирая на протест целителя, орущего матом о том, что если рана откроется снова, он его зашивать больше не будет. Что он и так слишком много крови потерял, чтобы так резко вскакивать. Что добьёт его сам, если всю работу хирурга насмарку пустит. Галдежа и странного сокращения собственного имени больше не было — только два жетона на цепочке, зажатые в ладони. Каждый из них весил как корабельный якорь. И впервые за очень долгое время он почему-то чувствовал, как по лицу текут слёзы. Сам не знал почему. И не мог остановить. А эти двое всё равно не отстали, даже когда костёр догорел и развеялся ветром. Теперь они приходили каждую ночь, стоило только провалиться в сон. Всё так же верещали, перебивая друг друга, бледные и окровавленные, пахнущие дымом и гнилью, не обращая внимания на собственные жуткие раны и вываливающиеся кишки, на гниющие тела и подёрнутые мутной плёнкой одинаковые глаза. Такие, какими он видел их в последний раз, перед тем, как опустить факел. Звали с собой. Всё так же по-дурацки сокращая его имя до нелепой собачьей клички. Пойдём с нами. Мы скучаем. Пойдём с нами. Почему тебя не было рядом тогда? Пойдём с нами. Ты не смог помочь. Не защитил. Ты должен был. Ты ведь старший. Пойдём с нами. Знаешь ведь, что выжил по ошибке. Знаешь, что на самом деле остался там. Остался с нами. Пойдём. Он даже не знал, что было хуже — когда они говорили или когда смотрели молча. Они не были единственными мертвецами, которые приходили по ночам. Вовсе нет. Но среди множества лиц своих и чужих, среди тех, кого давно убил сам и кто был убит кем-то другим он всегда, каждый раз видел их обоих. И слышал тоже. Первое время он боялся спать, и каждый раз с закатом его накрывала дрожь, сопровождаемая тяжёлым запахом мертвечины. Он пытался бороться со сном, напиваться до отключки, выматываться так, чтобы не видеть снов. Не помогло ничего, и со временем он просто к этому привык. Позже одна из любовниц сократила его имя точно так же, как делали эти двое. Случайно, даже не зная об этом всём — наверное, ей это показалось ласковым. Тогда он ушёл, и больше никогда не возвращался. Сам не зная почему. Ещё позже это же вырвалось однажды у Йена. Он потом очень долго просил у друга прощения, сам себя ненавидел за то, что сорвался в один момент, просто соскользнул. Спасибо Джанни за то, что оказалась тогда рядом и не испугалась. За то, что остановила. Сам бы не смог, наверное. А Йен даже не обижался, зажимая разбитый нос и сплёвывая кровь. Наоборот, тоже извинялся, называя себя бестактным придурком. И больше никогда так его не называл. Целитель разума говорил, что с этим ничего не поделаешь. Только магией, только стирать воспоминания или принимать усиленные колдовством отвары, чтобы спать без сновидений. Конечно, это было незаконно, но он всё же попытался, ещё будучи в Империи. Стирать воспоминания об этих двух он не хотел категорически, хотя колдун предложил в первую очередь именно это. Почему-то эта часть его жизни казалась слишком важной, чтобы просто уничтожить её магией. Слишком крепко эти двое в ней поселились даже после собственной смерти. Тогда он попробовал второй вариант. На какое-то время действительно стало легче. А потом перестало помогать и это. Никто ведь не предупреждал о привыкании и толерантности к магическим отварам. Колдун тогда только развёл покрытыми змеиной чешуёй руками — а никто ведь и не спрашивал. Пришлось смириться. И раз за разом, каждую ночь видеть их снова. Как вечный урок о том, к чему приводит идти на поводу у напарника, внезапно решившего за чужой счёт побыть добрым. Как вечное напоминание о том, насколько перед ними виноват. Иногда мелькала мысль, что если бы тогда он послал его вместе с этим геройским порывом нахуй и просто убил их обоих на границе, этого всего бы сейчас не было. Что нужно было подлить этим двум что-то в суп, чтобы слегли со срачкой и дома остались. Но сама мысль казалась теперь неприемлемой и неправильной. Теперь и в голове не укладывалось, как вообще он мог бы это сделать. И ведь это были только двое. Только двое, чёрт возьми. Он никогда не обсуждал это ни с кем, кроме того колдуна и целителя разума, и понятия не имел, что видят каждую ночь Йен и Джанни и видят ли вообще. В конце-концов, каждый из них время от времени просыпался от собственного крика. И никто никогда не задавал вопросов. Просто был рядом. В комнате стало невыносимо холодно. Джейла захлопнула окно, тут же потирая озябшую руку. Бросила взгляд на небольшой очаг в углу. Затем на Айрена. — Извини. Придётся теперь в комнате протапливать. Тут же спать невозможно. — Значит, кури на улице в следующий раз, — беззлобно хмыкнул ей в ответ Айрен. Джейла порывисто обняла его и тут же отстранилась. Затем молча вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он достаточно долго знал её, чтобы сказать наверняка — ей действительно стало немного легче. И он действительно был этому рад. Он и так знал, что будет дальше. Она спустится, Йен попросит прощения. Она простит. Всегда прощает. Где-то на периферии зрения показалось, что в самом тёмном углу комнаты неподвижно стоят две угловатые фигуры. Откуда-то тонко повеяло мёртвой вонью, и ветер из окна просвистел что-то очень знакомое. То, что он давно не слышал и не должен был услышать уже никогда. Кто-то знакомо засмеялся, и смех тут же перебил ещё один голос, будто они смеялись наперебой. Он резко обернулся, преодолевая леденящий страх, чувствуя, как сковывает тело ступор. В углу было пусто.