Не такие, как все

***

Из тетради Лиды

> 19 мая 1994

Иногда мне кажется, что все взрослые врут про будущее. Они говорят: «Потом станет легче». Но никто не объясняет, как дожить до этого «потом».

***

Урок литературы начинался после обеда, а значит — все уже были злые. В классе пахло мокрыми куртками, мелом и сигаретами, которые пацаны успели выкурить в туалете между занятиями. Окна запотели, батареи еле тёплые, а за стеклом моросил дождь — мелкий, противный, как будто специально для нашего центра придуманный. Я сидела возле стены и рисовала ручкой полоски на полях тетради. Никита развалился сзади, закинув ноги под парту. Платон пытался играть спичечным коробком как гармошкой. Лена крутилась перед маленьким зеркальцем. — Ты на урок пришла или замуж? — спросил Фил. — Одно другому не мешает. — Мешает. — Это тебе мешает, потому что ты мрачный. — Я не мрачный. — Тогда почему у тебя лицо как у человека, которому должны денег? Женя заржала так громко, что Тамара Сергеевна выглянула из коридора. — Если вы сейчас не заткнётесь, литературы не будет вообще! — Это угроза или подарок? — пробормотал Платон. Мы еле сдержали смех. Через минуту вошла литераторша — Ирина Борисовна. Худая. В длинной коричневой юбке. С вечным выражением усталости на лице. Она всегда выглядела так, будто давно разочаровалась в людях, но всё ещё по привычке пыталась их учить. — Открыли тетради, — сказала она. — Сегодня говорим о Булгакове. — Опять про страдания? — вздохнул Никита. — А ты хотел про счастливых людей? — Хотел бы посмотреть хоть на одного. Некоторые засмеялись. Ирина Борисовна посмотрела на него поверх очков. — Литература существует не для счастья, Никита. — А для чего? Она помолчала. — Чтобы человек не чувствовал себя одиноким. На секунду в классе стало тихо. Даже Платон перестал шуршать коробком. Я почему-то подняла глаза на Никиту. Он тоже смотрел на преподавательницу. Серьёзно. Без своей дурацкой ухмылки. Потом сразу отвёл взгляд. — Записывайте тему, — сказала Ирина Борисовна. Я открыла тетрадь. «Мастер и Маргарита». За окном орала ворона. Где-то в коридоре кто-то бегал. А Ирина Борисовна рассказывала про людей, которые пытались сохранить себя в мире, где все сходили с ума. И это почему-то звучало слишком знакомо. — Как вы думаете, — спросила она вдруг, — почему человек начинает разрушать себя? — От скуки, — сказал Платон. — От водки, — буркнула Женя. — От людей, — тихо сказал Фил. Ирина Борисовна кивнула. — А ещё — от одиночества. Я машинально достала сигарету из кармана куртки и покрутила между пальцев. — Лида, — вдруг сказала она. Я вздрогнула. — Что? — А ты почему куришь? Класс сразу оживился. — О-о-о… — Сейчас будет философия… — Тихо, — сказала Ирина Борисовна. Я пожала плечами. — Потому что нравится. — Нравится или помогает? Я усмехнулась. — А это разное? Она ничего не ответила. И от этого стало неприятно. Будто она увидела что-то лишнее. После урока Никита догнал меня в коридоре. — Ты чего загрузилась? — Не загрузилась. — Врёшь. — А ты слишком умный стал. — Это временно. Он шёл рядом, сунув руки в карманы. — Тебе литераторша понравилась? — Нормальная. — Она раньше в обычной школе работала. — И? — А потом к нам ушла. — Добровольно? — Ага. — Больная какая-то. Никита засмеялся. Потом толкнул меня плечом. — Пошли на поле. — Сейчас? — Ковалёв уже всех собирает. Во дворе пахло сырой землёй и мокрой травой. Футбольное поле находилось за старым гаражом. Кривое. С ямами. С ржавыми воротами. Но пацаны относились к нему как к стадиону. Антон Ковалёв уже стоял там в спортивной куртке и свистел так громко, что у меня заболели уши. — Быстрее! — орал он. — Вы не бабушки на рынке! — А Платон бабушка! — крикнул кто-то. — Я интеллигент! — ответил Платон. — Ты придурок! — Это тоже талант! Пацаны ржали, толкая друг друга. Ковалёв был единственным взрослым здесь, которого действительно слушались. Не потому что боялись. Просто он разговаривал с ними как с нормальными людьми. — Через неделю матч с интернатом из Чертаново, — сказал он. — И если вы опять продуете, я лично утоплю вас в луже. — А если выиграем? — спросил Никита. — Тогда разрешу Платону не мыться два дня. — Щедро. Мы сели на лавку возле сетки. Лена сразу прижалась к Филу. Влада курила, щурясь на поле. Женя сидела рядом с Геной, закинув ноги на лавку. Только Яна появилась позже. В длинной серой кофте. С растрёпанными волосами. С таким видом, будто вообще случайно здесь оказалась. Она молча села рядом со мной. — Ты где была? — спросила я. — Спала. — Весь урок? — Почти. — Там Булгаков был. — И без меня справился? Я усмехнулась. На поле Никита пытался отобрать мяч у Руслана. Руслан был младше всех, но носился быстрее остальных. — Мелкий! Пас давай! — Сам бери! — Жадина! Ковалёв свистнул. — Никита! Не ори на него! Играй! Никита показал ему язык. — Я всё вижу! — крикнул тренер. — А я всё равно красивый! — Особенно когда молчишь! Лена засмеялась и уткнулась Филу в плечо. — Твой рыжий дурак. — Он не мой, — сказал Фил. — Конечно. — Я серьёзно. — Ага. В этот момент возле ворот остановилась старая «девятка». Я сразу узнала её. — Чёрт… Из машины вышел Петя. В кожаной куртке. С сигаретой. С вечным выражением человека, который или подерётся, или засмеётся. За ним — Юра. Потом Лёва. И Апрель. У меня внутри всё резко сжалось. — Это кто? — спросила Влада. — Семья. — Весёлая у тебя семья. — Ты ещё не всё видела. Руслан сразу сорвался с поля и побежал к ним. — Петька! Петя подхватил его одной рукой. — Живой? — Пока да! — Молодец. Юра подошёл ко мне и ткнул пальцем в лоб. — Опять куришь. — А ты опять странный. — Это творческое. На нём был длинный плащ, заляпанный краской. Он всегда выглядел так, будто только что сбежал из подвала художников. Лёва широко улыбался. Малиновый пиджак. Барсетка. Золотая цепь. Ходячие девяностые. — Лидка выросла, — сказал он. — Уже сердце мужикам ломает. — Отстань. — А это кто? — спросил Апрель, глядя на поле. Он был худой, высокий, с почти белыми волосами. Я помнила его ещё с детства. Он часто приходил к Пете. Всегда молчал больше остальных. — Никита, — сказала я. В этот момент Никита как раз влетел в грязь вместе с мячом. Пацаны заорали от смеха. — Красиво лёг! — крикнул Платон. Никита поднялся весь в земле и увидел нас. Особенно Петю. Улыбка у него сразу стала другой. Осторожной. Он подошёл ближе. — Здрасте. Петя внимательно посмотрел на него. — Это ты за моей сестрой ходишь? — Никто ни за кем не ходит, — быстро сказала я. — Я не тебя спрашивал. Никита усмехнулся. — Хожу иногда. — Смелый? — Иногда. Повисла пауза. Потом Петя вдруг заржал и хлопнул его по плечу. — Нормальный. Я выдохнула. Ковалёв свистнул снова. — Перерыв пять минут! Пацаны попадали на траву. Платон подошёл к Лёве. — У вас сигареты есть? — А тебе сколько лет? — Душой — сорок. — Значит, держи. Лена тем временем уже расспрашивала Юру про его рисунки. Женя спорила с Апрелем про музыку. Фил молча сидел рядом и слушал. А я стояла возле сетки и смотрела, как Никита курит, запрокинув голову к серому небу. — Красивый пацан, — тихо сказал Петя рядом. — Не начинай. — Я ничего. Он помолчал. — Он тебя любит. Я нервно усмехнулась. — Не выдумывай. — Я таких сразу вижу. — И что ты видишь? Петя затянулся сигаретой. — Он всё время смотрит, где ты. У меня внутри что-то дрогнуло. — Просто друзья. — Лид. — Что? — Я сам таким был. Я отвернулась. Потому что вдруг стало слишком жарко. Хотя на улице шёл дождь. Тренировка продолжилась. Ковалёв заставлял их бегать кругами, отрабатывать передачи и играть короткие матчи. Пацаны матерились. Падали. Смеялись. Руслан забил гол и носился по полю так, будто выиграл чемпионат мира. Никита схватил его за шею и растрепал волосы. — Звезда ты мелкая! — Отстань! — Не зазнавайся! Я смотрела на них и неожиданно подумала, что здесь все держатся друг за друга сильнее, чем делают вид. Даже Фил. Даже Влада. Даже Никита, который всё время шутил так, будто ничего не чувствует. Под вечер дождь усилился. Поле стало мокрым и тяжёлым. Ковалёв наконец махнул рукой. — Всё! Свободны! Пацаны радостно заорали. Петя подозвал Никиту. Они отошли к гаражам. Я напряглась. — Спокойно, — сказал Апрель. — Твой брат его не убьёт. — Очень смешно. Я всё равно смотрела туда. Петя курил и что-то говорил. Никита слушал. Потом ответил. Потом оба засмеялись. Когда Никита вернулся, я спросила: — И что он тебе сказал? — Ничего. — Никит. — Серьёзно. — Тогда чего улыбаешься как идиот? Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго. А потом тихо сказал: — Потому что жизнь иногда не такая дерьмовая. И ушёл вперёд. А я осталась стоять под дождём, не понимая, почему сердце колотится так сильно.

***

Из тетради Лиды

Сегодня Никита смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать. И не сказал. Наверное, это даже хуже. Потому что теперь я сама всё додумываю. А у меня очень плохая фантазия на хорошие вещи.