Не такие, как все

***

Из тетради Лиды

«4 июня 1994 года. Утро.»

Лето началось. Нормальные люди радуются этому слову. Я — нет. Лето всегда что-то меняет. Иногда к лучшему. Но чаще просто ломает то, к чему успел привыкнуть. Сегодня приехали Лёва и Апрель. А ещё мне почему-то кажется, что скоро случится что-то большое. Не знаю почему. Просто чувствую.

***

Утром меня разбудил шум в коридоре. Кто-то носился туда-сюда. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Кто-то хлопал дверями так, будто началась война. Я открыла глаза. За окном светило солнце. Настоящее. Летнее. После бесконечных дождей оно казалось чем-то ненастоящим. Соседняя кровать была пустой. Яна уже ушла. Я села на кровати и посмотрела на часы. Половина восьмого. Ненавижу людей, которые встают так рано. Особенно летом. Через минуту дверь распахнулась. В комнату влетела Лена. — Лида! — Что? — Вставай! — Зачем? — Потому что лето! — И? — Ты невозможная. — Спасибо. Она кинула в меня полотенце. Я даже не увернулась. — Собрание через двадцать минут. — Какое ещё собрание? — Не знаю. — Тогда зачем бежать? — Потому что все бегут! Это был железный аргумент. Лена исчезла. Я натянула джинсы и вышла в коридор. Весь центр гудел как улей. Руслан носился по этажу. Артём пытался догнать его. Макс спорил с Даней. Влада курила возле открытого окна. Женя сидела на подоконнике и заплетала косу. А Гена стоял рядом и делал вид, что смотрит на улицу. Хотя смотрел он на неё. Все, кроме самой Жени, давно это заметили. — Доброе утро, Дрочер, — сказала я. — Иди отсюда. — Влюбился? — Сейчас получишь. — Значит, влюбился. Женя засмеялась. Гена покраснел. Я пошла дальше. В актовом зале уже собралась почти вся группа «Б». Никита сидел на спинке кресла. Платон ел семечки. Фил читал старую газету. Лена сразу уселась рядом с ним. Ковалёв стоял возле сцены. Рядом находился Эдуард Владимирович. У него был такой довольный вид, что мне сразу стало подозрительно. — Всё, расселись? — спросил Ковалёв. — Нет, — ответил Платон. — Почему? — Я духовно стою. — Тогда духовно заткнись. Зал заржал. Платон поклонился. — Начинается, — пробормотал Никита. — Что начинается? — Если Ковалёв улыбается, значит, будет какая-нибудь гадость. Кажется, он оказался прав. Ковалёв выдержал паузу. Потом сказал: — У меня для вас новость. — Плохая? — спросил Даня. — Для кого как. — Значит плохая. — Через два дня вы едете в лагерь. Наступила тишина. Потом весь зал взорвался. — Куда?! — Какой лагерь?! — На сколько?! — Мы не поедем! — Я сбегу! — Можно я умру? Ковалёв даже не пытался перекричать толпу. Он просто ждал. Через минуту шум немного стих. — До тридцатого июля. Теперь зал взорвался второй раз. — Да вы издеваетесь! — Почти два месяца?! — Это тюрьма! — Я не поеду! — Поедешь, — спокойно сказал Эдуард Владимирович. — Не поеду. — Поедешь. — Не поеду. — Поедешь. — Не поеду. — Хорошо. Платон победно улыбнулся. — Тогда я поеду без тебя. Зал снова засмеялся. Даже Платон. Я посмотрела на Никиту. Он сидел молча. — Ты чего? — Думаю. — О чём? — Если нас отправляют так срочно, значит, взрослые что-то задумали. — Теория заговора? — Возможно. — Дурак. — Есть немного. После собрания все только и говорили о лагере. Кто-то радовался. Кто-то бесился. Кто-то строил планы побега. Руслан вообще прыгал от счастья. — Там речка будет! — Утонешь. — Не утону! — Тогда комары съедят. — Пусть попробуют. Во дворе было жарко. Впервые за долгое время. Старые лавки нагрелись на солнце. От асфальта пахло пылью. Из открытых окон доносилась музыка. У кого-то играла кассета группы «Сектор Газа». У кого-то — «Наутилус». Настоящие девяностые жили именно так. Не в телевизоре. Не в газетах. А во дворах. В дешёвых магнитофонах. В выцветших джинсах. В сигаретном дыме. И в ощущении, что всё может измениться завтра.

***

Из тетради Лиды

«4 июня. День.»

Все делают вид, что лагерь — это приключение. Но мне кажется, что никто не знает, что будет дальше. Наверное, поэтому все так много смеются. Когда страшно — смеяться проще всего. Никита сказал, что летом люди чаще влюбляются. Я ответила, что это глупость. Он почему-то долго смеялся.

***

После обеда нас отправили собирать вещи. Это было хуже любого наказания. Потому что оказалось, что вещей у меня почти нет. Я сидела возле кровати и смотрела на раскрытую сумку. — Собираешься? — спросила Яна. — Пытаюсь. — Получается плохо. — Спасибо за поддержку. Она села рядом. Помолчала. Потом неожиданно сказала: — Тебе нравится Никита? Я чуть не уронила футболку. — Что? — Просто спросила. — Нет. — Врёшь. — С чего ты взяла? — Ты всегда смотришь, где он. Я замолчала. Потому что спорить было сложно. Яна редко говорила много. Но почти всегда попадала в точку. Вечером все высыпали на улицу. Последний свободный вечер перед отъездом. Никита принёс старую гитару. Фил каким-то чудом нашёл кассетник. Лена сидела рядом с ним. Почти вплотную. И он впервые за всё время не отодвинулся. Женя рассказывала историю про школу. Гена слушал так внимательно, будто это была самая интересная вещь на свете. Платон комментировал всё подряд. Ковалёв курил в стороне. Даже он выглядел немного счастливым. Солнце медленно садилось за крыши домов. Небо стало розовым. Потом золотым. Потом оранжевым. — Красиво, — тихо сказала Лена. — Ага, — ответил Фил. И улыбнулся. Кажется, впервые за неделю. Никита сидел рядом со мной. Настолько близко, что я чувствовала тепло его плеча. — Знаешь, — сказал он. — Что? — Мне кажется, это будет хорошее лето. — С чего вдруг? — Не знаю. — Аргументы есть? — Нет. — Тогда это не считается. Он засмеялся. А потом неожиданно взял меня за руку. Совсем ненадолго. На пару секунд. Будто случайно. Но случайностью это не было. Я это поняла сразу. Он тоже понял. Поэтому быстро отпустил. И больше ничего не сказал. А сердце всё равно колотилось как сумасшедшее.

***

Из тетради Лиды

«Ночь. 4 июня 1994 года.»

Завтра будем собираться окончательно. Послезавтра уедем. Странно. Ещё утром казалось, что лето только начинается. А теперь кажется, что начинается какая-то совсем другая жизнь. Никита держал меня за руку. Всего несколько секунд. Наверное, это глупо. Но я помню это лучше, чем всё остальное за сегодняшний день. Интересно, он тоже помнит? Или только я такая дура.