Rattlesnake Heart.

— К чему весь этот маскарад с моим спасением? — голос Джеймса с трудом преодолел сопротивление воспаленной гортани. — Какова твоя истинная цель? Вместо прямого ответа Брок лишь еще шире растянул губы в той самой ехидной, едва ли не плотоядной ухмылке, которая заставляла кровь Джеймса закипать, вопреки общей слабости измученного организма. Этот безмолвный оскал, сквозивший пренебрежением и каким-то тайным знанием, разжигал в груди пожар ярости. Джеймс лихорадочно пытался разгадать мотивы своего пленителя, но в голове бился лишь один вопрос: зачем спасать того, чья голова стоит целое состояние, если не ради какой-то более изощренной и мрачной выгоды? Не желая более оставаться в унизительном положении поверженной жертвы под пристальным надзором хищника, Джеймс предпринял отчаянную попытку принять вертикальное положение. Однако едва он перенес вес на локти, как левое плечо взорвалось ослепительной вспышкой пульсирующей агонии. Казалось, под ключицу вогнали раскаленный добела зазубренный штык и медленно проворачивают его, дробя кости и разрывая живую плоть. Мир перед глазами подернулся багровой дымкой, дыхание перехватило, и Джеймс, издав невольный приглушенный стон, тяжело повалился обратно на пропахшие сеном и старой пылью подушки. Лицо Брока мгновенно утратило насмешливое выражение, сменившись суровым, звериным неодобрением. Он издал низкий, вибрирующий рык, в котором слышалось предупреждение. — Не рыпайся, если не хочешь, чтобы я прямо здесь прекратил твои мучения из одного лишь раздражения, — пророкотал он, и в его низком баритоне сквозила неприкрытая жесткость. — Каждое твое лишнее движение превращает мои труды по зашиванию твоей шкуры в пустую трату драгоценного времени. Угомонись и не смей больше испытывать мое терпение. Сделав глубокий вдох, чтобы унять нахлынувшее раздражение, Рамлоу кивнул в сторону небольшого, грубо сколоченного стола, где стояла миска с чем-то дымящимся и источающим густой аромат варева. — Поешь. Тебе нужны силы, если ты не планируешь испустить дух еще до того, как мы покинем этот дом, — предложил он уже более спокойным, будничным тоном, за которым, впрочем, все еще скрывалась неопределенность их общего будущего. — Обойдусь, — отрезал Джеймс, игнорируя предательское урчание в желудке и подступающую от голода дурноту. Его гордость — единственное, что не смогли отобрать ни пуля охотника, ни предательство подельников, — не позволяла принимать подачки от человека, чьи намерения оставались для него темным колодцем, полным опасностей. С трудом координируя движения единственной здоровой руки, Барнс принялся неловко оборачиваться в колючий шерстяной плед. Грубая ткань то и дело соскальзывала с его обнаженных плеч, цеплялась за повязку и никак не желала послушно ложиться, делая его попытки сохранить остатки достоинства болезненно неуклюжими. Наблюдая за этой тщетной возней, Брок почувствовал, как остатки его скудного терпения окончательно испаряются, уступая место холодной ярости. С резким, металлическим лязгом он выхватил из кобуры тяжелый револьвер и в мгновение ока навел его прямо в переносицу Джеймса. Взведенный курок щелкнул в тишине комнаты с пугающей четкостью. — Сядь. Смирно. И. Не. Двигайся, — процедил Брок сквозь плотно сжатые зубы каждое слово, и его взгляд стал подобен двум бездонным провалам. Джеймс даже не моргнул. Его стальные серые глаза встретились с черным, безжизненным зевом дула без тени страха — в них читалось лишь холодное, бесконечное утомление человека, который слишком часто и близко видел оскал смерти. Вопреки боли, пронзающей тело при каждом вдохе, он все же заставил себя подняться и сесть, удерживая на себе плед мертвой хваткой уцелевшей руки. — Думаешь, меня испугает кусок железа в твоих руках после того, как я проснулся здесь? — тихо, но отчетливо произнес он, игнорируя наведенное оружие. — Стреляй, если тебе так угодно. Но если ты все же намерен и дальше играть в доброго самаритянина, то сначала ответь, где я могу смыть с себя эту грязь. Он обвел затуманенным взглядом скудное убранство комнаты, и его губы искривились в гримасе брезгливости. — Запах этой мази вперемешку с пылью и вонью запекшейся крови... Это невыносимо. Я чувствую себя так, словно уже начал разлагаться заживо, и эта вонь убьет меня быстрее твоей пули. Где у тебя вода? Брок медленно опустил револьвер, продолжая сверлить Джеймса тяжелым, изучающим взглядом, в котором на краткий миг промелькнуло нечто, подозрительно похожее на невольное уважение к непоколебимому упрямству своего пленника. С тяжелым вздохом, в котором мешались усталость и плохо скрываемое нетерпение, Брок указал Джеймсу путь в соседнее помещение — крошечную, освещенную лишь тусклым светом из маленького окна, каморку, где в полумраке поблескивала водой массивная деревянная бадья. Рядом на низком табурете покоился видавший виды ковш, чья потемневшая от времени поверхность хранила следы бесчисленных омовений. Джеймс, едва удерживая равновесие и кутаясь в колючие объятия пледа, обернулся к своему невольному спасителю. — Мне нужны чистые тряпки, — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, несмотря на лихорадочный блеск в глазах. — Я должен смыть эту грязь, иначе я просто лишусь рассудка от невыносимого зуда и зловония. Брок не ответил и лишь замер в узком дверном проеме, скрестив руки на груди и погрузившись в молчаливое созерцание. Его взгляд, тяжелый и нечитаемый, медленно скользил по фигуре Джеймса, словно он заново оценивал жизнеспособность своей добычи. В этой тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием, напряжение между ними достигло своего апогея, став почти осязаемым. Спустя бесконечно долгую минуту Брок так же бесшумно исчез в коридоре, чтобы вскоре вернуться с охапкой выбеленной, жесткой холстины и куском серого дегтярного мыла. — Я помогу тебе, — ровно произнес он, делая шаг в тесное пространство каморки. — С одной рукой ты разве что наведешь здесь беспорядок, а мне бы не хотелось потом все здесь убирать. — Исключено! — Джеймс вскинулся, и его серые глаза сверкнули сталью. — Я еще в состоянии позаботиться о себе сам, без участия посторонних, особенно тех, кто держит меня на мушке. Он предпринял отчаянную, обреченную на провал попытку выхватить принесенные вещи из рук Брока. Однако задача оказалась непосильной: пытаясь одновременно удержать сползающий плед единственной здоровой рукой и дотянуться до холстины, Джеймс совершил неосторожное движение. Плечо немедленно отозвалось яростной, пронзительной болью, которая электрическим разрядом прошила все тело от затылка до самых пят. Колени его подогнулись, и он был вынужден прислониться к холодной влажной стене, тяжело и прерывисто дыша. Брок, не обращая внимания на этот протест, подошел еще ближе, и его массивная фигура, казалось, заполнила собой все оставшееся пространство. В его движениях сквозила та пугающая уверенность человека, привыкшего брать свое силой. Именно в этот момент плотина терпения Джеймса окончательно рухнула. — Какого черта?! — взорвался он, и его голос, переходящий на хриплый крик, отразился от тесных стен. — Какого черта тебе вообще от меня нужно?! Ты спасаешь мне жизнь, зашиваешь раны, пытаешься кормить, а теперь еще и собираешься обхаживать меня, как немощного ребенка? Чего ты добиваешься? Если тебе нужны деньги за мою голову — вези меня к шерифу и покончим с этим! К чему все эти игры в милосердие, когда я знаю, кто ты такой и каково твое ремесло. Джеймс задыхался от собственной ярости и бессилия, глядя на Брока взглядом, полным яда и невысказанного подозрения. Брок, вопреки ожиданиям, не разозлился. Он медленно отступил на шаг, давая Джеймсу немного воздуха, и поднял руки ладонями вперед в обезоруживающем жесте. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, безмятежным, что контрастировало с бушующим штормом в душе раненого бандита. — Сначала я помогу тебе привести себя в порядок, — произнес он тихим, но удивительно весомым тоном, в котором не осталось и следа от недавней ехидной ухмылки. — И только когда ты перестанешь пахнуть как полуживой мертвец и перестанешь дрожать от каждого вздоха, я отвечу на твои вопросы. Никаких игр, Барнс. Просто сейчас тебе действительно нужна помощь, и я — единственный, кто готов ее предложить. В этом спокойствии было нечто такое, что заставило Джеймса невольно замолкнуть, хотя внутри него все еще бушевало пламя праведного негодования. Тяжелое, почти осязаемое молчание повисло в сыром полумраке каморки, нарушаемое лишь прерывистым, прерванным болью дыханием Джеймса. Осознание собственного бессилия и бессмысленности дальнейшего сопротивления легло на его плечи неподъемным грузом. Сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки, он не глядя протянул Броку край колючего пледа и, резко отвернувшись, встал спиной к своему пленителю, демонстрируя тем самым высшую степень неохотного, вынужденного доверия. Джеймс запустил здоровую правую руку в прохладное нутро деревянной бадьи и, зачерпнув полную горсть чистой воды, выплеснул ее себе на шею. Ледяные капли потекли по груди и спине, мгновенно остужая объятую лихорадочным жаром кожу, и из его груди против воли вырвался тихий, блаженный вздох облегчения. Однако раненая конечность почти сразу отозвалась резким спазмом, заставив его пошатнуться. Заметив это, Брок бесшумно шагнул вперед и мягко, но непреклонно перехватил инициативу. В его действиях не было ни тени двусмысленности, ни единого намека на фривольность или неуместную близость — лишь холодная, сосредоточенная точность человека, привыкшего доводить любое дело до конца с максимальной эффективностью. Он забрал у Джеймса кусок дегтярного мыла и, щедро намылив жесткую холстину, принялся за работу. Большие, мозолистые ладони охотника за головами, которые Джеймс еще недавно видел сжимающими рукоять оружия, оказались удивительно чуткими. Брок аккуратно запустил пальцы в спутанные темные волосы Джеймса, бережно смывая с них спекшуюся кровь, копоть паровозного дыма и серую придорожную пыль. Джеймс замер, превратившись в натянутую струну, каждый его мускул был скован напряжением от столь пугающей физической близости врага. Он чувствовал затылком горячее дыхание Брока, ощущал легкое прикосновение его груди к своей здоровой лопатке, и это вынужденное подчинение вызывало внутри него сложный коктейль из унижения и странного, подсознательного чувства безопасности. Влажная ткань методично скользила по его телу, стирая грязь с крепких плеч, ребер и поясницы, неизменно обходя стороной пропитанную сукровицей повязку. Когда с водными процедурами было покончено, Брок с той же деловитой размеренностью прошелся по мокрой коже широким отрезом сухого полотна, впитывая остатки влаги грубыми, но осторожными движениями, стараясь не потревожить воспаленные ткани вокруг раны. Не произнеся ни слова, Рамлоу развернулся и покинул каморку, оставив Джеймса одного в звенящей тишине. Спустя пару минут он вернулся, неся в руках аккуратную стопку чистых вещей, которые с тихим хлопком опустил на край бадьи. — Одевайся, — коротко скомандовал Брок, кивнув на принесенное убранство. — Здесь плотные хлопковые кальсоны, штаны из грубой сукни и пара ботинок. Твои сапоги остались у коновязи, так что пока перебьешься этими. Он отступил к дверному проему, давая Джеймсу возможность справиться с одеждой в относительном уединении, и добавил прежним, не терпящим возражений тоном: — Как закончишь — жду тебя обратно на диван. Пора сменить эту окровавленную тряпку на свежий бинт и посмотреть, не началось ли там воспаление. Если пуля занесла инфекцию, нам обоим мало не покажется. Преодолевая накатывающую волну слабости, Джеймс вернулся в полумрак жилой комнаты, ощущая непривычную тяжесть чужой одежды: плотная сукня новых штанов казалась жесткой, а чужие ботинки сидели на удивление плотно, упираясь в пальцы при каждом шаге. Он с тихим вздохом опустился на скрипнувший диван, стараясь не тревожить левую сторону тела. Брок уже ожидал его, расположившись напротив с пугающей методичностью истинного профессионала. На низком столике перед ним в строгом порядке были разложены чистые холщовые бинты, глиняная баночка с пахучей темной мазью и увесистая, запыленная бутылка с крепким местным алкоголем, чье янтарное содержимое зловеще поблескивало в лучах заходящего солнца. Джеймс хранил угрюмое молчание, затаив дыхание и с невольным замиранием сердца наблюдая за каждым движением своего вынужденного спасителя. Брок подался вперед, и его крупные, покрытые шрамами пальцы на удивление бережно коснулись краев старой повязки. Он снимал промокшую, огрубевшую от крови ткань с хирургической точностью, стараясь не потянуть за собой едва схватившиеся края раны. Эта неожиданная деликатность почти не причинила Джеймсу сиюминутного дискомфорта, однако любое, даже самое мимолетное и осторожное прикосновение к поврежденной плоти заставляло глубокую рану внутри ныть сокрушительной, тупой болью, отдающей прямо в кость. Когда последний слой марли был удален, обнажив зашитые края пулевого отверстия, Брок безмолвно потянулся к стеклянной бутылке. С тихим стуком выбив пробку, он обильно полил чистую ветошь обжигающей жидкостью. Джеймс едва успел сообразить, что произойдет дальше, как Рамлоу резким движением прижал пропитанную спиртом ткань прямо к открытому ранению. В ту же секунду чистый, концентрированный огонь вонзился в плечо Джеймса, заставив его буквально взвиться на месте. Из его груди вырвался яростный, глухой рык, он судорожно отвернулся к стене, до хруста в суставах впиваясь пальцами здоровой руки в обивку дивана, и разразился чередой грязных, ядовитых проклятий, которые только мог вспомнить человек, проведший половину жизни в лагерях бандитов. Раскаленная боль пульсировала в висках, вышибая дух, но он заставил себя сдержаться, не позволяя ни единому слабому стону сорваться с губ. Когда невыносимое жжение начало медленно уступать место тупому, пульсирующему жару, Джеймс, тяжело и прерывисто дыша, медленно повернул голову обратно. Рамлоу, не обращая внимания на его вспышку, уже накладывал успокаивающую мазь, аккуратно распределяя ее по краям продезинфицированной кожи своими тяжелыми ладонями. Под этим пристальным, пронизанным неприязнью и подозрением взглядом серых глаз Джеймса, охотник за головами на мгновение замер. Чувствуя, как напряжение в комнате достигает своего пика, Брок медленно поднял на него свой тяжелый, нечитаемый взор. Джеймс ухватился за этот момент, понимая, что пришло время для честности, какой бы суровой она ни была. — Для чего я тебе нужен, Рамлоу? — его голос прозвучал тихо, но в нем отчетливо звенела сталь, не терпящая дальнейших уклонений. — Ты не похож на того, кто тратит дефицитные медикаменты и время на случайных покойников из чистого альтруизма. Какова моя роль в твоем плане? Брок выдержал паузу, не торопясь с ответом, пока его пальцы ловко завязывали узел на свежей, тугой повязке. Затем он откинулся на спинку своего стула, скрестил руки на груди и ответил со сдержанной, пугающей полуулыбкой: — Ты абсолютно прав, Джеймс. Мне не нужен балласт. Ты остался в живых только потому, что твои таланты и твои знания сослужат мне хорошую службу. Ты поможешь мне поймать одного человека, которого я выслеживаю слишком долго. И поверь мне, без твоей помощи этот ублюдок снова уйдет в тень. Джеймс удивленно приподнял бровь, и в его сером, стальном взгляде отчетливо прочиталось глубокое, почти оскорбительное недоверие к услышанному заявлению. Вся его бандитская натура, привыкшая к суровым и прямолинейным законам прерий, протестовала против подобного абсурда. — Неужели мои уши сыграли со мной злую шутку, Рамлоу? — с явным нажимом произнес он, кривя губы в ироничной усмешке. — Охотник за головами твоего калибра расписывается в собственном бессилии и просит о помощи покалеченного беглеца? Мне всегда казалось, что у ищеек твоего уровня никогда не возникало трудностей с поимкой смертных, сколько бы те ни бегали. Брок ответил на этот выпад привычным, полным едкого превосходства смешком, затем вновь подался вперед, методично завершая фиксацию чистой ткани на плече Джеймса. Его сильные пальцы затянули финальный узел с такой силой, что Барнс едва заметно стиснул зубы, удерживая внутри новый поток ругательств. — Обычные люди — это обычные заботы, парень, — процедил Рамлоу, поднимаясь на ноги и собирая со стола испачканные сукровицей обрезки холста, пустую бутылку и остатки мази. — А вот тот, по чью душу мы отправимся, заставит тебя попотеть, даже если бы ты был полностью здоров. Не удостоив своего невольного гостя больше ни единым разъяснением, Рамлоу тяжелым шагом вышел из комнаты, унося с собой грязные вещи и оставляя Джеймса наедине с его безрадостными мыслями. В полумраке затихающей хижины бандит почувствовал, как его охватывает волна искреннего негодования, смешанного со жгучим сомнением. Полная секретность, которой охотник окружил личность их будущей цели, навевала самые мрачные предчувствия: стоило ли вообще ввязываться в авантюру, где ставки очевидно были слишком высоки? С другой стороны, горькая реальность заключалась в том, что о согласии Джеймса никто и не думал спрашивать — без оружия, одежды и возможности нормально двигаться он оставался лишь заложником чужой воли. Когда Брок вернулся в комнату, вытирая мозолистые руки, Джеймс предпринял еще одну попытку пробить стену молчания и выудить хоть какие-то крупицы информации о загадочной жертве. — Если мы собираемся работать вместе, я имею право знать, на кого объявлена эта чертова охота, — твердо произнес он, пытаясь поймать взгляд Рамлоу. Однако Брок лишь свирепо огрызнулся, и на его лице явственно проступило опасное раздражение, не терпящее дальнейших расспросов. — Закрой пасть и спи, Джеймс, — резко рявкнул он, и в его низком баритоне звякнула неприкрытая угроза. — Я не собираюсь выкладывать тебе все карты прямо сейчас, пока ты едва держишься на ногах. Твое дело — выжить и не сдохнуть от лихорадки до утра, а подробности узнаешь тогда, когда я посчитаю нужным. Понимая, что дальнейшие препирательства лишь окончательно истощат его скудные силы, Джеймс не стал продолжать бессмысленную перепалку. Он молча откинулся назад, полностью облокотившись на жесткую спинку дивана и прикрыв глаза, позволяя тяжелому сну забрать остатки боли. Тем временем в соседнем помещении послышалось мерное, неторопливое шуршание. Брок, укрывшись в тени комнаты, достал из кармана щепотку сухого, ароматного табака и привычным, доведенным до автоматизма движением пальцев скрутил тонкую бумажную пахитоску. Бесшумно толкнув тяжелую деревянную дверь, он вышел на свежий воздух опускающейся на прерию ночи. Чиркнув спичкой, Рамлоу прикурил, и на мгновение блеклый огонек выхватил из темноты его суровое, словно высеченное из камня лицо с хищным прищуром. Он глубоко затянулся горьким, терпким дымом и тяжело, с каким-то затаенным надрывом выдохнул его в прохладную синеву ночного неба. Глядя на далекие, холодные звезды, Рамлоу чувствовал, как внутри него, подгоняемая табачным дурманом, с новой силой разгорается застарелая, черная жажда мести — яростное, вынашиваемое слишком долго желание уничтожить человека, который разрушил его жизнь и которого он теперь был обязан поймать любой ценой.