Кошмарим Золдика!

Дом Золдиков. Новый порядок. Утро. Аяка встала с края кровати, бесшумно оделась в форму служанки — чёрное платье, белый передник, волосы собраны в строгий пучок. Никаких хвостиков. Никаких котиков. Никакой челки, лезущей в глаза — всё убрано. Она подошла к кровати, где спал Иллуми. — Господин, пора вставать. Ваш завтрак через тридцать минут. Иллуми открыл глаза. Посмотрел на неё. — Ты не спишь? — Я спала, господин. Четыре часа. Этого достаточно. Он сел на кровати. — Помоги одеться. — Слушаюсь. Она помогла ему надеть костюм. Застегнула пуговицы. Поправила воротник. Идеально. Аккуратно. Ни одного лишнего прикосновения. Иллуми стоял, смотрел на её макушку. Раньше она бы хихикнула. Сказала «ой, я случайно коснулась твоей груди, извини!» Или «какая у тебя шея вкусная, можно лизнуть?» Сейчас она просто делала свою работу. — Всё готово, господин. — Идём. Она пошла за ним. На шаг позади. Руки сложены на животе. Голова опущена. Идеальная служанка. --- Завтрак. Большая столовая. Сильва во главе стола. Кикё справа. Ханако — рядом с пустующим местом Иллуми. Миллуки — напротив, мрачный, с планшетом. Дверь открылась. Иллуми вошёл первым. Сел на своё место. Ханако повернулась к нему, открыла рот, чтобы поздороваться... — Аяка, чай, — сказал Иллуми, не глядя на невесту. Аяка, стоявшая за его спиной, бесшумно шагнула вперёд, налила чай в чашку, поставила перед ним. — Ваш чай, господин. Она отошла назад. Застыла за его стулом, сложив руки. Ханако смотрела на свою сестру. — Иллуми-сама... — начала Ханако. — Ешь, — перебил он. Ханако закрыла рот. Кикё нервно теребила веер. Сильва делал вид, что ничего не происходит. Миллуки сжал планшет так, что треснул экран. — Аяка, — позвал он. Она повернула голову. — Да, господин Миллуки? — Ты... не хочешь сесть? Позавтракать с нами? — Я служанка, господин Миллуки. Служанки не едят за столом с господами. — Но раньше... — Раньше я была невестой. Теперь я служанка, — сказала она ровным, пустым голосом. — Всё правильно. Миллуки посмотрел на Иллуми. Иллуми пил чай, не поднимая глаз. — Ты чудовище, — прошептал Миллуки. — Я слышал, — ответил Иллуми. --- После завтрака. Он смотрел на иглу. Она стояла у двери. — Подойди, — приказал он. Она подошла. — Возьми иглу. Она взяла. — Что ты чувствуешь? — Металл. Холодный. Гладкий. — Это всё? — Да, господин. Раньше она бы сказала «миленькая!» или «а можно мне такую, я буду играть?». Сейчас — ничего. Иллуми забрал иглу. — Идём дальше. Она пошла за ним. Коридоры. Тренировочный зал. Комната Миллуки. Комната Ханако. Иллуми таскал Аяку за собой весь день. Как тень. Как вещь. Она не жаловалась. Не просила печеньки. Не пыталась сбежать. Просто была рядом. Пустая. Послушная. Идеальная. К вечеру даже Кикё отвела Иллуми в сторону. — Может, не нужно её везде с собой таскать? Ханако плачет. Миллуки злится. — Мне все равно, — ответил Иллуми. — Но... — Она моя. Я делаю с ней что хочу. Кикё замолчала. Потом покачала головой и ушла. --- Семейный ужин. Вечер. Тот же длинный стол. Те же лица. Сильва. Кикё. Ханако (бледная, с красными глазами). Миллуки (с новым планшетом). Иллуми сел на своё место. Аяка — за его спиной. — Аяка, — сказала Кикё, — ты можешь идти на кухню. Мы позовём, если понадобишься. — Господин приказал мне быть рядом, — ответила Аяка. Кикё посмотрела на Иллуми. — Это необходимо? — Да, — сказал он. Ужин прошёл в гробовой тишине. Ханако не могла проглотить ни куска. Она смотрела на Аяку, стоящую за женихом, и представляла, как та стояла за ним в его комнате ночью. Что они делали? О чём говорили? Говорили ли вообще? Миллуки не притронулся к еде. Он что-то быстро печатал — заметки, планы, может быть, письмо Хисоке? Кто знает. Сильва молчал. Кикё теребила веер. И только Иллуми выглядел... спокойным. Он ел. Пил чай. Иногда оглядывался на Аяку, проверяя, на месте ли она. — Аяка. — Да, господин? — Принеси десерт. — Слушаюсь. Она ушла и вернулась через минуту с пирожным. Поставила перед ним. — Ваш десерт, господин. Она отошла назад. Ханако опустила голову. Плечи её дрожали. Ханако подняла голову. Посмотрела на Аяку. — Ты... ты помнишь меня? — спросила она шёпотом. — Вы — моя старшая сестра. Ханако Аякада. Родилась 15 марта. Любимый цвет — синий. Боитесь грозы. — Нет, не это... — Ханако покачала головой. — Ты помнишь, как мы в детстве играли? Как ты учила меня собирать цветы? Как... — Я помню всё, что приказано помнить, госпожа Ханако, — перебила Аяка. Ханако закрыла лицо руками. Миллуки встал из-за стола. — Я наелся, — сказал он и вышел. Сильва посмотрел ему вслед, потом на Иллуми. — Ты доволен? — спросил он. — Да, — ответил Иллуми. --- Ночь. Комната Иллуми. Аяка стояла у двери, сложив руки. Иллуми сидел на кровати. Смотрел на неё. Раздевал глазами. Но не как мужчина — как коллекционер, рассматривающий свою куклу. — Разденься, — приказал он. Она не спросила «зачем». Не покраснела. Не сказала «ой, как неожиданно!». Просто начала расстёгивать платье. Пуговица за пуговицей. Платье упало на пол. Бельё — простое, чёрное, без кружев (служебное). Она стояла перед ним в трусах и лифчике, с пустым лицом. — Дальше, — сказал Иллуми. Она сняла лифчик. Опустила трусы. Встала перед ним полностью обнажённая. Холодный воздух коснулся её кожи. Она не поёжилась. Не прикрылась. Просто стояла, глядя в одну точку. Иллуми смотрел на неё. На маленькую грудь. На тонкую талию. На бёдра, которые он так и не обхватил руками. Она была красива. Как фарфоровая кукла. Безжизненная. Идеальная. Пустая. Он встал. Подошёл к ней. Коснулся пальцами её плеча. Она не вздрогнула. — Ты чувствуешь что-нибудь? — Физическое прикосновение, господин. — Нет. Внутри. — Он провёл рукой по её плечу, спустился к груди. — Нет, господин. Он замер. Её сердце билось ровно. Дыхание — спокойное. Никакой реакции. Ни страха. Ни желания. Ни отвращения. Ничего. Иллуми убрал руку. — Оденься, — сказал он. — Слушаюсь. Она оделась. Быстро. Аккуратно. — Ложись. На кровать. Она легла. На тот же край, что и вчера. Свернулась калачиком. Иллуми лёг рядом. Смотрел в потолок. Она не боится. Не хочет. Не отталкивает. Просто... лежит. Как марионетка. Он повернулся к ней. — Поцелуй меня, — сказал он. Она повернула голову, прижалась губами к его губам. Сухо. Механически. Без искры. Как кукла. Иллуми отстранился. — Спать, — сказал он. — Слушаюсь, господин. Она закрыла глаза. Иллуми лежал рядом, смотрел на её профиль. Я могу взять её. Прямо сейчас. Она не скажет нет. Не скажет да. Просто будет лежать и смотреть в потолок. Это то, чего я хотел? Он закрыл глаза. — Я не могу, — прошептал он. Он не спал всю ночь. Смотрел на её пустое лицо и вспоминал, как она улыбалась. Как кричала. Как говорила «Иллуми-кун, ты вкусный». И как назвала его импотентом. — Я не импотент, — сказал он в пустоту. — И не чудовище. Она не ответила. Потому что марионетки не спорят с хозяином.