Кошмарим Золдика!

Комната Миллуки. Вечер. Игры. Миллуки уже привык к крикам Аяки. За последние три месяца она стала громче. Намного громче. И агрессивнее. Особенно во время игр. — Аяка, успокойся, это всего лишь... — НЕ ГОВОРИ МНЕ «УСПОКОЙСЯ»! — заорала она и с такой силой врезала ему локтем в плечо, что гениальный брат Иллуми охнул и выронил геймпад. — ТЫ ЧТО, ДУМАЕШЬ, РАЗ У МЕНЯ ЖИВОТ, ТО Я НЕ МОГУ ЗАЩИТИТЬ СВОЙ РЕЙТИНГ?! — Аяка, больно, — прошептал Миллуки, потирая ушибленное место. — А МНЕ БОЛЬНО ВСЮ ТРЕТЬЮ НЕДЕЛЮ, ПОТОМУ ЧТО ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ ЗОЛДИК ПИНАЕТСЯ У МЕНЯ ВНУТРИ, КАК БУДТО ТРЕНИРУЕТСЯ! — Она показала на округлившийся живот. — ХОЧЕШЬ, ДАМ ТЕБЕ ПОТРОГАТЬ? — Не хочу, — быстро сказал Миллуки и отодвинулся на безопасное расстояние. — И ПРАВИЛЬНО! А ТЕПЕРЬ ДАВАЙ ЗАНОВО! И ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ ПРОМАЖЕШЬ, Я ТЕБЕ ГЕЙМПАД СЛОМАЮ! Миллуки вздохнул. Но улыбнулся. Она была ужасна. Но она была его Аякой. Беременной, безумной, бьющей локтями — но всё ещё любимой. Они доиграли уровень. Аяка заплакала. --- Спальня Иллуми. Поздний вечер. Иллуми сидел на кровати и перебирал иглы. Его идеальный порядок. Его контроль. Его тишина. Аяка ворвалась в комнату с криком: — ИЛЛУМИ-КУУУН! — и прыгнула на него сверху, едва не сбив с рук иглы. — Ты… — начал он. — Хочу тебя, — сказала она и впилась в его губы поцелуем. Горячим. Требовательным. С прикусом. — Аяка… — он попытался отстраниться. — Нельзя. — Почему?! — Вредно. — КОМУ ВРЕДНО?! МНЕ?! ИЛИ ЕМУ?! — И то, и другое, — спокойно ответил Иллуми, хотя его уши уже. — Доктор сказал — воздержаться. — Доктор — ДУРАК! — Аяка сжала его лицо в ладонях. — Я САМА ВРАЧ! Я ГОВОРЮ — МОЖНО! — Ты — целительница, а не гинеколог, — возразил он, но руки уже легли на её бёдра. — Ай, какая разница! — она принялась расстёгивать его рубашку. — Я хочу. Сильно. Пожалуйста! Иллуми вздохнул. Внутри всё горело. Он тоже хотел. Сильнее, чем когда-либо. Но… — Ребёнок, — сказал он. — Он спит! — Аяка прижала ухо к животу. — Слышишь? Тихо. Можно. — Ты говорила, он пинается. — А сейчас затих. Чувствует, что родители заняты. — Аяка… — Иллуми! — она посмотрела на него снизу вверх. В глазах — огонь, мольба, отчаяние и немного безумия. — Если ты мне откажешь, я пойду к Миллуки. — Что?! — В приставку играть. Плохо тебе будет. Ревновать будешь. — Ты невыносима. — Знаю. — Она улыбнулась. — Поэтому ты меня и любишь. Ну давай. Быстро. И нежно. Доктор разрешил. Иллуми сдался. Потому что спорить с беременной Аякой — это как спорить с ураганом. Бесполезно и опасно для жизни. Потом они лежали в обнимку. Аяка гладила живот, довольно жмурясь. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — Что не импотент. Иллуми закрыл глаза. — За что...? Она чмокнула его в щёку. — А теперь спи. Завтра к нам Хисока приходит. Иллуми не спал всю ночь. Думал о том, как бы не убить Хисоку сразу при входе. --- Хисока, живот и вопрос репутации — Ох, Иллуми-кун~ — Хисока вплыл в гостиную с букетом роз (красных, конечно) и улыбкой до ушей. — Я слышал, у вас пополнение? Аяка сидела на диване, обложившись подушками, и доедала третью порцию печенья. — Хисока-сан! — она помахала ему рукой. — Проходите! Печеньки будете? — Обязательно, — он подошёл ближе, окинул её взглядом и остановился. — О-о-о~ — Что? — Аяка проследила за его взглядом и положила руку на живот. — А, это. Да, ребёнок. — Значит, — Хисока склонил голову, улыбаясь ещё шире, — он всё-таки не импотент? Иллуми, стоявший у окна, дёрнулся. — Хисока. — Что? — клоун прижал руку к груди, изображая невинность. — Я просто рад за вас. Аяка захихикала. — Нет, Хисока-сан, не импотент. Мы проверили. Много раз. Очень много. — Аяка, — предостерегающе сказал Иллуми. — Что? Ты же сам хотел доказать! — И доказал, — вставил Хисока, усаживаясь в кресло. — Результат налицо. Вернее... Он протянул Аяке розу. — Поздравляю. Будущий убийца или целитель? — А можно просто ребёнок? — спросила Аяка. — Это скучно, — Хисока откинулся на спинку кресла. — Я, знаете ли, жду не дождусь, когда смогу сразиться с ним. Или с ней. — Ребёнку ещё родиться надо, — напомнил Иллуми. — Детали, — отмахнулся Хисока. — Главное — потенциал. От матери — бесстрашие и хитрость. От отца — холодный расчёт и сила. Это будет идеальный противник. — Он не будет твоим противником, — отрезал Иллуми. — О, Иллуми-кун, — Хисока прижал руки к груди. — Ты меня ранишь в самое сердце. — У тебя его нет, — сказала Аяка, жуя печенье. — Поэтому и не больно, — парировал Хисока. Они переглянулись. И расхохотались. --- Перепалка с Сильвой. Восьмой месяц. Семейный ужин. Аяка с трудом влезла за стол. Живот мешал. Она ковыряла еду, вздыхала и поглядывала на свёкра. — Аяка, ты не ешь, — заметила Кикё. — Не хочется, — капризно сказала она. — Беременным нужно есть за двоих, — вставил Сильва. — Я знаю! — огрызнулась она. — Но этот ребёнок требует пиццу с ананасом, а у вас тут только здоровое питание! Где в этом доме человеческая еда?! — В этом доме — традиционная еда, — отрезал Сильва. — И ребёнка нужно воспитывать в традициях с рождения. Даже внутриутробно. Аяка замерла. — Что вы сказали? — Ты слышала, — Сильва отложил. — Ребёнок Золдиков должен знать своё место. С рождения. Я подготовил план тренировок с трёх месяцев. — С ТРЁХ МЕСЯЦЕВ?! — Физические нагрузки укрепляют дух и тело. — ОН ЕЩЁ ДЫШАТЬ НЕ НАУЧИТСЯ! — Для убийцы дыхание — вторично. Аяка встала. Живот упёрся в стол. Она отодвинулась. — Вы не тронете моего ребёнка. Ни иглами. Ни тренировками. Ни своей дурацкой «традицией». — Аяка, ты не имеешь права... — Я — ЕГО МАТЬ! — закричала она. — И Я СКАЗАЛА — НЕТ! Тьма. На секунду. Чёрно-багровая вспышка из её нэна. Посеребрённые приборы на столе покрылись ржавчиной. Салфетки истлели. Слуга, стоявший рядом, охнул и отшатнулся. (Да-да гормоны и не такое творят) Иллуми положил руку ей на плечо. — Аяка. Дыши. Она выдохнула. Тьма исчезла. Аяка села. — Простите, — сказала она. — Гормоны. Сильва смотрел на неё. На приборы. На салфетки. На слугу, который всё ещё трясся. — Возможно, мы обсудим методы воспитания позже, — сказал он. — В более... спокойной обстановке. — Обсудим, — кивнула Аяка. — Но моё слово будет последним. --- Комната для ребёнка. Девятый месяц. Кикё ходила по коридорам особняка с рулеткой и блокнотом. Слуги бегали за ней, записывая распоряжения. — Комната ребёнка будет в самом дальнем крыле, — сказала она. — За тремя бронированными дверями. Со стальными стенами. И окнами из закалённого стекла. — Госпожа, это чтобы защитить ребёнка? — робко спросила служанка. — Нет, — Кикё горько усмехнулась. — Это чтобы защитить ОСОБНЯК от ребёнка. Она открыла дверь в будущую детскую. — Стены — три слоя стали. Пол — бетон с амортизирующим слоем. Потолок — армированный. Никаких острых углов. Никаких легковоспламеняющихся материалов. Никаких розеток, в которые можно сунуть вилку. — Госпожа, вы так тщательно продумали... — Я ЗНАЮ ЭТУ СЕМЬЮ, — перебила Кикё. — Внутри этого ребёнка — гены убийцы и бесстрашие психопатки. Он (или она) будет уничтожать всё на своём пути. И я хочу, чтобы мой дом уцелел. Она подошла к окну. — Бронированное стекло выдерживает взрыв гранаты. Иглы Иллуми не пробьют. Нэн Аяки — возможно, но мы на это не рассчитываем. Кровать — привинчена к полу. Шкаф — привинчен к стене. Игрушки — только мягкие. Никаких острых предметов. — Даже погремушек? — ОСОБЕННО погремушек, — Кикё посмотрела на служанку. — Ты не представляешь, что этот ребёнок может сделать с погремушкой. Я — представляю. Она замолчала. — В общем, — подытожила Кикё. — Комната готова. Благослови нас всех боги. Служанка перекрестилась. Хотя в семье Золдиков не было принято креститься.