ночь
***
Началось это не сразу.
Сначала он просто наблюдал. Она ловила его взгляд, когда ходила к реке. Он стоял на другом берегу, неподвижный, как мёртвое дерево. Она показывала ему средний палец, он наклонял голову. Ритуал.
Потом он начал приближаться.
На десятую ночь она проснулась от ощущения, что на неё смотрят. Не как зомби — те орут и ломятся в двери. Это было иначе. Тихо. Давяще.
Она открыла глаза. И заорала.
Он стоял в углу комнаты. Прямо у печки. Свет от углей падал на его лицо, и Каллиопа видела его улыбку. Широкую. Чёрную. Неподвижную. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. На
неё. В её постель.
— Ты... ты... как ты вошёл?! Дверь же...Дверь была закрыта. На щеколде. Окна целы.
Кнокер не ответил. Он поднял руку — медленно, плавно — и приложил длинный палец к губам. Жест. "Тише".
Каллиопа не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Она вжалась спиной в стену, нащупывая под подушкой нож. Кнокер проследил за её движением. Улыбка стала шире. Он качнул головой из стороны в сторону. Медленно. "Не надо".
— Сгинь, нечисть, — прохрипела она. Он стоял. Смотрел. Потом — просто исчез. Она моргнула, и его не было. Только запах остался — сырость, хвоя.Каллиопа не спала до утра. Нож лежал на коленях. На рассвете она проверила дверь. Закрыта. Проверила углы. Ничего.
На полу, там, где он стоял, она нашла одинокое воронье перо. Чёрное. Блестящее.
— Блядство, — выдохнула она и спрятала перо в сундук. Почему-то она не выбросила его.***
Это стало происходить регулярно. Не каждую ночь, но часто. Она просыпалась — он был там. Иногда у двери. Иногда у окна. Один раз она открыла глаза и увидела его лицо в двадцати сантиметрах от своего. Он наклонился над кроватью и смотрел. Дышал — она не слышала дыхания, но чувствовала холод, исходящий от его кожи.
Она не заорала в тот раз. Просто смотрела в ответ. Минуту. Две. Три.
— Нравится? — прошептала она, сама не зная зачем. — Смотреть, как я сплю?Он моргнул. Впервые за всё время она увидела, как двигаются его веки — медленно, как у рептилии.
— Да, — сказал он. Голос был тихим. Скрипучим. Как старые доски, по которым провели ножом. Но это было слово. Человеческое слово. Каллиопа не знала, что ответить. Он говорил. Всё это время он мог говорить. — Ты... ты умеешь говорить? — идиотский вопрос, но других не было. — Умею, — его улыбка не исчезала. — Просто не хотел. — Почему сейчас? Он склонил голову набок. Длинные пальцы коснулись края её одеяла. Не её. Только ткани. Провели по шерсти. — Ты спросила. И исчез. Каллиопа осталась в темноте, глядя в потолок, и единственной мыслью было: "Ебануться. Он говорит".После этого всё изменилось.
Она начала с ним говорить. Сначала просто ругалась, когда он появлялся. Потом — комментировала свои действия. "Смотри, блядь, как я морковку сажаю. Весело? То-то же". Он стоял в отдалении и слушал. Иногда отвечал. Его ответы были странными, рваными, полными древних метафор, которые она не понимала. Но он отвечал.
***
О жестокости долго ждать не пришлось.
На пятнадцатый день она нашла свою новую овцу. Мёртвую. Разорванную. Не съеденную — просто разорванную. Внутренности были аккуратно разложены вокруг туши, как ритуальный узор. Кровь нарисовала на траве идеальный круг.
Каллиопу вырвало.
— Кнокер!!! — заорала она в лес. — Кнокер, собака, выйди!!!Он вышел. Мгновенно. Будто ждал. Улыбка — шире, чем когда-либо. В чёрных глазах что-то блестело.
— Это ты?! Ты убил мою овцу?! — Да. — ЗАЧЕМ?! Он сделал шаг ближе. Она не отступила. Он наклонился, приблизив лицо к её лицу. — Она тебя отвлекала. Ты проводила с ней слишком много времени. Каждый день. Кормила. Говорила с ней. Гладила. — Это просто ОВЦА, Ебанат натрия!!! — Это просто животное, — повторил он. — А я — нет. Я интереснее, чем овца, Каллиопа. Обрати внимание на меня.Она ударила его. Без оружия, просто кулаком в грудь. Это было бесполезно — он даже не покачнулся. Только посмотрел на место удара, потом на неё.
— Ты ударила меня, — сказал он, и в голосе звучало не возмущение. Удовлетворение. — Ты никогда не била меня раньше. Это новый этап. — Ты больной, — выдохнула она. — Ты реально больной. — Я знаю, — ответил он. И исчез.Овцу она похоронила за домом. Больше животных не заводила.
Это была жестокость не ради зла — он не понимал зла в человеческом смысле. Это была жестокость ребёнка, который ломает игрушку, чтобы посмотреть, что внутри. Или ревность существа, которое не знало, что такое ревность, пока не встретило человека, способного уделять внимание кому-то другому.
***
Каллиопа учила его. Не специально — просто выживала рядом с ним.
— Больше так не делай, — сказала она через день. — Ты убил живое существо. Ей было больно. Мне было больно. — Больно, — повторил он, пробуя слово. — Ты чувствуешь боль, когда умирают твои вещи? — Это не вещь. Это была овца. Живая. — Я тоже живой.Каллиопа замолчала. Она смотрела на него — на это существо, которое существовало тысячи лет, но не понимало разницы между "живым" и "вещью". Он не врал. Он действительно не знал.
— Да, — сказала она тихо. — Ты тоже живой. Поэтому если я тебя ударю — тебе будет больно. Если кто-то убьёт тебя — ты умрёшь. — Никто не может убить меня. — Варден может. Иссушитель может. Лава может. Ты не бессмертный, Кнокер. Он долго смотрел на неё. Улыбка чуть уменьшилась. — Зачем ты говоришь мне это? — Чтобы ты, блять, понял, что ты не бог. И что больно — это плохо.Он не ответил. Просто исчез. И не появлялся три дня.
Каллиопа думала, что он ушёл навсегда.
На четвёртую ночь она проснулась от знакомого холода. Он стоял у кровати. Смотрел. Но в этот раз в его руке было что-то.
Она пригляделась. Цветок. Маленький красный мак.
— Ты сказала — больно это плохо, — прошелестел он. — Это не больно. Это красиво.Он положил цветок на подушку рядом с её головой. И исчез, не дожидаясь ответа.
Каллиопа смотрела на мак. На алые лепестки, которые казались почти чёрными в лунном свете. И впервые за долгое время она не знала, что чувствовать. Гнев? Страх? Благодарность? Нет.
Это было что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать имя.
