Кнокер булка

Каллиопа сидела на крыльце и чинила удочку. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розово-оранжевые оттенки. Рядом стоял костёр с рыбой — три штуки, негусто, но на ужин хватит. Она работала молча, сосредоточенно, иногда поднимая взгляд на опушку леса.

Он был там. Как всегда.

Тёмная фигура между стволами, неподвижная, почти сливающаяся с тенями. Она не знала, сколько он стоял. Может, час. Может, весь день. Она перестала задавать этот вопрос.

— Есть хочешь? — спросила она, не отрываясь от лески. Тишина. Потом — голос, низкий. — Я не голоден. — А хлеб тогда нахрена спиздил? Она подняла глаза. Он стоял ближе. На три шага ближе, чем минуту назад. Она не заметила, как он переместился. Никогда не замечала. — Хлеб — это другое, — сказал он. — Чем же? — Он тёплый.

Каллиопа хмыкнула. Забавно. Огромное, пугающее до усрачки существо — и падкое на свежий хлеб. Она покачала головой и вернулась к удочке.

— Ладно. Буду печь побольше. Но если опять сожрёшь всё, что на подоконнике, я тебе в следующую буханку слабительного намешаю. Посмотрим, как твой организм справится. — Мой организм справится со всем. — Это вызов? — Это факт.

Она фыркнула. Разговор был абсурдным. Она сидит на крыльце, чинит удочку и обсуждает пищеварение монстра, который ещё две недели назад сжёг её амбар. Жизнь — странная штука.

— Кнокер, ты вообще кто? Ну, по сути. Ты моб? Демон? Типа... босс?

Он молчал. Дольше обычного. Ветер шевелил край его капюшона, и в этом движении было что-то странно человеческое. Уязвимое.

— Я был... другим, — сказал он наконец. — Каким — другим? — Раньше. Каллиопа нахмурилась. — Раньше — это когда? — До этого. До всего этого. — Ты был человеком? — спросила она тихо.

Вопрос повис в воздухе. Кнокер опустил голову. Капюшон скрыл лицо почти полностью. Когда он заговорил снова, голос был глуше. Тише.

— Я помню холод. Я помню руки. Я помню голос, который не был моим. А потом... — он замолчал. Надолго. Каллиопа уже думала, что он не продолжит. — А потом я стал этим.

Он поднял руку и посмотрел на неё так, будто видел впервые. На длинные, бледные пальцы. На когти. На тонкую, полупрозрачную кожу.

Каллиопа молчала. Внутри что-то оборвалось. Человек. Он был человеком. Игроком, как она. И с ним что-то сделали. Что-то, о чём он не хочет — или не может — говорить.

— Кнокер... — начала она, но он прервал её. Не резко. Просто поднял ладонь — тот самый жест, который она уже видела раньше. "Тише". — Не сегодня, — сказал он. — Сегодня достаточно.

Она закрыла рот. Кивнула. Он не исчез, как обычно. Просто отошёл обратно в тень. Медленно. Тяжело. Как будто этот короткий разговор вытянул из него больше сил, чем он хотел показать. Каллиопа осталась на крыльце одна. В руке — недоделанная удочка. На столе — остывающая рыба. В голове — рой мыслей. Человек. Он был человеком. А теперь он... это.

— Блять, — думала она про себя. — Кто же с тобой такое сделал?

***

Через три дня Каллиопа заболела.

Ничего серьёзного — простуда. Провалилась в ледяную воду, когда переходила реку по скользкому льду, и продрогла до костей. К вечеру поднялась температура, горло першило, голова стала тяжёлой. Она лежала в постели, завернувшись в одеяло, и дрожала. Печка погасла — не было сил встать и подбросить дров.

— Ну что за говно, — прохрипела она в потолок. — Вот так и сдохну. Не от эндер-дракона, не от иссушителя, не от вардена. От простуды. Не хуй в пизду, так палка в жопу. Позор.

Она закрыла глаза. Тело ломило. Мысли путались. Когда она открыла глаза снова, в комнате было тепло. Печка горела. Рядом с кроватью, на табурете, стояла кружка с чем-то горячим — пахло травами, мёдом. И хлеб. Свежая буханка, ещё пар исходил. Она с трудом повернула голову. В углу, у печки, стоял Кнокер. Он смотрел на неё. Но не как обычно — с хищным любопытством. Иначе. Она не могла понять, как именно, голова не варила.

— Ты... растопил печку? — прошептала она. — Да. — И чай сделал? — Это не чай. Это отвар из трав. Пей. — Ты меня лечишь? Он помолчал. — Ты не можешь умереть. Ты — единственное, что есть в этом мире. Без тебя будет пусто.

Каллиопа смотрела на него. В горле ком. Не от простуды.

— Просто нонсенс. Ты... блять... ты реально ненормальный, — прошептала она, но в голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё. Что-то, похожее на благодарность. — Выпей отвар, — повторил он. — И съешь хлеб. — Ты его испёк? — Да. — Ты умеешь печь хлеб?! — Я умею наблюдать. Я наблюдал, как ты печёшь хлеб. Я запомнил. Это несложно.

Она засмеялась. Смех перешёл в кашель, кашель — в стон, но она всё равно смеялась.

— Ты... ты, монстр, который печёт хлеб и заваривает травяной чай... — Пей. Или я волью в тебя силой.

Она выпила. Отвар был горьким, но через минуту стало легче дышать. Она отломила кусок хлеба. Тёплый. Мягкий.

— Неплохо, — признала она. — Для того, кто учился по наблюдению. — Я быстро учусь. — Я заметила.

Она ела, а он стоял в углу и смотрел. Это было странно. Но странность давно стала частью её жизни. И, если честно, она уже смирилась. Ей было тепло, вкусно, и кто-то — пусть даже жуткий монстр — позаботился о ней.

— Спасибо... — сказала она, засыпая.

Он не ответил. Но когда она провалилась в сон, он подошёл ближе. Поправил одеяло — неуклюже, когтистыми пальцами. Постоял над ней минуту.

Кнокер:

Она сказала "спасибо". Впервые. Не "ублюдок", не "псих", не "уйди". Спасибо. Слово тёплое, как хлеб. Я запомню его. Я запомню всё, что она говорит.

***

После болезни всё изменилось. Не резко. Постепенно.

Каллиопа перестала прятать вещи. Оставляла хлеб на подоконнике осознанно, а не из страха. Иногда — две буханки. Иногда — с маслом. Один раз она испекла пирог с ягодами и оставила половину. Утром половина исчезла, а на её месте лежал цветок. Не мак. Василёк. Синий, как небо.

— Коллекционер, блять — пробормотала она, но улыбнулась.

Он всё ещё приходил по ночам. Но теперь она не просыпалась в ужасе. Иногда — просто чувствовала холод и знала: он здесь. Иногда — открывала глаза, видела его в углу и говорила: "Привет". Он отвечал: "Спи". И она спала. Потому что, как ни странно, при нём было спокойнее. Монстры не совались в дом, где пахло Кнокером.

***

Он всё ещё пакостил. Иногда ломал забор — просто чтобы она вышла и поругалась. Иногда воровал инструменты и возвращал через день, оставляя на крыльце с записочкой: "Было скучно". Один раз переставил всю мебель в доме. Просто так. Она вошла — кровать у печки, стол у окна, сундук на верстаке. И записка: "Так лучше."

— Ни хера не лучше!!! — орала она в окно. — Верни как было!!! Он вернул. На следующий день. Но стул поставил вверх ногами. Из принципа. Она смеялась. Впервые за долгое время — искренне, без истерики.

***

Так прошло два месяца. А потом в мире появился Марк.....