наказание
День начался обычно. Солнце, пыль, скрип половиц. Каллиопа возилась у верстака — перебирала инструменты, чинила кирку, думала, не сходить ли в шахту. Марк сидел за столом, лениво ковырял что-то ножом.
— Слушай, — сказал он вдруг. — А ты ничего такая.Она не сразу поняла, о чём он.
— Чего? — Ну, фигура. Я сначала не замечал — ты всё в этой мешковатой броне ходишь. А тут смотрю — ничего. Есть за что подержаться.Каллиопа замерла. Рука с киркой зависла в воздухе.
— Марк, ты сейчас серьёзно? — А что такого? — он ухмыльнулся. — Три месяца одна, я три месяца один. Природа, всё такое. Чего ломаться-то? — Я не ломаюсь. Я не животное, чтобы у меня был зов природы, не перекладывай на меня свои умственные способности. Отвали.Она отвернулась к верстаку, надеясь, что он заткнётся. Не заткнулся. Она услышала, как скрипнул стул — он встал. Шаги. Ближе.
— Да ладно тебе. — Его голос стал тише, интимнее — Я же вижу, как ты на меня смотришь. Когда думаешь, что я не замечаю. — Я на тебя ВООБЩЕ не смотрю. — Смотришь.Она почувствовала его руку на своём плече. Пальцы сжались — не грубо, но настойчиво. Погладили ткань рубашки.
— Убери руку, — сказала она. — Да расслабься ты.Рука поползла ниже — по спине, к талии. Каллиопа резко развернулась и толкнула его в грудь. Он отшатнулся на шаг, но улыбка не исчезла. Наоборот — стала шире. Противнее.
— Ого, с характером. Люблю таких. — Я сказала — нет. — «Нет» — это просто слово. А тело говорит другое. — Моё тело ничего тебе не говорит. Отойди от меня, сын забавной ситуации. — Слушай, Каллиопа. — Он опять шагнул ближе, и теперь она спиной упёрлась в верстак. Отступать было некуда. — Ты сама подумай. Мы тут вдвоём. Может, навсегда. А ты динамишь. Я же хороший, красивый, сильныйИ тогда он положил руку ей на бедро. Выше, чем можно. И сжал. Каллиопа ударила. Не ладонью — локтем. Наотмашь. Попала в челюсть, он отлетел, споткнулся о стул и рухнул на пол. На секунду в его глазах мелькнула ярость — чистая, тёмная. Но он быстро взял себя в руки, потёр челюсть и даже улыбнулся.
— Ну вот, — сказал он, поднимаясь. — Сама же потом пожалеешь. Придёшь ещё. — Пошёл. Нахуй.Она схватила корзину, рванула дверь и вышла, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Тошнило. От его слов. От его рук. От того, как он смотрел — будто она вещь. Будто она должна быть благодарна, что он вообще обратил на неё внимание. Она шла к реке быстрым шагом, сжимая ручку корзины до побелевших костяшек. Она не плакала. Не будет он стоить её слёз. Но внутри всё клокотало. А за её спиной, в тенях дома, которые она не видела, сгустилась тьма. И в этой тьме две чёрные дыры глаз следили за каждым движением Марка. И длинные бледные пальцы сомкнулись на рукояти железного топора.
***
Марк остался в доме один. Он потёр ушибленную челюсть, сплюнул на пол, усмехнулся.
— Ну и дура, — сказал он вслух. — Ничего. Никуда не денется. Перебесится и вернётся. Все они такие. Ломаются для виду, а потом...Он не договорил. В доме стало холодно. Не сквозняк — другой холод. Такой, от которого дыхание становится паром, а пальцы немеют. Марк обернулся. В углу, у печки, где секунду назад никого не было, стоял Кнокер. Без движения. Без звука. Просто стоял — чёрный силуэт на фоне розовых досок. Капюшон откинут. Улыбка на месте — но не весёлая. Не добрая. Марк ещё никогда не видел, чтобы улыбка выглядела так страшно. В правой руке Кнокера был топор. Железный. Тот самый, что Каллиопа месяц назад потеряла в шахте и так и не могла найти. Лезвие было чистым, остро отточенным. Кнокер держал его легко, как продолжение своей руки.
— Ты, — выдохнул Марк.— Я.
Голос Кнокера был спокойным. Почти ленивым. Как у человека, который знает, что спешить некуда. Что жертва никуда не денется.
— Ты... ты подслушивал? — голос Марка дрогнул, но он попытался взять себя в руки. — Ну и что? Это наш разговор. Не твой. Ты вообще кто такой? Ты ей никто. — Я — тот, кто был здесь до тебя, — сказал Кнокер, делая шаг вперёд. — Я — тот, кто будет здесь после тебя.Он сделал ещё шаг. Марк отступил к стене.
— Ты — тот, кто её трогал. — Слушай... — Марк поднял руки, — это было... это была шутка. Мы просто разговаривали. Ты неправильно понял. — Я понял каждое слово. — Кнокер двигался медленно. Неторопливо. — Ты сказал: «Нет — это просто слово». Ты сказал: «Тело говорит другое». Ты лапал её. Я видел. — И ЧТО?! — взорвался Марк, и его страх на секунду сменился привычной злобой. — Ты, блядь, кто такой, чтобы меня судить?! Ты монстр! Ты моб! Ты даже не трахаться можешь, я уверен! Ты просто завидуешь, что я живой, а ты — кусок мёртвого кода!Кнокер улыбнулся шире. И от этой улыбки у Марка всё внутри оборвалось.
— Ты прав, — сказал Кнокер. — Я — кусок мёртвого кода. Я не человек. У меня нет тела, которое хочет того же, чего хочет твоё. Но у меня есть кое-что другое.Он поднял топор. Медленно. Лезвие блеснуло в свете факела.
— У меня есть терпение, — продолжил он. — У меня есть время. И у меня есть она. Ты хотел, чтобы она сказала «нет», а потом сделала то, что хочешь ты. Я говорю тебе «нет» сейчас. Но, в отличие от неё, я не умею проигрывать. — Ты не посмеешь. Она тебя не простит. — Она не простит, если я тебя убью, — согласился Кнокер. — Поэтому я тебя не убью. Я просто... объясню. Чтобы ты понял. Чтобы ты запомнил.Марк метнулся к двери. Но Кнокер был быстрее. Он оказался перед ним в одно мгновение — просто шагнул из тени в тень, и вот он уже стоит между Марком и выходом. Топор занесён.
— Первое — ты больше не прикасаешься к ней.Удар. Не по телу — по руке. Плашмя, обухом. Но удар был такой силы, что Марк вскрикнул и отлетел к столу, хватаясь за предплечье.
— Второе — ты больше не смотришь на неё так, как смотрел.Второй удар. По плечу. Марк заорал.
— Третье — ты извинишься. Сегодня. На коленях. Я буду рядом, и если извинение будет звучать неправильно, мы повторим урок.Марк сполз по стене, зажимая плечо. Кровь текла сквозь пальцы. Он смотрел на Кнокера снизу вверх, и в его глазах был животный, первобытный ужас. Впервые за всё время он по-настоящему боялся.
— Ты... ты псих... — прошептал он. — Я знаю.Кнокер опустился на корточки перед Марком. Приблизил лицо. Улыбка стала такой широкой, что, казалось, ещё немного — и лицо треснет.
— Ты спросил, кто я такой, чтобы тебя судить. Отвечаю: я — тот, кто может сделать с тобой всё, что захочет. И никто в этом мире не остановит меня. Никто, кроме неё. А её здесь нет. Сейчас — только ты и я.Он поднялся. Топор опустился, с его лезвия капнула кровь.
— Когда она вернётся, ты будешь сидеть тихо. Ты скажешь ей, что упал. Что споткнулся о собственную тупость. Ты не скажешь ни слова обо мне. И ты больше никогда, никогда не сделаешь того, что сделал сегодня. Если я узнаю, что ты хоть пальцем...Он не закончил. Взмах топора — и лезвие вонзилось в стену в сантиметре от головы Марка. Тот вздрогнул, вжался в доски.
— Я понял! Понял! Убери! Убери топор!Кнокер выдернул топор из стены. Медленно. Со скрежетом. Отошёл на шаг. Он развернулся и шагнул в тень. И исчез. Марк остался на полу — дрожащий, окровавленный, с перекошенным от боли и унижения лицом. Вернувшись через час, Каллиопа нашла его именно там. Он сидел у стены, зажимая плечо тряпкой, и не поднял на неё глаз.
***
Каллиопа вернулась через час. Корзина с рыбой — три штуки, мелкие, но на ужин хватит. Она всё ещё была зла. На Марка, на его руки, на его поганый язык. Но за час у реки она немного остыла. «Нельзя рубить с плеча, — думала она. — Придурок, конечно. Альтернативно одарённый. Но не выгонять же сразу. Поговорю. Если не дойдёт — вот тогда пусть катится колбаской по Малой Спасской».
Она открыла дверь и замерла.
Марк сидел на полу у стены, зажимая плечо окровавленной тряпкой. Лицо бледное, как живот снулой рыбы. На лбу испарина. Рядом перевёрнутый стул. В стене, прямо над тем местом, где он сидел, зияла свежая щербина — будто кто-то вогнал топор в доски и выдернул обратно. И топор — её топор, тот самый, что она месяц назад посеяла в шахте, — стоял у верстака, аккуратно прислонённый. Лезвие чистое, только пара тёмных капель на самом краю.
— Какого хрена? — выдохнула она. — Марк, ты что тут устроил? Танцы с бубном или войну с мебелью?Марк поднял голову. В его глазах метнулось что-то — страх, злость, унижение. Но он быстро спрятал всё за привычной кривой усмешкой.
— Упал. — Упал? — она поставила корзину на стол и упёрла руки в бока. — Ты упал на топор? Как — мордой в лезвие или жопой на рукоятку? Или ты решил проверить, острый ли он, методом научного тыка в собственное плечо? — Споткнулся о ковёр, — буркнул Марк. — Ну не было ковра. О половицу. Делал ремонт. Не получилось. Топор сорвался. Три раза. — Три раза топор сорвался? Ты что, с ним танго танцевал? «В руке мастера и хуй балалайка», а у тебя, я смотрю, обе руки из задницы растут. Причём из чужой. — Да пошла ты. — Сам иди. До леса и обратно. Может, по дороге мозги найдешь, кто-то потерял — тебе пригодятся.Она больше не злилась. Ей было почти смешно. Марк — пиздабол, неуклюжий дегенерат. Наверняка психанул после её ухода, орал на пустой дом, швырял вещи, вогнал топор в стену со злости, а потом сорвал и сам себя задел. С него станется. Он был из той породы людей, которые ломают стены, когда им не отвечают взаимностью. Жалкое зрелище.
— Ладно, падаль недобитая, давай перевяжу, — сказала она, доставая бинты. — Не хочу, чтобы ты мне тут пол залил своей жидкостью для храбрости.Марк сидел тихо, пока она обрабатывала раны. Три длинные, рваные полосы на плече. Синяк на предплечье — будто ударили обухом. Странные повреждения. Не похожие на падение. Но Каллиопа не стала докапываться. Может, он действительно психанул и вмазался плечом в верстак. Может, ещё что. Какая разница. Главное — не смертельно. А жаль. Когда она закончила и затянула последний узел, Марк вдруг заговорил. Тихо. Совсем не своим голосом. Будто каждое слово вытаскивали из него клещами.
— Каллиопа. — Чего тебе, жертва неудачного ремонта? — Я должен извиниться.Она подняла брови. Вот это поворот. Марк — и извиняется? Может, у него не только плечо, но и голову задело.
— За что именно? За топор, за стену или за то, что ты существуешь? — За всё, — он говорил медленно, глядя в пол. — За то, что я сказал. За то, как я себя вёл. Это было неправильно.Каллиопа молчала. Он продолжал.
— Я был груб. Я перешёл черту. Ты сказала «нет», а я... — он запнулся. Сглотнул. — Я не должен был так делать. Не должен был тебя трогать. Не должен был говорить всё это. Я вёл себя как... как скотина. Я просто хочу сказать... прости меня. Пожалуйста.Он поднял глаза. В них было что-то. Не искренность — на искренность Марк был не способен. Но что-то похожее на страх. Нет, не перед ней. Он смотрел не на неё. Он смотрел чуть левее — в тёмный угол. Туда, где тени были гуще, чем положено. Каллиопа проследила за его взглядом. Ничего. Просто тёмный угол.
— Ладно, — сказала она. — Извинения приняты. Но учти, упырь ты краснорожий: ещё раз распустишь руки — будешь жить в лесу. С пауками и криперами. И поверь, криперы будут тебе не рады. У них тоже есть стандарты. — Я понял.Каллиопа проводила его взглядом. Что-то во всей этой сцене не сходилось. Слишком правильные слова. Слишком послушный. Марк никогда не был послушным. И она никогда не видела, чтобы он смотрел в тёмный угол с таким выражением лица. Как собака, которую побили и которая знает — хозяин ещё здесь. Она перевела взгляд на топор. Железный. Острый. Её. Потерянный месяц назад. «Нашёлся», значит. Под верстаком. Ага. Конечно. Она перевела взгляд на тёмный угол. Тени были неподвижны. Но воздух там был холоднее. Самую чуточку. Она не стала допрашивать. Пошла к печке, разогрела рыбу, нарезала хлеб. Марк сидел за столом, молча жевал, не поднимая глаз. Каллиопа смотрела на него и думала: «Что же ты за фрукт такой, а? Гнилой, но пока не сгнивший до конца». А в тенях Кнокер улыбался. Урок был усвоен. Пока. Но он знал: гнилые не исправляются. Они просто затаиваются. И он будет рядом, когда этот гнилой фрукт созреет до конца.
