fake skin

— Юта, друг мой, ну почему же он так холоден со мной? Дверь из нартекса привычно громко шлёпнулась под собственным весом обратно, оповещая о не званном госте. Вот так просто. Никаких вам "здравствуйте" или "вечер добрый". Упырь ходит сюда, как к себе домой и никогда не оповещает о визитах заранее, хоть и может: номера друг друга у них есть. Периодически это бесит, как и сам Сатору, может, если бы в этот раз каким-то чудом Оккоцу узнал о том, что он идёт — заблокировал бы все входы и выходы, заколотил досками окна и вывесил табличку "осторожно, злая собака!". Но Сатору, во-первых, невозможно предугадать, а во-вторых собаки у них нет, из злых тут только сестра Маки, которая за подобное анималистическое сравнение, вероятно, отымеет его кадилом. Собственно, раз в несколько недель Годжо визитирует к ним, стараясь (Юта, по крайней мере, на это надеется) приходить вне служб, чтобы не отвлекать на себя прихожан и малочисленных монахинь несчастного вида, которые за сие место держаться только из веры в Господа и мнимого перед ним долга. Радует то, что Сатору никогда не приходит с пустыми руками, в рамках компенсации за терпение принося хорошие сигареты или сносное красное вино (белое ему не нравится), которое они растаможивают с одного горла, чисто символически, для блеска глаз. Ну и ладно, допустим, Юта даже ждёт этих встреч: не всегда, но зачастую, пожалуй. Есть что-то атмосферное в том, чтобы сидеть на скамье в пустой главное зале и выслушивать незатихающий трёп, скачущий эхом от свода, часто по контексту предназначенный для конфессионала, но Сатору плевать на приличия и исповеди, если ему надо рассказать про то, какой похабный сон он видел прошлой ночью, то он сделает это без привязи к моральному или нравственному аспекту. Это в нём подкупало, он не лебезил перед ним и строил из себя кого угодно, но не праведника. И сейчас эта тварь божья пришла под вечер на поклон, пригубить да посплетничать, судя по тому, что в одной из рук у него характерная по виду бутылка. На рекорд идёт, три недели не объявлялся. — А я было подумал, что до Бога наконец дошли мои мольбы, и ты больше не придёшь, — тон при этом задорный донельзя, но не будет же он говорить, что рад встрече, что за моветон, — что у тебя опять случилось? — краем глаза видит, как одна из блеклых монахинь, Хана, кажется, завидев друга резво уходит в сторону боковой нефы, прервав уборку. — Да всё по старому, падре, это тебе, кстати, — в руки опускается черная бутылка со звёздочками на этикетке, — насоветовали какое-то австралийское, я не пробовал, так что вскрывай скорее. — И не жалко же тебе денег на эту глупость, — ворчит, но швейцарский нож с серебряной бочиной (подарок от Маки на прошлое Рождество) достаёт, следит, как мужчина разваливается на скамье, растекаясь по деревянной спинке. — Ну не мог же я ничего не привезти тебе из Лос-Анджелеса. Наитухлейшая поездка выдалась, кстати, лучше бы отказался. Бутылка открывается с глухим "чпоньк" и Сатору тут же навостряется понюхать, поднимая очки на волосы. Втягивает ноздрями воздух у горлышка и, отпрянув, морщится. — Сильно пахнет, не соврали, — а по лицу читается отчетливое "фу" Запах и правда был более пряным, если сравнивать с тем, что Годжо приносит обычно. Юта не разбирался, хорошо если мог сладкое от сухого отличить: вино, что совиньоны, что кагор — на вкус всё кислое и однотипное, он не сомелье, ноты ему различать без надобности. С первого глотка чувствуется, что забористое и с какими-то специями, непонятно. — И как ты с их солнцем выживал? — бутылку передаёт по привычке, машинально. — А никак, жил в том же отеле, где эта дурацкая конференция проводилась, — глотает на пробу, забавно морщась всем лицом, как от лимона, — ну и дрянь, прям все рецепторы в кучу. Вот прям чтобы совсем дрянь — не сказать, но Сатору пару-тройку раз упоминал, что обоняние у него острее, наверное, для него бормотуха и правда тяжеловата. — И что же, совсем никуда не выходил? — он садится на соседний ряд, боком, опираясь на спинку, — как же их прекрасные пляжи? — Выходил. После заката. Грустно собирал песок на жопу и вот, отоварился в винотеке. Думал ещё до обсерватории добраться, но решил оставить на следующий раз, может, уговорю Мегуми поехать со мной, — снова пьёт и снова морщится, пытаясь дать этой браге второй шанс, — рассказывай, как у вас с Маки дела обстоят? Всё ссышься? — издевается и даже не скрывает, блять. А с Маки никак. Потому что Оккоцу — долбоёб, и рядом с ней раз за разом теряет все функции высшей нервной системы, может только стоять обосравшейся выпью, с ним впервые что-то такое, года два назад закоротило, теперь так и ходит с трясущимися ручонками, слушает подъебки от окружающих, кто в курсе ситуации. И Тоге с его молчаливостью ему не помощник, этот приучился показывать немые пантомимы. Ему за свою, может, слегка глупую, но влюблённость вообще не стыдно, если что. Зенин, она знаете, грубая, язвительная, но не злая, скорее равнодушная. У них, если начать думать, много общего: и неуважение к своей религии, и какие-то мелкие привычки, вроде перекура каждые два часа, и сероватый взгляд на жизнь, вынужденные обстоятельства. Да самое банальное — она красивая. Не как девушки из эротических журналов, которые они с Инумаки тайком разглядывали в юности, пока их не гнали взашей, а по-благородному, что ли? Аристократично. Взгляд у неё такой волчий, тяжелый. Подходящий ей. И осанка у неё гордая пиздец. Так что да, он ссыться, не то слово. — Ты сам, знаешь ли, не лучше. Я такие убогие подкаты даже в порнухе не слышал, — это тихо давало о себе знать вино, просочившееся в кровь, — так что не тебе меня учить. — Я всего один раз неудачно пошутил... — Сомневаюсь, что один. И не только про суженого твоего речь, я тебе прямо сейчас могу перечислить с десяток самых отвратительных выпадов в мой адрес, Сатору. — Да не наберётся! "А твои родители случайно не участники собачьих выставок? Тогда откуда у них такая призовая сука?" "Ты, случайно, не старые обои? Я бы тебя отодрал" "Ты, конечно, не Бог, но тоже можешь быть надо мной" —И не забывай про тот случай, когда у тебя в жопе застрял вибратор, а ты с этим пошёл ко мне, а не в больницу. Мне продолжать? По растянутым поджатым губам было понятно, что нет. До Сатору дошло, что он долбоёб (спасибо, Господи). — Так это же в шутку... — Чё-то мне подсказывает, что с кавалером своим ты тоже так шутишь, вот и ответ на твой вопрос. — Ладно, справедливо. Но ты бы видел его, Юта, Боже блять правый.... — Не поминай имя Господа всуе, — в Сатору летит щелбан, — и дай бутылку. Про мужика этого он выслушивает регулярно с тех пор, как стал священником, уже, получается, шестой год подряд. Описательно, со слов, знает про него всё, что только можно и нельзя. Что высокий, широкоплечий, улыбка у него чарующая и всё в этом плане, Годжо, поверьте, на эпитеты никогда не скупится, расхваливает как торгаш на базаре. Интересно даже, что из всего сказанного им совпадало с реальностью, а что было влюблённой гиперболой и фантазией товарища. Может, на своём веку Юте выдастся возможность воочию увидеть этого Сугуру, если Сатору перестанет вести себя как ебучий клоун. И хотелось бы сказать, что верится в это с трудом, что Годжо серьёзным быть не умеет, но Оккоцу был этому свидетелем. И он знает, что если того потребует ситуация, то он способен вести себя собранно и взросло, просто сознательно опускается до уровня пятилетнего пиздюка, в которого до кучи вселился бес. Взять, хотя бы, тот раз, когда Маки собиралась его убить. Это случилось, когда они все ещё учились в семинарии, она только поступила, пятнадцатилетняя, с недобрым лицом и намерениями. Инумаки тогда сразу сказал, что что-то не так, как чувствовал. Так оно и вышло. Сам лично он этого не видел, помнит, что в ту ночь в закрытой изнутри церкви были выстрелы (на колонне до сих пор видны следы шпаклёвки неподходящего цвета), тогдашний пастор обосрался и всем говорил, что спал в берушах. Остальное ему уже годами позже рассказал Сатору. С его же слов, она напала на него в рамках кровной мести, засланная своей юродивой семейкой. Он излишне кратко рассказал, что как-то раз была у него стычка с одним из Зенинов, из которой он, судя по своему бодрому виду и голове на плечах, вышел победителем, отправив проигравшего на злачные пажити. Чем, правда, думали (и думали ли вообще) родители Маки было не совсем очевидно, она фактически была ребёнком, заполошным, с юношеским максимализмом и неоправданной верой в собственное превосходство, куда её на вампира отправлять? Вряд ли, конечно, её заставили, с таким характером представлялось оно смутно. Но Сатору, тем не менее, смог договориться, железобетонно убедил в, пусть и причастности, но не вине. Убедил так, что Маки осталась при храме на следующие семь лет, оборвав связь с семьёй. Юта многое бы отдал, чтобы услышать эту историю с её точки зрения. Когда Сатору рассказывал это, то не расшатывался на шуточные пантомимы, смотрел как-то виновато и отстранённо, будто этот эпизод выдрал из глубин что-то, чего вспоминать не хотелось. И там, в этой истории, было что-то ещё, о чём он умолчал. Допытываться Оккоцу не стал, не его это дело. — А, кстати...С каких пор ты детям сигареты раздаёшь, а? — дерьмо. — Это не милостыня, чтобы её раздавать, а Мегуми уже не ребёнок, — время охуеть как быстро летит, — да и как я мог отказать? Сатору театрально сполз по скамье вниз, дуя губы, явно готовясь к очередной утрированной сценке. Юта ведь говорил, что он клоун. —Он уже совсем взрослый...Скоро бросит своего кормильца, съедет от меня и перестанет брать трубку...Как я тут один справлюсь, а, святой отец? — вид у него был такой, будто всерьёз плакать собрался. — Вот тебе ещё одна причина как можно скорее захомутать того стоматолога, хоть не так одиноко будет, — если Сатору хочет драмы, то он, пожалуй, готов ему немного подыграть. Они провели так, болтая о насущном, все часы до полуночи, в закрытой на замок церкви. В соседних зданиях все богослужащие уже отчитали последние молитвы и спят, либо притворяются спящими. За то время их один раз посетил Тоге, молча кивнул Годжо в приветствии и ушел к себе. Вино они допили ещё к десятому часу, к одиннадцати вытрезвились и ушли на улицу, приклеиваться к скамейке-курилке напротив пересохшего птичьего фонтанчика и собирать на себя москитов (будто кровососущих на квадратный метр было мало). Вроде всё как обычно, с тупыми шутками и взаимными подъёбами. Но что-то скребло. Не по себе, а о Сатору, который периодически молча глядел, всё не решаясь что-то сказать. — Почему ты здесь? И Годжо вздыхает. В глаза не смотрит, ковыряет траву пяткой и поджимает губы. — Я не знаю, — в это он верит, — может, мне просто тоскливо? М? — а это пиздёж. — Ты не ходишь в гости, когда тоскуешь, придумай что-то более убедительное. Он как-то заметно сгорбился, замер, утопив локти в коленях. Может, там, в голове, запустился какой-то необратимый процесс, результатом которого выйдет душещипательная истина. Он так замолкает только перед тем, как выдать что-то очень личное. Не из разряда общественно стыдного, вроде "Чёрт, у Тако Белл ведь нет чёрного списка? Я им весь туалет обдристал!", а такое, чем он не очень-то хочет делиться, но и переносить это в одиночестве тоже не может. Потому что оно капает ему ядом на лицо, а он молча терпит, потому что своей Сигюн при нём не имеется. Вот и остаётся либо молча страдать, либо надеяться, что кто-то подставит руку хотя бы на время, согласится разделить боль. И Юта согласен на это, в конце концов, слушать о чужих бедах одна из его обязанностей, нет? А Сатору ему не чужой. — Есть ощущение, что что-то не так. Такое, как бы сказать, незримое. Вот тебе брюки когда-нибудь поджимали? Оно терпимо, разумеется, но задницей все швы ощущаешь. На это похоже, — он чешет светлую бровь, скорее машинально, чем по нужде. — Без причины? — Причина есть всегда, святой отец, просто я её пока не нашёл. Юта думает, что ему ответить. Как поддержать без формальности, по делу, чтобы у человека отлегло. Прихожанам он может нассать в уши заученными и отработанными фразами, исполнив свой долг и моментально забывая в ту же минуту про все их горести, тут он не то что не может — не хочет так делать. — Я думаю, ты переживаешь из-за сына, — хватается за самое банальное, — что он в тебе больше не нуждается. Он вырос и ты боишься оказаться ему не нужен, поэтому и чувствуешь себя неприкаянно. На мой взгляд: напрасно, — он разворачивает мужчину за плечо к себе, в глаза посмотреть, — он не оставит тебя, Сатору, в этом я точно уверен, — хорошо сказал, не подкопаешься. И это, кажется, действует. Годжо обмякает, смотрит своими голубыми глазищами внутрь, может, Юта правда наугад достал до живого мяса с хирургической точностью, не устроив в брюшине месиво. Отстраняется, осознав, насколько был уязвим в моменте, но слова до него, кажется, дошли. Оккоцу тянет из кармана пачку (чтобы было, чем рот занять), предлагает товарищу, на что тот только головой качает. Ну, его дело. Глядя на растущую луну понимает, что нихера он перед воскресной службой не выспится, даже если выгонит Сатору прямо сейчас. Значит, такова его участь. Высидит с ним все его думы, куда денется, побудет рядом, пока Годжо не наскребёт сил подняться и распрощаться с ним. — Хороший ты человек, Юта. А вот священник поганый, — его треплют за волосы, как мальчишку, — но спасибо тебе за то, что выслушал. Сатору встаёт, прячась за очками, и смотрит на циферблат наручных часов, присвистывая. Вновь в своей удобной роли. — Пойду я, наверное, пока дома не потеряли. К следующей встрече приготовлю рукописный список подкатов к твоей даме сердца, а то смотреть на тебя больно, — кто бы говорил. — Иди нахер, а? Благословлять в путь не буду, так и знай.