fake skin

Его смерть, конечно, была предсказуема. Доктор Масамити предупреждал, что удаление опухоли только отсрочит кончину. Широ ушёл в мир иной спокойно, без боли и страданий. Единственный минус крыс в том, что живут они преступно мало. Всего каких-то три года, которых оказалось достаточно, чтобы полюбить это пушистое создание больше жизни. Белое тельце неподвижно лежит в картонном гробике без крышки, окружённое плачущими свечами посреди лесной чащи. Какой вообще шанс, что ритуал сработает? Ноль или около того — тут и думать нечего. Но Дзюнпей всё равно попытается. Если не получится, то он ничего не потеряет и с чистой совестью скажет, что сделал всё возможное. Слёзы на глазах уже высохли, оставив после себя жгучую стянутую плёнку и разводы от каяла в напоминание; голос, читающий ритуальный текст, спокойный и отстранённый. Он режет ладонь походным ножом без жалости, ощущая боль где-то на подкорке, выводит кровью рисунки на древесном стволе, под корнями которого, в случае чего, Широ и будет предан земле. Смерть — это тоже своего рода искусство. Люди веками придумывали своим цивилизациям похоронные традиции. Кремация, бальзамирование, дахмы, мумификация, склепы — всё, что покажется вам уместным относительно проводов души и тела в иной мир. Но Ёшино здесь не за тем, чтобы упокоить душу Широ. Он хочет его к себе привязать. Забрать в абсолютное, эгоистичное пользование, оставить подле себя хотя бы ненадолго. Разве он многого просит?

***

— Ну что, милый? Получилось? — Мать погладила его по макушке, идя к кофейнику уже второй раз за утро. От её пальцев ненавязчиво пахло табачной смолой. — Нет, я его похоронил, — он вяло ковырял свой завтрак, не чувствуя голода и боли в ведущей руке. — Зато ты попробовал! Жаль, конечно, что мама не рассказывала про эти магические штуки больше, может, оставь она какие мемуары... — Женщина поморщилась от температуры напитка. — Гримуары! Они ведь так называются? — Это уже неважно, — Дзюнпей заставил себя слабо улыбнуться. — Тебе помочь вечером в магазине? Мисс Иери обещала отпустить пораньше. — Хочешь с головой уйти в работу? — в голосе сквозило неодобрением, но Наги одёргивает себя, вздыхая. — Конечно, солнышко. Если хочешь. Мать Дзюнпея — святая, не меньше. Все увлечения сына она переносила с тотальным спокойствием. Подумаешь, гиперфиксация на смерти и погребении. В их семье были чудики и похуже, сын у неё ещё вполне себе. Мрачный немного, да, но это же не плохо! Куда важнее реализоваться так, чтобы работа не была мучением. И у них обоих это выходит вполне себе успешно: у неё свой цветочный, а сын отучился на танатопрактика. Соседи шепчутся, что она слишком многое ему позволяет, но её ребёнок за два десятка лет ни разу не пришёл домой пьяным и не обрюхатил ни одной одноклассницы, так что волноваться, по мнению женщины, им следовало далеко не за мрачного Дзюнпея с густо подведёнными глазами. — О, чуть не забыла, — Наги в своей суетливой манере проскользила к холодильнику, отрывая листок от магнитика. — Подай ручку... Ага, спасибо. Смотри, там по пути, помнишь, оптовый магазин? Мне нужны перлит и сосновая кора средней фракции — орхидеи из последней поставки чуть живые пришли. Я тебе все объёмы запишу, если забудешь — покажешь записку, они знают. Чек на моё имя выпишешь. Она крутилась вокруг и ела прямо на ходу, рассыпая по полу хлебные крошки, ни на секунду не переставая говорить о всякой ерунде, забалтывая сына, отвлекая от скорбных мыслей. Конечно, она не могла избавить его от грусти, но могла утянуть в болтовню о грунте, кислотности почвенных пород и прочих профессиональных тонкостях — хотя бы на время завтрака. От сына её отвлёк старый лохматый британец, громко требующий завтрак. Он достался им, когда бабушка несколько лет назад отошла в мир иной, — страшно вредное и неконтактное животное. Едва ли кто-то, кроме покойницы, хоть раз смог погладить его дольше трёх секунд до превентивного удара или жалобного «мя-я-я». Наги попыток всё равно не оставляла, каждое утро стараясь провести рукой по тёмной спинке, уворачиваясь от маленьких лап.

***

Сегодня на столе пожилая инфарктница. Сухая, как морская коряга, с узловатыми суставами и изрезанной морщинами кожей. Пока Дзюнпей склеивал покойнице глаза и рот, Сёко, за неимением других дел, рассказала о ней всё, что знала, начиная от результатов вскрытия и заканчивая зачитыванием вслух медицинской карты, наплевав на этику. Их тут почти всегда двое, если не брать в расчёт мертвых, и порой женщине становится скучно. Уйти она не может, так как Ёшино пока что неопытный и ей надо следить за процессом, но стоять над душой желания у неё нет. — Никогда не понимала: зачем класть драгоценности в гроб? Её дочка передала часы, которые явно стоят больше тысячи баксов. Да, они старомодные, но их явно можно продать, — Иери от скуки начала разглядывать переданные вещи. — Это расточительно. — Я положил Широ в гроб его любимую косточку, — проговорил машинально, запоздало поняв, что мисс Иери ведь не знает контекста. — Это мой крыс, они об косточки точат зубы. Он... он умер недавно. У него всегда были проблемы с коммуникацией, считыванием социальных сигналов и всем вот этим. В школе он почти ни с кем не дружил, а на курсах был слишком сильный разброс по социальным слоям и возрастам: ровесников или не-криповых (менее криповых, чем он сам) молодых людей там не было. К слову, Итадори — тот немногий, кого можно назвать хорошим другом, — недавно писал ему и звал пойти на какую-то вечеринку, но Дзюнпею, честно говоря, такие сборища были вообще не близки. Так вот, проблемы с коммуникацией. Свободно, без стеснения, он мог общаться только с мамой — привык и доверял. А Сёко он ещё не так хорошо знал, они оба были явными интровертами, и их взаимодействия казались ему неловкими — прежде всего со своей стороны. Женщина явно уже была не в том возрасте, когда паришься о чужом мнении. — Соболезную твоей утрате, Дзюнпей, — она правда пыталась придать голосу жалости, но получилось скомкано и всё равно неживо. — Прости, малыш, я не умею в формальные утешения, кхм. Но косточка и ювелирка — это не одно и то же, понимаешь? Косточка не закрыла бы тебе кредитку. Он замер с кистью над щекой покойницы, нанося перламутровые румяна. Как бы правильно объяснить? — Дело в эмоциональном аспекте, наверное. Может, для дочери миссис Лубани похоронить мать с её любимой вещью важнее, чем эту самую вещь продать, пусть и за хорошие деньги. Символизм и всё такое. Иери, кажется, и без него это понимала, но не могла вникнуть в сам контекст действия. — Я бы не хотела, чтобы в мой гроб что-то клали. Пусть всё заберут Сатору или Сугуру, а крошке Мегуми оставлю в наследство портсигар. Я это даже в завещании пропишу, — Иери покручивалась на стуле, рассеянно поглядывая сквозь труп старушки. — Мегуми? Который Фушигуро? — Ага. Вы знакомы? — У нас общий друг, видел его в школе. — А я, к сожалению, знакома с его папашей. Заноза в жопе, но весёлый. Вот, кстати, на него и свешаю организацию моих проводов. Хотела бы я посмотреть на это...

***

К половине пятого вечера покойная миссис Лубани была готова к своему последнему мероприятию. Укладка из каталога, макияж в цвет кораллового костюма-двойки и те часы, над которыми вздыхала Сёко. Завтра утром её заберут в бюро. Мисс Иери похвалила его навыки в макияже, пошутив (наверное), что своё мертвое лицо доверит только ему. И Дзюнпей правда надеется, что это не лесть, а объективная оценка его умений и знаний. Они распрощались в начале шестого. Он, как и обещал матери, заехал за штуками для её орхидей, которые мешками заняли весь багажник и заднее сиденье; древесная труха шуршала на каждой кочке — было слышно даже сквозь играющее радио со скучными местными новостями и прогнозом погоды. Про дождь, кстати, никто не предупреждал ни вчера, ни сегодня утром, но барабанить начало почти сразу, как он отъехал от оптовки: сильно и долго, с редкими вспышками молний и грохотом. Дворники прыгали из стороны в сторону весь путь до цветочного. Мама встретила его, стоя под тканевым полосатым козырьком, в фартуке со следами травяной жижи на подоле и с тонким «Винстоном» между пальцев. Выставленные снаружи вазоны опустели без гербер и хризантем; дождевая вода в них вот-вот перельется за край. — Если так продолжится, то сегодня клиентов точно не будет, — женщина спешно потушила сигарету об асфальт, когда сын подошёл. — Пойдём пока внутрь, поможешь розы подрезать. Голоден? У меня вроде валялся «Сникерс» под стойкой. После молчаливой Сёко болтовня мамы была даже приятной. Во многом потому что отвечать ему было вовсе необязательно: главное, что он её слушал. Она рассказывала про крупный заказ в Арлингтон через полтора месяца (вроде как на свадьбу), про совсем маленького клиента с мятыми купюрами по доллару и жаловалась на этот треклятый дождь, от которого гудят суставы. После заката дождь лишь слегка сбавил напор, поэтому они вместе перетаскали мешки из машины в кладовку, вымокнув до нитки. Мать всё пыталась подтереть потёкшую подводку на его лице, но по итогу получалось только грязнее, из-за чего Дзюнпей стал похож на тощую панду.

***

Ночью толком поспать не получилось. Дзюнпей относился к тому типу людей, которых шум дождя раздражал, а не действовал как-то успокаивающе или медитативно. Может, дело было в том, что жил он на мансарде и ему барабанило от кровли прямо в ухо. В любом случае факт остаётся фактом: сна ни в одном глазу. Из-за тусклости света плакаты на стенах начинали извиваться на сетчатке, подсознательно пугая, добивал макет скелета с чернеющими глазницами. При попытке щёлкнуть по клавише ночника ничего не произошло. Дерьмо, из-за грозы, видимо, выбило пробки. Может, он бы так и лежал дальше, тупо пялясь в бесполезную потолочную лампу, если бы не одно крохотное «но». На первом этаже кто-то был. И это точно не его мама — шаг уж больно тяжёлый и неуклюжий. Кот — тоже мимо: он толстый, но не настолько. И если этот кто-то, очевидно, вломился, то он даже в полицию позвонить не может, электричества-то нет. Ситуация — пиздец. У них с мамой не было привычки запирать дверь на замок. Ещё больший пиздец в том, что разбираться в это придётся ему одному, матерью он не рискнёт. У них дома нет оружия, даже деревянной биты. Максимум — электрошокер в сумке, а она, блядь, на первом этаже. Слышно, как скрипнула дверь холодильника. Получается, что домушник сейчас на кухне? Если так, то гипотетически можно проскользнуть от лестницы в коридор и вытащить шокер. Лишь бы пол не скрипел паскудно оглушительно. Лишь бы он не передвигался. Лишь бы холодильная дверь закрыла ему обзор. Шокером можно убить? Если, скажем, поставить максимальный вольтаж. Там ведь ещё льёт на улице, значит, человек промок, тогда проводимость будет выше — оно ведь так работает? Срань, надо было лучше учить физику. Мама спит, отвернувшись спиной к приоткрытой двери, как всегда в маске и с берушами. Может, ему бы тоже стоило их надеть. Тогда сейчас бы он спал в блаженном неведении. Он ещё даже не ступил на лестницу, а паникой накрыло как в Литуйе. Руки и ноги перестали ощущаться почти одновременно. На лестницу он ступал чисто на мышечной памяти, сосредоточившись на том, чтобы дышать как можно тише. И, Боже, там правда кто-то есть. Он слышит, как гремят стеклом бутылки соусов. И пахнет гнилостно, отчётливо сладко-тухлым. Это, конечно, может быть самовнушением: рецепторы вцепились в знакомую ноту и додумали остальное за него — в конце концов, он вчера был в морге. Но это кажется таким реальным. Хорошо то, что он видит свою сумку: до неё шесть ступенек, ещё половина пути. Плохо то, что одна из них заскрипела, а сразу следом послышался короткий «звеньк» бутыльков, предвещающий тишину. Он услышал. Варианты-варианты-варианты... Их немного, если точнее — всего два. Либо он сейчас очень тихо даёт заднюю и делает вид, что его не существует, либо продолжает путь до сраного шокера. И, в качестве дополнительного варианта — откатывается к первому. Телом, рефлексами и разумом хочется забиться в самый тёмный угол: уж простите, Ёшино не храбрец, от опасности научен бежать подальше и прятаться. Отмирают они, кажется, одновременно. На кухне снова шуршат, а он продолжает движение по, спасибогосподибоже, не скрипящим больше ступенькам. Медленно, зубец за зубцом, раскрывает боковой карман, стараясь не задеть металлические значки. Нащупать устройство рукой ощущается почти как благословение. Что бы ни случилось дальше — он, по крайней мере, не безоружен. Как же хорошо, что мать настояла на бежевых обоях: из-за них путь светлее, чем мог бы быть. На краткий миг кажется, что страх притупляется. Пока он не смотрит на пол с лужистыми, грязными следами ног, которые тянутся от закрытой входной двери до самой кухни. И след от руки на этих самых бежевых стенах, прямо в проёме, ведущем на кухню. Вот тут его херачит под дых с новой силой: он забывает, как надо дышать, воздух, кажется, просто не попадает в лёгкие. Казалось, хуже уже не станет, да? Станет, когда он увидит сраный открытый холодильник, из-за дверцы которого торчит только кусок стопы у пола. Начавший работать нос ситуацию не облегчал, впитывая усилившуюся гнилостную композицию из земли и кислятины. Отмирает мгновенно — до сих пор так и не понял, как, может, на волевом компоненте или ещё чём-то. Между ними было расстояние меньше шести футов, которые ощущались бесконечно долго и слишком быстро одновременно. Дзюнпей даже не рассмотрел сгорбленную фигуру, на автомате подставил к спине контакты. Щёлк-щёлк-щёлк. Ничего. Ничего. Этот сраный шокер не работает. Фонарик всё тещё включается и выключается, но ток по причине какой-нибудь идиотской неисправности не проходит. Пиздец. Ему пиздец. Собственное тело на автомате отходит на несколько шагов, пока фигура, кашляя, не поворачивается, щурясь от прицельного фонарного света. С набитым, блять, ртом. Что он ест-то вообще, боже? Там рядом с ним какой-то лоток или контейнер — не видно толком. Глаза цепляются за всё, что можно, обрабатывая картинку с запозданием. Человек прикрывает глаза рукой, пытаясь прожевать пищу, — настолько непринуждённо, что это даже обезоруживает. И от него воняет. Прям до рези в глазах и рвотных позывов. — ...Звонок не работал... — сипло кашляет, как после болезни. Что? — ...Дверной замок, — снова порция кашля. Незнакомец отвлекается на поиск чего-то в холодильнике, и у Ёшино перещёлкивает. К ящику с ножами он тянется чисто на инстинктах, рефлексах — или что там у человека на подсознательном. Грохочет, уже не боясь обнаружения, вытаскивает первое, что ложится в больную руку. Шокер тоже не отпускает — пусть хоть за свет сгодится. И это такой сюр, знаете. Он стоит как сраный сурок с хлебным ножом, потеет от страха со спины до ладоней, пока потенциальный объект для обороны жадно опустошает бутылку апельсинового сока. Ещё и указательный палец вытянул, мол, подожди немного, я щас. Выдыхает с таким облегчением, закрыв глаза. Да ему, сука, вообще не страшно! Он не паникует, не нервничает даже. Звучно хлопает по сырым бёдрам, отставив бутылку в сторону, распространяет миазмы вокруг себя и вопросительно смотрит. И они молчат, оба, может, с полминуты, пока сидящему на полу не надоедает. — Ладно, я начну, — встаёт, хрустя коленом и матерясь под нос. — Я тут немного наследил, мои извинения, — закрывает холодильник, касаясь одной костяшкой пальца, словно это могло помочь с остальным нанесённым ущербом. — Собственно, это... Почему я здесь? Это какой-то пранк? Тут где-то точно должны быть скрытые камеры, записывающие театр абсурда в чёрно-зелёных оттенках ПНВ. Иных, более-менее адекватных причин происходящему просто не находится. Сейчас, вытянувшись в полный рост, фигура отчётливо мужская. Всё ещё в грязи, капающей с длинных волос-сосулек на пол; лицо с налипшей чёлкой прослеживается плохо. Глаза вроде светлые — он щурится, непонятно. — Блин, ты же не глухой? Я жестовый не знаю. Можешь мне в глаза не светить, подташнивает уже... — Вон отсюда? — Ну, лучше так, чем никак. — О, не глухой. Но выгонять гостя в такую погоду — это, не знаю даже, жестоко, разве нет? — На улицу. Живо, — неизвестно, как удержался от «пожалуйста» в конце. А этот, блять, губы дует. — Окей, буду грустно мокнуть на лужайке и смотреть в твои окна, — и будто правда начал отходить к двери, повесив голову. — Нигде мне места нет... — Я вызову полицию, — сам не знает, зачем сказал. Человек на этот выпад остановился на половине пути к двери, развернувшись на пятках. — Ну посмотрим, как ты будешь объяснять фараонам откуда у тебя дома чувак с вот этим, — «этим» была распоротая на шее кожа, от наклона поддавшаяся в разные стороны. Чистый, обескровленный срез, через который видно розовато-серые мышцы. А оно как вообще? А где..? И почему? Что происходит, в конце концов? — Ты реально не догоняешь? — Что? Кого? Человек с распоротой шеей вздыхает, вслепую трогая повреждение. — Короче, ты меня призвал, вызвал, оживил — я не знаю, как вернее и как оно работает, не спрашивай. Я пришёл. Не самый подходящий момент, наверное, но я из трясины чуть вылез, потом пока до трассы дошёл... На дорогу кучу времени просрал, если в общих чертах, вот. За то что без спроса — реально мой косяк, но там холодно, мокро, и я хотел жрать как собака. — Он смотрит с секунду, ждёт реакцию. — У тебя лицо такое... От меня, видимо, воняет, да? Я сейчас запахи не чувствую, пардон. Где же он, блять, так нагрешил?