fake skin

«Ты не замечал за Юджи ничего странного в последнее время?» Вот и что ему надо было на это ответить? Он, в общем-то, надеялся, что какие-то странности в поведении пиздюка — это результат собственного недосыпа и переработок, что там всё не настолько серьёзно и он сможет с этим разобраться сам, но если к нему на поклон пришёл отпрыск Сатору, то дело пахнет керосином. Или говном, тут как посмотреть. Он спихивал скрежет в речи на то, что у него просто голос доламывается: вот мало ли, Юджи просто поздний цветочек? У него лицо глупое, как у ребёнка, и ведёт он себя соответствующе, в восемнадцать-то, блять, лет. В его возрасте Сукуна два года кряду катался после школы на работу, по ночам выдрачивая экономику с математикой в графике пять на два, а на выходных высыпал всё невыспанное и вечером шёл куда? Правильно, на работу. Хотя, если думать в таком ключе, то и слава Богу, что мелкому нет нужды так упахиваться, просто Рёмен завидует, порой по-чёрному, такой беззаботности. Даже если это неправильно — похер, он, в конце концов, тоже живой человек. Так вот, да, замечал. Юджи глючит на гласных, будто звуковую дорожку на кассете подзажевало: если не знать, что что-то не так, то и не заметишь. Либо если слышишь не так часто, а он этого таракана и слышит, и видит ежедневно. Его порой вокруг слишком много: в немытой посуде, разбросанной одежде и громком топоте ночами. Поймите правильно: Сукуна спит в подвале, дверей нет, каждый шаг по этажу он прекрасно, блядь, слышит. Сколько ни проси ходить тише — нихуя не помогает. Про ночи, кстати: пару раз в этом месяце он просыпался без веской причины. Не из-за шума или света, а просто так. Третий час ночи, тишина как в склепе, а уснуть не получается. Газ проверял, проводку вынюхивал (как-то уже был такой случай, запах бакелита он помнит), все комнаты обошёл, но ничего: двери-окна закрытые. Сейчас думает: Юджи он тоже не видел. Тогда думалось, что, может, он зарылся в одеяло и его поэтому не видно. Но он точно был, запах от него никуда не пропадал — яркий и живой, не остаточный из каркаса стен. «Он раньше ходил во сне?» А если... Нет, проблем со сном у него точно никогда не было. Разве что с засыпанием. Вырубить Юджи всегда было сложно: он, когда был мельче, бесконечно ныл о том, что ему конечности мешают, комары, одеяло шумное, слишком жарко, слишком холодно — и ещё мириады тупых причин, которые сводились к выводу о пропеллере в жопе и на направлении к детскому неврологу. Подозрение на СДВГ не подтвердилось, но дед с замученным видом убедил выписать хотя бы что-то безрецептурное (потому что трюк с рюмкой виски на Юджи не работал — он начинал истерить и убегать после первой же попытки), которое ему спаивали, если младший уже в край заёбывал с капризами. Но во сне не ходил, даже не бормотал никогда. Сукуна, по крайней мере, этого не видел и не слышал. Они много времени проводили вместе, жили в одной комнате, пока Рёмен не отвоевал подвал, но всё равно был шанс того, что что-то осталось упущено. Поэтому он сейчас здесь, нюхает прелый после ливня воздух. Васукэ сдавал. Конкретно так иссыхал в старушачье ничто, смотреть больно. Умом, спасибо Боже, ещё был тут, но тело подводило. Года три назад отказала рука, теперь закреплённая в бандаже, чтобы не болталась. Он почти не выходит из дома: забив на рыбалку и охоту, предпочитает теперь бессмысленно смотреть в сторону леса, либо пялиться в ящик (терпеть его не может, так что первое всё же чаще). Возможно, он последний человек в городе, который газеты реально читает, а не выкидывает в урну в том же виде, в каком они попали на порог дома. Вот, сидит в своём кресле-качалке, судоку разгадывает. Благо что молчит, не шипит себе под нос всякую херь про отжитые годы, что ему уже «пора» и всё вот это. Рёмена это бесило. Он бы, может, реагировал спокойнее, будь дед слабоумным — так его цикличный бубнёж можно было бы оправдать, но нет ведь, блять, он это вполне намеренно и осознанно делает. — Долго над душой стоять собираешься? Чего тебе? — Дед отложил ручку, повернув к нему слеповатый взгляд. Окей, пора. — Может, я просто вышел погодой насладиться? Начать день по-человечески. — Наслаждаться было, откровенно говоря, нечем: за вчерашние сутки осадков выпало сразу месячной нормой, утопив чужие газоны в лужах и напрягая канализацию внезапным наплывом. Через короткий решетчатый забор участка видно выезд к дороге, которая вся в колдобинах, заполненных дождевой водой и грязью. Чёрт знает, сколько оно с их климатом теперь просыхать будет. — О, ну конечно, в семье появился эстет. — Свёрнутая трубкой газета глухо примостилась на облупленном столе. — Давай без этого, чего надо? — Курить он давно бросил, а голос так и остался сиплым. — Юджи ведёт себя странно. — Относительно тебя он вполне нормальный. — О, жопа чует, что это опять излюбленная тема деда про татухи на лице, он с этого аргумента начинает и заканчивает любой спор, Рёмен уже по интонации понимает. — Чем он тебя не устроил? — А я-то причём...? Бля, неважно. Он во сне ходит? Не замечал? — За языком следи. — У него от этой старческой медлительности сейчас глаз задёргается. — Нет, не припомню. Так, окей, тут по нулям. — А с голосом у него что? Ты не мог не заметить. — Вообще-то мог: Сукуна и сам не был прям железно уверен, что их с Фушигуро на пару не глючит, но ради своего благополучия и благополучия своей ебучей семейки можно и поманипулировать немного. Дед, вроде, собрался с ходу ответить, но остановился, едва успев раскрыть рот. Впервые за весь разговор смотрит Рёмену в глаза. Недобро так смотрит, холодно и ясно — слишком серьёзно для раздражения или недовольства. Васукэ мог быть строгим, срываться на крик, выглядеть угрожающе (когда-то давно), но никогда его глаза не были такими, как сейчас. Слишком поздно понимает: ответ ему не понравится, щас пойдёт говно по трубам. — Всё в порядке. Ты ищешь то, чего нет, Сукуна, — нажима в этом больше, чем должно быть у такой рухляди, — как и твой отец. Он не успел принять защитную стойку. Этот старый гандон ёбнул ему прям в солнышко с локтя. Метафорически, разумеется — хуй бы что этот однорукий мешок с говном сделал. Он ведь это специально, ежу понятно. Прекрасно ведь этот уёбок знает, что не отболело. Нет, это, кстати, поразительно. В кого Рёмен ублюдок — понятно, вот он, пример ролевой модели, сидит, вдавив жопу в кресло, но даже у Сукуны нет такой ахуевалки, чтобы порочить своих близких. Ураюмэ как-то сказал, что если бы они все не были как матрёшки, на одно ебало, то он вполне мог бы поверить в том, что Юджи им подкинули на порог мексиканцы — настолько его характер выбивался из семейного мразотства. От того, что манипуляция очевидная и избитая, простая как дважды два, пелена перед глазами тоньше не стала. Она не смаргивается, как слёзы, не уходит — застилает рулонной шторой, и хоть усрись. Секунд пятнадцать тотального молчания и он уходит. Уходит, почти разъебав две двери: и ту, что в дом, и ту, что из него. Садиться за руль в таком состоянии, наверное, было хуёвой идеей, но оставаться на месте было физически невыносимо, да и толку? Он и так перенёс инвентарку на два часа позже, чтобы спокойно, в кои-то, блядь, веки, позавтракать и поговорить с Васукэ. Охуенно день задался, просто десять, сука, из десяти! Гнал он неприлично, штраф уже практически у него на лобовом. Вместе с выговором от ебучего шерифа, который с какого-то хуя решил, что ему подходит роль доброго дядюшки. По пути окатил брызгами велосипедистку, может, будь окна открыты — услышал бы остаточное эхо её мнения в нецензурной форме. Но он заперся, в дороге даже не курил, ехал в абсолютной тишине, не найдя в себе силы даже радио включить. Какое же это всё говно. Бесит сам факт того, что он бесится. Что его может задеть такая несущественная мелочь. Вот будто никто до этого ничего про его папашу не говорил. Чёрт знает откуда, но в началке о его семье ходили несуразные слухи, прям откровенно надуманные: якобы их с Юджи отец убил себя и свою жену из-за долгов или стал случайной жертвой картеля (вот к этому вопросов больше всего — им было лет семь-восемь, они даже значения этого слова не знали). Да и хер с ними, с детьми — отвратность была в том, что небылицы эти распускали родители, а их пиздюки губкой впитывали в себя всё дерьмо и проецировали звукоподражанием, как ебучие попугаи. В том, что рано теряешь родителей, можно найти и плюсы, и минусы. Плюсы, конечно, червивые, даже если эмоционально куда-нибудь абстрагироваться. Ему было шесть, он концепцию смерти толком не понимал, не знал, как это слово без ошибок написать. Тогда он стоял с Васукэ на похоронах у двух закрытых гробов и не врубался, что происходит. Помнит, как залип на машину одного из приехавших — такую белую и блестящую даже в пасмурную весну, без грязи у шин, только из автомойки, видимо. Помнит, как ему в какой-то момент отдали в руки Юджи и попросили подождать в сторонке. Священник говорил что-то, читал молитвы, успокаивал плачущих женщин. Потом был ужин, и день закончился. И будто ничего не произошло. Телепередача оставалась одной и той же, пусть и телевизор теперь был другим — более пузатым и с экраном помельче, но «Утиные истории» шли в одно и то же время за завтраком. Шибануло позже — не из-за слухов и пересуд, которые со временем воспринимались параллельно, совсем уж изредка провоцируя потасовки с теми, кто громче всех смеётся. Нет, просто в один день, вторник, может, или пятницу, лет в десять, пришло осознание: у него нет родителей, и это атипично. На все открытые дни в школе приходил дед, большую их часть, разумеется, проёбывая, из-за чего Рёмен стоял в сторонке с теми, чьим предкам на них было поебать. Мир у таких, как они, тесен. Твоя мать может быть хоть бизнесвумен, хоть алкоголичкой или дальнобойщицей — между вами нет разницы в этом углу лузеров. Вы, разные по слоям и состояниям, объединены в кучу тем, что никто не делает вам сэндвичи по утрам. Он адаптировался, иначе бы не выжил, отъехал бы крышей ещё в начале пубертата. Запирал вылезшее постфактум осознание своего сиротства, вытекающую из этого тухлую скорбь подальше и поглубже, в ящик с наклейкой «на потом», фоново смердящий где-то на периферии. Иногда из него натекало мусорной жижей, и он разбирался, как выходило. Технически на это обстоятельство он может свесить все косяки раннего подросткового возраста. Что это он так проживал грусть, затягиваясь первой сигаретой в тринадцать, любезно предоставленной ребятами постарше. И прочую слабоумную херню вроде разбитых окон и яиц в лобовое его вынудили сделать подавленные эмоции, а не то, что он долбоёб. Это, наверное, одно из семи чудес психотерапии: с тебя снимают вину, делая всех вокруг хуесосами, а тебе на плечи накидывают белое пальто осознанности. Как же хорошо, что он в это не верит. И если возвращаться к утреннему разговору — задело его в первую очередь то, что это сказал Васукэ. Он вообще не знает, что там они с батей не поделили: в раннем детстве он деда видел, может, дважды. И оба раза между ними был какой-то напряг со сжатыми зубами, но там бесполезно расспрашивать. И какая разница, что у них была за срачка? Сукуне внутренний моральный ориентир (который у него есть, вообще-то) не позволял оправдать наезд на мёртвого сына. Похуй, что там было, он ведь принял их с Юджи к себе, кое-как заботился и не кинул взашей. Можно было просто промолчать. Использовать другой рычаг давления, послать Рёмена нахуй, в конце концов. Ничего сложного, блядь. Добивало кольнувшее занозой где-то глубоко в мясе чувство вины неизвестно за что. И эту мелкую паскуду не выцепить — только примириться и привыкнуть к неудобству, обрасти мозолью. Извиняться он точно не пойдёт: ему не за что. Как-то окончательно осознать себя, выцепить телесно удалось на пустой сороковой минуте, фрустрировано сидя в машине на парковке бара. В моменте думается, что лучше бы ему сегодня вообще никто на глаза не попадался — настолько всё бесит. Как сейчас считаться — одному Богу известно: в голове вереница из брани, с которыми он прокручивается в эмоциональный фарш, стараясь не растечься за свой физический предел. Вот ещё показать это кому-то не хватало. В сухом остатку-то у нас что — на помощь родни надеяться смысла нет. Зная старшего Итадори, он своё уже сказал, позиция у него по этому вопросу однозначная, говорящая: «Ты, Сукуна, мелкий долбан и параноик, выйди на улицу, траву потрогай». Не так критично, может, но суть изложена верно. Юджи он, конечно, спросит, но там ему вряд ли повезёт: кореш у него, кажется, оказался внимательнее брата, и изменения они подметили почти одновременно, тревогу забил даже раньше самого Рёмена. Хвалить за это он его не будет — вдруг она ещё ложная. Вперёд себя, мимо ржавого забора-сетки, он перестаёт пялиться, только когда глаза цепляют белую чёлку, а по ушам отдаёт звонким стуком по стеклу. Вот этому пидарасу он даже рад, перед ним стыдно быть не может. Ураюмэ одними поднятыми бровями высказывает всё, что думает, и кивает на выход, забывая, кто на кого работает (а когда ему было не похуй, впрочем). Пусть наорёт, переключит поток мыслей на себя и работу, пусть ноет о том, какой Сукуна уебан, раз опаздывает. Пусть. Будет время адаптироваться.