fake skin

Когда он впервые встретил Мегуми, тот был похож на угрюмый комок древесного угля, вылетевший из камина на мраморный поддон. Чумазый, в общем. Неконтактный и осторожный — какими не должны быть пятилетние дети. Тощий, как ветка, вообще не кормленный. Он потом так и не рассказывал ничего про своего отца: как они жили, какие у них были отношения. А Годжо не спрашивал, сам опасался этой темы годами, только потом, через десять лет, когда тянуть дальше было неразумно, сказал ему: — Это я убил твоего отца в тот день. Сухо, излишне сдержанно, потому что от страха всё человеческое загнал подальше под рёберную клетку, отгородился на случай если... Если не простят, не примут. Он поймёт — это, в конце концов, так себе поступок с его стороны. Он оберегал этого ребёнка больше десяти лет, смотрел, как он рос и старался, правда старался, быть родителем. Наверное, получалось так себе — Мегуми не давал обратной связи о его способностях в области патронажа, но Сатору не мог адекватно оценить свои опекунские навыки, вы понимаете. Десять лет — это ничто в формате вечности, но он готов застрять в этом промежутке, закольцевать лентой Мёбиуса по одной простой причине: он никогда не чувствовал себя счастливее за свою отвратительно долгую жизнь. Наверное, это как впервые начать слышать, будучи глухим с младенчества: всё яркое, и всего много настолько, что голова начинает раскалываться, мозг не успевает подстроиться под обработку сигналов. Вот так это было. И больно, и полно одновременно. Заботиться о ком-то, ссориться и мириться по пустякам и не только, доверять и завоёвывать это доверие. Раньше Годжо заботу только принимал, но не такую, наверное. Механическую, проплаченную или обязательную: многочисленные няньки, кормилицы и горничные ухаживали за ним не потому, что хотели этого. У них не было выбора, только и всего. И он чувствовал. Что не любят, что терпят. Выводил их из себя, проказничал, истерил по любой мелочи. Выклянчивал внимание — пусть и негативное, но оно было, по крайней мере, персональным. Гладко у них никогда не было, но оно и понятно: они очень разные. Мегуми не любит незнакомцев, людные места и бестолковые разговоры. Всё то, в чем Годжо, без сомнения, хорош. Харизматичный как чёрт, мог и может развести на диалог кого угодно, даже без надобности, просто так. Привлекает внимание даже против своей воли, просто вот такой — выделяется Кохинуром, всегда так было. Он-то умеет с этим жить, но Мегуми, особенно ребёнком, бесился с этого, привыкший не отсвечивать и сливаться на уровне безусловных рефлексов. Потом стал реагировать спокойнее, гася раздражение в зачатке, только брови хмурил и подгонял, если Сатору вдруг забалтывался с консультанткой или официантом. В первые годы он смотрел на него побитой псиной, готовой бежать. Годжо повода не давал: старался задобрить, пытался откупаться, хотел любыми доступными способами согнать с ребёнка наледь. Помогало? Ну, периодически, пожалуй, да. Когда Мегуми одним вечером притащил домой двух грязных, трясущихся щенков — он разрешил оставить их. Почти новорождённые, недели три от силы, они вместе ночами выкармливали их молоком с пипетки. Собак Сатору не любил. Точнее, не так: он ничего к ним не испытывал. У его отца были охотничьи борзые, он редко их видел (как и самого родителя). Позже, в юности, тоже воспринимал их фоново: не запоминал кличек, не касался их, да и сами животные к нему не тянулись. Тогда у него в руках было два шерстяных тёплых комка, и он понятия не имел, что с этим делать. Храни Господь того ветврача, который принял их, паникующих, почти в полночь. Мегуми не сказал, что с ними случилось и где их мама, у него в тот день в глазах застряла боль вперемешку со страхом, и Сатору не решился резать наживую, а потом вызнать подробности не было повода и желания бередить раны. Мегуми сам дал им клички, назвав собак Кастор и Поллукс — в честь звёзд, а не как диоскуров, по его же объяснению. И это было... необычно. Не клички, а сами собаки. По первости тяжело было привыкнуть к новым запахам, звукам, распорядку. С Мегуми было так же, но маленький Фушигуро был более автономным, нередко сам находил себе еду или неуклюже пытался готовить. Не хотел беспокоить, наверное, может, боялся причинить неудобства. От этого сердце Годжо разрывалось болью и фантомно рвёт до сих пор. И от собственной беспомощности перед временем. Что он не может переместиться в прошлое, забрать Мегуми раньше или повернуть события так, чтобы у него была лучшая жизнь. Он уже говорил, что быть родителем — это больно? И скажет ещё раз. Нет, правда, как остальные с этим справляются? Иногда, в особенно плохие ночи, когда мысли в голове трясли череп переполненным ульем, он думал о времени. Не только о прошедшем, но и о предстоящем. Мегуми взрослеет, это значит, что скоро он начнёт угасать, да? Медленно для него самого, но скоротечно для Годжо. Он ведь понимает, что глазом не успеет моргнуть, как у его ребёнка проступит первая седина на макушке или по линии лба. И это страшно. Страшно понимать, что если Фушигуро не захочет обратиться, то очень скоро Сатору останется один. С воспоминаниями. Его колотит, мелко и ужасно долго, от одной только мысли. Он примет любой его выбор, конечно, это даже не обсуждается, но Годжо не хочет, чтобы он выбрал конкретно эту опцию. Они ещё не говорили об этом. Может, позже, когда сам Сатору будет к этому готов. Это, чёрт возьми, сложнее, чем введение в половое воспитание: про письки рассказывать было, по крайней мере, весело. Проблема Годжо в том, что его мозг работает очень быстро. Всё то, что вы могли подслушать, пронеслось в его голове за несколько секунд. Вся жизнь перед глазами, да? Для него это не фигура речи, но, ладно, на всю-всю жизнь ему бы понадобилось около минуты — очень долгой и мучительной. С противоположного конца дивана на него смотрят озадаченно, не удивлённо, скорее как на сказавшего какую-то глупость идиота. Долго так смотрят, будто пытаются осознать реальность происходящего. Мегуми, завёрнутый в чёрную толстовку, до этого без особого интереса смотрел документалку про животных саванны. Прервался на Сатору только чтобы сказать: — Ага, я в курсе. Это было очевидно, — и он просто вернулся обратно к своему занятию, через секунду или две добавив: — Но спасибо, что рассказал. Вот так просто? И как давно он знает? Почему сам никогда не заговаривал об этом? Не использовал как аргумент в ссорах? Этот ребёнок продолжает его удивлять, хотя, казалось бы, он знает его лучше кого-либо. Во сколько просыпается, в какой позе предпочитает спать (на животе, может перекатиться в позу эмбриона, если замерзает. Да, он следил за ним во сне, какие-то вопросы?), любимую марку кофе, какие у него на ощупь волосы и всё такое, вы понимаете. Век живи — век учись, Сатору. И он, в итоге, спрашивает то, о чём думает: — Давно понял? — Изначально знал, — Мегуми наматывал на палец шнурок от капюшона, неочевидный сигнал того, что ему это тоже тяжело даётся, но он готов проговорить это. — Он не пощадил бы тебя и не упустил из виду. Я сразу понял, что он умер. Когда тебя увидел. — Что? Нет, правда. Что? И Мегуми молчит. Они впервые заговорили о, ну, том дне. Дне, когда Сатору убил Тоджи Фушигуро. Годжо хорошо помнит, каким он был. Ноябрь, поздняя осень. Тогда он жил близ Бомонта, арендовал частный дом около гольф-клуба и старался особенно не светиться. У него был очередной промежуточный этап, когда приходилось менять документы, выстраивать заново быт, окружение и основную работу. В соседнем Лафайетте тогда (и сейчас, возможно) жила его не самая любимая, мягко говоря, знакомая, которая могла помочь с бюрократическими проволоками. И он думал, искренне полагал, что не наследил. Но кто-то нашёл его — это он понял по чужому запаху, который заполнил его гостиную. Резкий, густой аромат человека: мужчина, средний возраст, здоров как бык и спокоен как монах. Привычка, вы уж простите, анализирует человека до того, как пожмёт ему руку. И он, неудивительно, ни в чём не ошибся. На белом кожзаме вальяжно развалилась огромная туша; его дожидались, причём долго. Взглядом в него упёрлись ещё до того, как дверь успела захлопнуться. Оба замерли как хищники. Хотя почему «как»? Ими они и были. Две враждующие популяции в замкнутом пространстве. Надо было что-то сказать, наверное? Вроде: «Как ты попал в мой дом?» или «Знакомы?», но Сатору не успевает открыть рот, когда в него летит пуля. Первая, за ней следом вторая, третья, пятая. Он даже не уворачивается — валится пластом. Может, если притворится дохлым, то этот мужик сам уйдёт? Ему вообще не хочется драться, правда. Сатору лежит. Растекается кровью по плитке, гад стрелял в грудину — наверное, ему размолотило рёбра, а вместе с ними и лёгкие, дышать становится отчётливо тяжелее. Вот где-то сейчас он жалеет, что решил не реагировать. Само собой, оно срастётся, но это всё равно больно до тошноты. Ещё и рецепторы притупились: сейчас нос чувствует только остывающий под ним металл, затылком ощущает, как под него мерзко затекает. Пули могут застрять — вот что он понимает. Можно, конечно, упросить Сёко помочь достать их, но до неё ещё надо добраться. Мужик, кстати, с дивана всё же встал (не дай бог запачкал) и медленно начал подходить. Ну, Сатору не видит, продолжает трупно-рыбно смотреть на потолок, но слышит, что в его сторону идут. Он ещё и в обуви по дому ходил, просто чудесно. Мужчина остановился, глядя на него сверху вниз, явно не впечатлённый, и легонько пнул его в тощую бочину. — Долго комедию ломать будем? — возможно, в иных обстоятельствах Сатору сказал бы, что голос у него красивый. Ну, как он любит: мужицкий, хрипловатый и прокуренный. Его типаж, в общем-то, особенно когда убить его не пытается. И Годжо отмирает из своей кататонии, сосредотачивает взгляд на человеке, пытается прочитать, но оппонент отвлекает — стреляет по направлению лба, приходится уклонится. Следом чувствует, как осколок плитки рассёк скулу и застрял в ней. Понимает, что договориться у них, наверное, не получится. Кое-как, заваливаясь вправо, принимает устойчивое вертикальное, на шею мокро накрапывает с волос, пытается выдержать дистанцию и не разлить остатки собственной крови вокруг. Дерьмово? Да. Было хуже? Ну, пожалуй. — Поче-му? — говно, лёгкое и правда пробито, это даже на слово не было похоже, скорее на отдышку. — А? Ну, дай подумать, — незнакомец картинно почесал дулом лоб, — деньги? Значит, не идейный. Заказали. Вот блядство. Хотя, в целом... — И прежде чем ты начнёшь — нет, откупиться не выйдет, у меня, знаешь ли, репутация, — из-за спины появляется что-то, напоминающее мачете. Нет, это блядство. Прям беспросветное. Сатору держится за стену, оставляя на ней липкий красный отпечаток, пытается понять, как дышать одним лёгким (никак, придурок) и игнорировать боль. Он давно не влипал настолько крупно. А мгновение спустя из него вываливается две пули, значит, под агонией всё же началась регенерация, так что, может, обойдётся. Вот только оружие его настораживает, прям сильно. Есть ощущение, что под него лучше не подставляться. Ощущениям лучше доверять, думает Сатору, они, как правило, не подводят. Надо потянуть время. — К-ак зовут? — блядскийроткакжебольноговорить, — не ска-ажешь? — Тоджи. Можешь не представляться, — он расплывается в оскале, — я знаю, кто ты. Так, Тоджи. Это ему, само собой, ни о чём не говорит, мужик немногословный и ему происходящее явно доставляет. — И ско-лько? — в реплике утонул звук падения третьей пули, кажется, лёгкое надувается обратно, хорошо. — Три лимона и премия, если принесу голову, — Тоджи лениво щёлкнул пальцами по лезвию, — ну, можем начинать? На тупого не похож, значит, реально считает себя сильным. Наконец получается больно втянуть воздух и становится сильно легче. Как всё обстояло дальше — в голове немного смазалось, но Тоджи стрелял в него снова, сдерживал на дистанции, ослаблял. Даже пнул разок, да так, что Сатору отлетел в косяк. По силе удара перед ним был кенгуру, а не человек. Ещё между глушащими выстрелами ему чудилась телефонная трель, но он решил не забивать этим голову. Мужчина допинал-дошвырял его до камина. Годжо ответно кинул в него углём, вымазав височную кость и глазницу, ощутимого урона оно, как и ожидалось, не нанесло, но дало Сатору фору в несколько секунд на то, чтобы достать кочергу. Выглядело вообще не угрожающе, но вес в руке придавал внутреннего спокойствия и уверенности. Как быстро он забьёт его до смерти изогнутым прутом?

***

Они поменялись местами, теперь сверху вниз смотрел Годжо. На него в ответ смотрел немой труп с раскуроченным горлом. На собственном лице понемногу подсыхала кровавая корка, он так стоит уже давно. Весь его бело-бетонный интерьер теперь рябит от крови. Тут и артериальная, и венозная, своя и чужая. Он стоит и дышит-дышит-дышит, загнанно и тяжело, бултыхаясь в похороненных воспоминаниях. В накатывающей панике перед будущим. Ещё немного и его начнет сдавливать гидравлическим прессом. Он не хотел, чтобы так получилось. Он не хотел снова убивать. Кочерга ему, к слову, особой пользы не принесла. Он смог парировать пару ударов, но третий замах оставил ведущую руку висеть на сопливой коже и обломках кости, прямо так, с зажатым в ней «оружием». И Сатору, ну, испугался. Будто вам часто отрубают руки? Она, кстати, лежит под кофейным столиком, оторвалась окончательно, когда Годжо кинулся на мужчину прямо так, в лобовое. Его выручила только скорость, Тоджи бы при всем желании не смог отбиться от него, хотя он правда пытался. Отпихивал его и брыкался до последнего. Блядь. Его сейчас вырвет. Он вернулся к тому, что было раньше. И ему нравилось. И сейчас где-то внутри червяком проскальзывает удовольствие. Чем дольше он стоит и смотрит, там отчётливее в голове воспоминания о его первых охотах. Как он загонял их, веселился с остальными, отбросив мораль вместе с человечностью. Это мутило во всех смыслах. Горло рефлекторно сжималось, пока разум, в противовес, туманился от первобытного кайфа. Он очень давно не пробовал человека вот так, живьём, не остывшую плазму из пакета, а горячо бьющую в пищевод кровь. Как-то в забытии, под блэкаутом, добрался до ванной, и, слава Богу, он не помнит своего отражения, память любовно подтёрла эту деталь из хроники. Кровь с него бежала долго. Руку он прирастил обратно, слепо понадеявшись, что прокатит, если приложить обрубки друг к другу. Сидел так, в ванной, держа руку в руке, голой задницей под душевой лейкой незнамо сколько. Пока не выветрился кровавый аромат, душивший его со всех сторон. После этого получилось собрать мозги, и себя, в кучу. Приросла, надо же. Хоть какой-то позитивный аспект. Вылезти из ванной было тяжелее, чем зайти в неё. За дверью всё в крови, у него на первом этаже труп и Годжо не имеет ни малейшего понятия, что с этим делать. Он правда в какой-то момент понадеялся, что это всё ему снится, он сейчас встанет у лестницы и увидит, что это плод его воображения, у него горячка и там пусто. Но нет, лежит. Мёртвый. И Сатору, оглядев это безобразие, как можно более спокойно мокро прошлёпал обратно в спальню. Кто-то однажды придумал, что если долго убеждать себя в чём-то, то это станет правдой. Вот Годжо и убеждал себя в том, что его это нисколько не волнует. Что он в нирване, блять. Представлял шум тёплого тропического океана, который не видел уже лет сорок. Кое-как натянув бельё, сгорбленно сидел на кровати и гипотетизировал, что с этим всем делать. В итоге прикинул, что выпутаться из этой ситуации ему встанет дороже, чем озвученный за его голову ценник. Надо теперь правильно сформулировать всё это перед Мэй Мэй, которой он уже вывалил несколько годовых зарплат офисного клерка вместе со всеми премиальными. Ну и надо сказать, сработала она оперативно, скидку, конечно, не дала, это её политика и всё в этом духе. Ночью приехали мужики в костюмах химзащиты, вопросов не задавали, начали сгружать мебель и фурнитуру, какую уже не восстановить. Переговаривались о чём-то своем, техническом. Сатору на всё это просто смотрел, отстранённо наблюдал за методичной работой. Когда выносили обёрнутый в мешки ковёр — телефон в кармане мертвеца затрещал. Тихо, немного неправильно, может, кровь в динамик попала. И чёрт его дёрнул проверить. Выпросил у грузчиков нейлоновую перчатку и полез по карманам. Сперва попались кольца на цепочке, по виду венчальные, отложил в сторону. Нашёлся аппарат в нагрудном, неплохая модель, со сколотым боком и залитыми багряным кнопками «моторолла». В журнале звонков два пропущенных от неопределённого номера и ровно столько же сообщений в голосовой почте. «Пап, я знаю, что нельзя звонить, но тётка с ресепшена сказала, что если мы не заплатим до полуночи, то она нас вышвырнет. Перезвони, пожалуйста.» «Пап, где ты? Она выгнала меня, я не успел всё стащить в машину.» У Сатору тревожно похолодело где-то в грудине. Ребёнку по голосу совсем немного лет и он напуган, хотя очень пытается не показывать этого. Твою мать, у него был ребёнок и сейчас он... блядь. Блядь. Это не его дело. У него сейчас хватает своих проблем, да их просто до пизды! Он не может взять на себя ещё и это. Беда в том, что все разумные причины в голове автоматически трактовались как отговорки, улетали в папку СПАМа. Ну вот что он может сделать? Перезвонить? Сказать: «Привет, ребёнок, твой папа умер, не звони сюда больше»? И стать ещё большим ублюдком, в первую очередь в своих глазах. Насколько хуёвой идеей будет обойти все близлежащие мотели и найти этого ребёнка? Чтобы что? Сказать это в глаза? Отвести в полицию? Ну, второе звучит логичнее, но всё ещё очень рискованно. Вот почему совесть проснулась сейчас? До этого спокойно куковала с Морфеем, Гипносом и всей сонной оравой где-то на обратной стороне Луны, не высовывалась лишний раз и не колола его вилами исподтишка. Господи, а что он теряет? Какой вообще шанс того, что найдёт? Может, если попробовать, то она заткнётся? Или поутихнет, а со временем он научится снова игнорировать её. В итоге, собрав консенсус и мозги в кучу, решил, что разберётся с домом, а завтра поищет этого пиздюка, ничего с ним за день не сделается. Он это даже проговорил вслух, чтобы закрепить план действий. Помогло? Нет, нисколько. Но он вбил план действий в голову на гвоздь и был последовательным. Не спал, правда, весь следующий день, да и думать мог с трудом. Ответил на десяток звонков от Мэй Мэй и её посыльных, наплёл что-то арендодателю про неприятный инцидент без подробностей и пообещал покрыть ущерб сверх залога. И всё, больше он ничем этот день не запомнил. Ну ладно, ещё он думал о том, где искать, сопоставлял факты и надеялся, что дедуктивные способности у него ещё в порядке. Как начало темнеть — выехал по I-10 в сторону Бомонта, без особого плана и каких-то надежд. За ночь тупо опозорился в двух местах, заехал даже на стоянку для автодомов (ну вдруг?), где на него местные посмотрели, как на еблана. На третий раз повезло, за рецепцией сидела полноватая дама средних лет с одышкой и стойким запахом диабета — тут и обычный человек бы учуял — которая неохотно, но шла на контакт после пары уточняющих вопросов. — А вы, собственно, кто? — Знакомый семьи, — он не будет оправдываться за ложь, пока эта самая ложь работает во благо. — Если «знакомый семьи» оплатит их долг, то я, так и быть, вспомню. Ну естественно, куда без старого доброго торга. Сатору выложил на стол две сотни, а следом за ними ещё две, пока взгляд дамочки не смягчился в довольство. Есть огромная вероятность, что его сейчас обобрали, ну и похер. — Вам, дорогой, повезло, что я не вызвала эвакуатор. Мелкий в машине сидит второй день, пару раз видела его около автомата на улице, — она лениво кивнула на выход, с каким-то недовольством проговорив последнюю фразу. Он скупо кинул что-то благодарное и сказал, что ещё вернется, на всякий случай. На стоянке было не так много авто, возможно, это что-то говорило о качестве здешнего сервиса, думать об этом было откровенно впадлу. На втором повезло. Он надеялся на это, по крайней мере, но вряд ли сейчас у родителей какое-то веяние оставлять детей в машинах? Это, кажется, не совсем законно, по крайней мере, не в рамках моральной юстиции точно. Расхлябаная чёрная «Камри» с ржавчиной на дверцах. Внутри, даже не присматриваясь, бардак. Если бы он не видел в темноте, то вряд ли бы разглядел что-то на задних сидениях. А там, свернувшись в комок и накрывшись какой-то тканью, спал ребёнок. Вроде мальчик, пока непонятно. Рядом с ним лежала обёртка от шоколадного батончика и открытые кукурузные палочки. Он что, два дня ел это? Ну вот, он нашёл, что искал. А дальше-то что делать? Он как-то не продумал это, вообще не надеялся, что ему так повезёт. Решать надо быстро, потому что сейчас он похож на крипового мужика, который смотрит за спящим ребёнком. Он и есть этот криповый мужик, вообще-то. В итоге решил, что можно начать с тихого стука в окно. Постарался сделать лицо подружелюбнее, но помогло это, судя по моментальной реакции, мало. Мелкий отскочил к противоположной стороне, уронив пачку снэков куда-то под переднее сидение. И они очень тупо смотрели друг на друга, наверное, секунд пятнадцать, пока Годжо не догадался попросить опустить стекло, кое-как изобразив это жестами. То ли ребёнок был напуган, то ли пантомима была недостаточно очевидной, но окно отвернулось не сразу и щель там была едва ли не с толщину пальца. В машине молчали, не спускали глаз. Ну, хоть что-то. Сатору на всякий случай поднял руки в зону видимости в примирительном жесте. — Есть хочешь? — получилось как-то на автомате, зацепился за самое очевидное, проскользив взглядом с шелестящей упаковки от шоколадки обратно на ребёнка, — я заплатил за ваш номер, кстати. Из машины на него исподлобья смотрели загнанно и недоверчиво, в маленькой голове явно шёл какой-то мыслительный процесс, которому Сатору решил учтиво не мешать, отойдя от машины на шаг. Он ждал, сложив руки в карманы брюк, может, минуту или три, успев за это время пересчитать все обозримые фонари, с какой частотой мигает один из ближайших к нему, сколько окон выходит на парковку и в каких горит свет. Успел подумать о том, как вся ситуация выглядит со стороны и попробовал прикинуть, что может сказать мифическим прохожим. В третьем часу ночи, серьёзно? Поток мыслей прервал тихий щелчок открывшейся двери авто. Со стороны багажника на него выглядывал тощеватый и обросший человечек. С огромными, испуганными глазищами. Честно, Годжо боялся пошевелится, потому что казалось, что если он сейчас что-то сделает, нос почешет или руку протянет, то кроха драпанёт от него в противоположном направлении. Пока мужчина стоял в оцепенении, ребёнок тихо спросил: — Он умер, да? — у всех детей в этом возрасте столько стойкости, или это от чего-то зависит? И да, это определенно его ребёнок. Голос тот же, и какое-то внешнее сходство присутствует, пожалуй. Погодите. Это серьёзно первое, что он решил узнать? Почему? Что ему ответить на это? — Кто? — Сёко ему однажды говорила, что в непонятных ситуациях начинает косить под дуру, чтобы с неё меньше требовали. — Отец, — Годжо на какую-то долю секунды кажется, что у ребёнка глаза намокают, но он быстро это смаргивает. — Да. Он попросил тебя забрать, — ложь-ложь-ложь, но что ему сказать? Правду нельзя, уклоняться будет тупо, — соболезную. Сатору не понял, поверили ему или нет, но чёрный комок замялся, обдирая кутикулу на большом пальце, смотрел куда-то по сторонам, в конце концов упёрся взглядом в здание мотеля. — Надо вещи забрать. Из номера, — в глаза не смотрел, но, видимо, ожидал, что ему помогут. Или надеялся на это, не разобрать. — Хорошо, веди. И он пошёл за крошечной тенью, поцапался с всё той же дамочкой, которая хотела, чтобы он ещё заплатил за ключ. И тут уже дело было не в деньгах, а в откровенной наглости, ключи, по итогу, он получил без доплат, но с прилетевшим в спину оскорблением. По пути до второго этажа выспросил у ребёнка имя. Мегуми. Уже что-то. Внутрь номера его не пустили, Мегуми сказал, что сам. Правда не уточнил, что именно он «сам», захлопнув дверь перед его носом. Ладно. Он подождёт. Вид отсюда открывался, мягко говоря, ни о чём. Пустота и всё. По правую сторону размыто виднелась высокая вывеска какого-то магазина, а остальное — голый пейзаж пожелтевшей травы и почти чёрного неба. Даже на звёзды не посмотреть, небо заволокло ленивыми тучами. За дверью отдаленно шуршали, спешно топали, происходили какие-то процессы, за которыми Годжо следил в пол уха. Были бы сигареты — он бы даже закурил от скуки. Обдумывал, где тут можно поесть поблизости в такой час, идти на ресепшен снова не хотелось, спас его какой-то суетной мужик в вьетнамках и ветровке, вышедший из соседнего номера. Указал куда-то прямо по Уолден-роуд, мол, видел там круглосуточную забегаловку. Ребёнок возился там минут двадцать, если не больше, щелчок дверного замка показался ему манной небесной, правда, он чуть крышей не поехал от водоворота мыслей, которые ничем не смазывались. Мегуми проволок по полу две спортивные сумки, целиком забитые каким-то скарбом, в одной отчётливо звенело металлическое, вторая была помягче, но по усилиям ребёнка казалась тяжёлой. Сатору на автомате поднял их обе, поймав на себя полные немого ужаса глаза. Видимо, его надо предупреждать про любое движение, какой-то мальчик невротичный. Или просто зашуганный. — В машину нести? В ответ кивок. Ну, побудет немного ночным портье, что уж там. В конечном счёте они сгружают в крошечных размеров (по мнению самого Сатору) засраный багажник эти сумки с неизвестным содержимым. Грузил, конечно, Годжо, ребёнок отвечал за ключи от машины, открывая и закрывая двери. И у них снова наступает неловкое молчание. Серьёзно, Сатору за всю свою жизнь не делал столько неловких пауз, не найдя нужных или пустых слов. — Так что, хочешь перекусить? — вышло громче, чем он рассчитывал, — постоялец сказал, что в той стороне, — указывая на запад, — есть кафешка. Я бы не отказался от молочного коктейля. Это вызвало у ребёнка неоднозначную реакцию, непонятно, правда, почему именно. Но Сатору чётко услышал протяжное урчание живота, так что Мегуми даже отвечать не надо было, они оба всё поняли. Он понятливо передал нагретые в ладошках ключи и полез на заднее сидение, начав борьбу с заедавшим ремнём безопасности. Внутри салона воняло так, что у Годжо глаза заслезились. Будто курили тут исключительно с закрытыми окнами, которые открылись почти сразу, на ощупь из-за пелены перед глазами. Водить Сатору не любил. Слишком скучно. Его фокус внимания всё время скакал с одного на другое, иногда он выпадал в свои мысли и руль вело в сторону. Он привык к небольшой тряске и штрафам по дурацким поводам, а тут ещё и машина непривычная, но он в целом считал, что неплохо справлялся. Пока в зеркале заднего вида не увидел белого как полотно Мегуми. Наверное, слишком сильно разогнался? Хотя стрелка на спидометре была всего на девяноста. На всякий случай, он, конечно, снизил до восьмидесяти, а потом и до семидесяти, только после этого ребёнок перестал нервно сжимать ремень в руках. Зато добрались они быстро. Заведение, хвала богам, было открыто, на дверной колокольчик лениво отреагировала сухая дама, вроде и не в годах, но загорелое лицо испещрено морщинами на мотив кракелюр, которые ещё сильнее подчеркивали то, насколько она не рада гостям в без пятнадцати четыре. Молочный коктейль Сатору не получил, обойдясь паршивым кофе из заварника с четырьмя пакетиками сахара, на что работница посмотрела с вздёрнутой бровью. Мегуми подогрели вчерашние сэндвичи и налили сок, в котором, судя по запаху, от апельсинов было только название. Но мелкий не жаловался, немного недоверчиво посмотрев на мужчину и получив в ответ взглядом указание на еду, набросился на несчастный бутерброд как на последнее, что осталось на планете. Сатору спрятал жалостливый взгляд под очками и отвернулся к окну, чтобы не смущать и дать нормально поесть. Да и с мыслями собраться бы надо. С ним такая ситуация впервые, поймите его. Через десять минут он взял ещё один сэндвич, такой же, как и первый. На тот случай, если Мегуми не наестся. Но разговор больше решил не откладывать. — Тебе есть к кому пойти? В ответ отрицательный кивок. — Мама? Бабушки? Дедушки? Тёти-дяди? Ещё на первом стало понятно, что мимо. — И друзей у папы нет? — это была уже последняя надежда, — Постарайся вспомнить. А он, как будто, даже не задумывался. Сказал тихое «нет» и упёрся глазами в поджаренный хлеб. Н-да. Тогда малому дорога в приюты. Сёко говорила, что места это, мягко говоря, дерьмовые. По крайней мере те два, в которые она попадала. И приёмные семьи — лотерея. Он от неё уже наслушался. «Карма — ответственность в первую очередь за себя, а не предписанная судьба. Её ты избираешь сам своими действиями.» Это он, кстати, тоже услышал от Иери, когда она на третьем курсе увлеклась буддизмом и травкой. Даже носила эти смешные хиппарские штаны-балахоны, где-то лежала копия полароида в них. Он во всю эту муть с перерождениями и кармой не верил, но к чему-то сейчас вспомнилось. Вдруг это правда его урок? Который ознаменован заголовком «Не убивай человека, если у него остался выводок». И у урока этого два логичных пути решения: либо выводок тоже топи, что Сатору, конечно же, блять, делать не станет, он ещё не настолько ебанутый. Либо прими над ними ответственность. Так, что ли? Получается, что да. Он может предложить. Хотя бы временно, как вариант. — Тогда я должен отвезти тебя в полицию, где тебя передадут в опеку. Либо... Можешь пойти со мной, если хочешь, — на него посмотрели странно, без доверия к словам, — не убеждаю тебя, конечно, но моя хорошая подруга говорила, что детские дома очень неприятные. Подумай, ладно? И он думал, уткнувшись взглядом в ногти как-то совсем опустошённо. Не плакал, не кричал и не суетился. Застыл в изваяние, иногда промаргиваясь. Сатору сходил за это время до туалета, чтобы умыть лицо и поправить волосы, расплатился за их счёт, дал, в общем-то, пространство для дум в одиночестве и возможность к побегу, Годжо бы даже не обиделся и всё понял. Но нет, он так и сидел там, не сменив позы за несчастные десять минут. Наверное, ему сейчас тяжело, даже не беря в расчёт пластилиновую детскую психику, сам Сатору себя ребёнком уже не помнит, не может вспомнить, как это ощущается, да и схожих обстоятельств у него не было. Всё, что он может, это ждать. Сколько потребуется, или пока их не выгонят. — Мне некуда идти. В этом было столько обречённого, что у Сатору надломило позвоночник. Дети не должны так говорить. Дети не должны говорить такое. И Годжо нечего сказать, он туго сглатывает и стискивает руки в замок под столом. — Хочешь, съездим к той подруге, про которую я говорил? Думаю, завтра у неё выходной. Устроим ей сюрприз, — он правда пытался сделать свой голос воодушевлённым. И он в любом случае хотел заехать к Сёко в гости, раз уж оказался в этом краю. Мегуми ничего не говорит. Продолжает смотреть себе в ноги, завесив глаза отросшей челкой. Где-то глубоко под мозговой горбушкой жжётся потребностью заглянуть и узнать, что он сейчас чувствует. Не из садизма, а просто по-человечески понять, и, может, разделить это. К шести утра они добрались до его злосчастного дома. Уборщики постарались на славу, но Сатору всё равно с долей паранойи смотрел на места, где была кровь. Зрением на периферии всё ещё виделись кровавые разводы, хотя их не могло быть чисто физически, на его глазах всё проверили с люминолом, там пусто. Как и в гостиной, где без сидячей мебели было совсем гулко. Мегуми, кажется, заметил, что чего-то не хватает, но не заострил внимание. Годжо выделил ему гостевую спальню, объяснил, какие где комнаты и любезно предоставил табурет под раковину, получив в ответ неловкое молчание. Сатору приловчился их забивать фоновым шумом, какими-то пустыми разговорами и гипотетическими вопросами, вроде «можно ли вручную посчитать количество щетинок в зубной щётке?». В общем, он оставил ребёнка в покое со всеми его сумками, надеясь, что это не тот тип детей, которые могут устроить пожар из ничего, достав из воздуха спички, и уехал за своей машиной, да сдать по-человечески номер. Уже выходя из мотеля он набрал штук десять разных шоколадок в автомате и распихал их по карманам. Обычно он включал на фон радио, но в этот раз ехал домой в абсолютной тишине. Смотрел на наплывающий рассвет, лёгкий низинный туман и... В голове было пусто. Абсолютно тихо, мысли отказывались генерироваться в своем обычно-хаотичном темпе, происходящая с ним ситуация смогла ввести его в ступор впервые, наверное, за десятки лет, если не больше. Он не помнит, когда в последний раз ему было так тускло и беззвучно дольше пары часов. Странно. Уже припарковавшись на подъездной дорожке он тупо осел на водительском кресле, пялясь в гаражную дверь, не зная, что делать, думать и говорить. Даже автопилот не включался. Ощущалось это, как бы сказать, живо, наверное. Без примесей. Может, он спросит об этом Сёко, если не забудет. Может, это нормально для людей.

***

Йери тогда снимала апартаменты в двухэтажном здании, уходящем слепым отростком по Харди-авеню. Дёшево и сердито, да и до работы недалеко. Честно? Если бы не подруга, он бы в это место не сунулся, оно, по неизвестному критерию, в глазах Сатору автоматически определилось в притон, пусть он и знает, что они бывают разными, но поднимаясь по лязгающей лестнице на этаж и пытаясь вспомнить дверь, мужчина, всё же, старался держать Мегуми в поле зрения, опасаясь чёрт знает чего. Ребёнок, почему-то, отказался от возможности постучаться, так что Годжо самостоятельно истарабанил Сёко двери, пока она, прикрикнув, не подошла и не выглянула через щель. Увидев товарища — только закатила глаза и сняла хлипкую цепочку, оставив заботу о закрытии двери на него. Мегуми она не заметила, по привычке глядя только наверх. Уже садясь обратно на продавленный диван, она выцепила фигурку глазами и прищурилась. — У меня внеплановый делирий или это ребёнок? — она смотрела на Сатору, тыкая пальцем в причину своего замешательства. — Это Мегуми. — Ты же не украл его, правда? — Нет, Сёко, я его не крал. — Почему я тебе не верю? Девушка правда пыталась что-то прочитать по его глазам, но чем дальше копалась, тем сильнее путалась в догадках. В итоге решила, что проще всего будет разделить и разобраться с гостями по отдельности. И начала она с малого. — Так, этот непонятный дядька сказал, что тебя зовут Мегуми, да? — она присела на корточки, заглядывая ребёнку в лицо, — Меня зовут Сёко. Ты любишь какао, Мегуми? Ей ничего не ответили, недоверчиво держась за рукава вытянувшегося свитера. Может, он не знает, что такое какао? — Вот как мы поступим, — она перевела взгляд на Сатору, — иди на кухню и сделай ребёнку какао на молоке, холодильник найдёшь, порошок в крайнем левом ящике. Мне кофе, растворимый, без сахара, молоко не добавляй, — и обратно на Мегуми, — а мы с тобой пойдём и подождём его. Помочь тебе разуться? Годжо ушёл в посланном направлении почти сразу, наконец передав бразды управления кому-то более способному. Это был тот редкий случай, когда он готов побыть простым исполнителем и лишний раз не выпендриваться. А выпендриваться, поверьте, он любил. Мегуми от помощи отказался, самостоятельно разувшись и пройдя за женщиной к по-смешному жёлтому дивану, который от времени приобрел грязно-горчичный цвет. С непривычки у него ушло много времени, потому что он пытался вспомнить, как работает плита, и усиленно следил за закипающим молоком, боясь его проебать. Зная Сёко — она заставит его перемыть ей кухню, даже если она была грязной изначально, вот просто из принципов. Через десять минут Иери сама подошла к нему под предлогом помощи, на деле просто встала рядом, крепко схватив мужчину за плечо и наклонив вниз: — У тебя одна попытка чтобы объяснить мне, откуда у тебя этот ребёнок, Сатору, или, клянусь Богом, я тебя заживо вскрою. И он, как можно тише, в самое ухо сказал ей, что случилось в четыре слова. Она отпустила плечо, видимо, в какой-то степени удовлетворённая ответом. Погодите, она правда думала, что он его похитил? Купил? Какого она о нём, блять, мнения? — Короче, я в детской психологии не спец, но он, кажется, в порядке, просто уставший, грустный и голодный. Ты, кстати, чем кормил его? — Шоколадом, ночью сэндвичи ел. — И всё? — У меня дома не было еды. Прошипев что-то похожее на «Господи», она развернулась к холодильнику, быстро соображая, чем можно прикормить маленького гостя. Достала незатейливый набор из остатков картошки фри, хлеба и нарезанной ветчины. В итоге за пару минут получила блюдо а-ля клиническая депрессия, но пахло оно съедобно. Пожертвовала остатками кетчупа на дне бутылки, всё для растущего организма. Сёко на него как-то невыразительно зыркнула, прежде чем отнести тарелку Мегуми, там по глазам что-то конкретное не выцепить. Она села так, что загородила вид на мальчика, тихо его о чём-то расспрашивая и рассказывая, Сатору уловил что-то про её врачебную деятельность, зефир и аккуратные попытки выяснить что-то из личных данных ребёнка. Он её не просил, но это лишним не будет. У него, в общем-то, всё было готово, и какао, и то, что Иери называла кофе, но пахло оно отчётливо ссаниной. Но подойти он не решался. Смотрел, как подруга, поджав под себя ногу, мирно беседует с Мегуми. А говорила, не любит детей. — Чего завис? — она оборачивается, и Сатору только сейчас замечает, что лицо у неё сероватое и подглазины отчетливо фиолетовые, — Там в нижнем ящике зефирки, посыпь сверху. И он исполняет на автомате, выцепляет глазами вскрытый синий пакет с белыми штуками, ссыпает их поверху горкой сначала в одну, затем в другую. В нос бьёт ванилином и сахарной пудрой. Одна вылетает на столешницу с тупым отзвуком, а потом хрустит у Годжо на зубах. Зефир ведь должен быть мягким, разве нет? Он ставит кружки на низкий стол и не находит себе места. В итоге упирается поясницей в кухонный остров и пытается втянуться в линию разговора. Он сейчас увидел, как Мегуми улыбался? Сёко смотрит на одинаковые красные кружки от Нескафе с неприличным количеством зефира сверху и вопросительно переводит глаза на Сатору, но цепляется за это, как за возможность. — Хочешь угадать, где какой? — она подталкивает обе кружки к мальчику, убедительно изображая вовлечённость. А может и не изображает вовсе? — А как я пойму? — он откладывает почти пустую тарелку на ноги, повернув голову к женщине. — По вкусу? Кофе горький, а какао сладкое. Смелее, тебе точно понравится. И Мегуми берёт из рук одну из двух кружек, безуспешно пытается принюхаться через зефирный горб и неловко отхлёбывает, захватывая ртом несколько штук в процессе. Почти сразу комично морщится и отдаёт порцию Иери в руки, на что та тихонько смеётся, приговаривая, что он ещё дорастёт. Это выглядело умиротворяюще. Сатору наблюдал за картиной молча, старался слиться с фоном, о себе давала знать нехватка сна за почти трое суток. Он, может, не человек, но шея у него ноет вполне по-человечески и мозги начинают превращаться в пюре. Возможно, будет благоразумно остаться тут на ночь, если Сёко уступит диван. Или просто выделит подушку, он и на полу может поспать, не проблема. Какао мелкому зашло явно больше. Раньше, когда-то очень давно, Годжо любил горячий шоколад. Тогда он стоил безбожно дорого и казался безумно сладким и пряным, это было ещё до индустриализации, когда достать сырья хотя бы на одну порцию было задачей со звёздочкой. При жизни ему удалось попробовать его всего один раз, когда отец принимал у себя какого-то важного гостя и тот прислал им зёрна с написанным от руки рецептом. Может быть, у Мегуми сейчас примерно те же впечатления, что и у него в то время. Сёко ненавязчиво уговорила ребёнка посмотреть телевизор, пока они с Сатору выйдут подышать, во что Мегуми, очевидно, не поверил, но говорить ничего не стал. — Ему с тобой комфортно, — он начал почти сразу, как Иери закрыла дверь снаружи, попутно надевая на голову капюшон (холодало), — в чём секрет? — Богатый опыт, — на её лицо щелчком упал свет от зажигалки, — дети часто замыкаются, когда не могут переварить что-то. Либо начинают выплёскивать всё дерьмо наружу, но это не наш случай, — она облизывает губы и смотрит ему куда-то в подкорку, — он знает? — Что умер — да, что я — нет. Женщина кивает, глядя куда-то в горизонт. И выдохнув дым, начинает: фамилия у него Фушигуро, ему скоро исполнится шесть, он умеет считать до двадцати и любит книжки с картинками. Про мать узнать не вышло. Где родился не помнит, часто переезжал. Уже от себя добавила, что друзей у мальчонки явно нет. — Почему ты ко мне его повёз? — Чтобы ты его осмотрела. — Врёшь. Ты бы и сам понял, будь с ним что-то не так. Может, и врёт. Может, и понял бы. Он наваливается на мутно-зелёный железный столб, хоть как-то разгружает шейный отдел. — Посоветоваться. Как мне быть, Сёко? — он не смотрит на неё, только слышит, как она вздыхает и ставит локти на перила. — Относительно этой ситуации? Может, за последние десять лет в этой детской системе что-то изменилось и теперь сиротские приюты не такие поганые, конечно, но звучит оно всё равно кисло, — затяжка, — я бы на его месте предпочла тебя, пусть и долбоёба, в качестве опекуна. Но это моё мнение, я не могу выбирать за него. — Мы можем переночевать у тебя? — Если помоешь мне посуду.

***

Он вывалил на него свои воспоминания потоком, отфильтровав то, о чём не хотел говорить (по большей части уходил в изложение фактов на моменте кровавой расправы), глядя в потолок и почти не моргая. — Я точно запомнил, что водить ты вообще не умеешь. — Только это? Почему? — Ты разгонялся так, что меня к сидению прижимало. А, ну... Да, это имеет смысл. — А как ты понял, что это я его убил? — теперь, парадоксально, говорить об этом стало проще, кажется, им обоим. — У него была твоя фотография и заметки о тебе. Я их видел. Были в сумках, мы их сожгли потом, помнишь? Помнит, просьба была странная, но он не спрашивал, боясь, что если начнёт копаться, то Мегуми сам найдёт спички и разведёт костёр на лужайке. Выглядел он уж больно решительно. — Если знал, почему пошёл со мной? И Фушигуро молчит, пытаясь подобрать слова, расковырял пластиковый набалдашник многострадального шнурка окончательно. — Честно? Думал, что ты и меня убьешь, — бамц, это сердце Сатору обвалилось в кишки, — мне нечего было терять, — и потом тихо добавил, — рад, что обошлось. Годжо не комментировал. Годжо смотрел на сына и пытался представить, что тот чувствовал, сидя в мёрзлой машине, глядя на него. Что он думал, когда они шли восстанавливать его свидетельство о рождении, делать (читай — подделывать) документы об опеке, когда покупали ему до смешного большой, в сравнении с ним, ранец для начальной школы. Что Мегуми вообще к нему чувствовал? Там, на экране забытой передачи, группа гиен жрала больную антилопу и на крошечную секунду Сатору захотел быть на месте этой несчастной полорогой зверины, лишь бы не обмысливать текущее. — Ты винишь меня? — в глаза не смотрит, но не спросить не мог, вы уж поймите. — Нет, — отвечает почти моментально, может, заранее понял, о чём сейчас спросят, — не виню. Он часто говорил про смерть, когда... надо было надавить, — Сатору закрывает глаза, — в итоге так и получилось. Охотники на нечисть редко доживают до старости, — что? — может, он хотел меня подготовить, не знаю. — Так ты и это знаешь? — он не говорит, что именно «это», на тот случай, если ещё есть шанс сохранить свою сущность в тайне. — Кто ты? Очевидно, — Мегуми усмехается чему-то своему, — я вёл тетрадку с экспериментами над тобой. Годжо театрально хватается за сердце. — Как ты мог... Я тебя пригрел, а ты держал меня за лабораторную крысу... — Ну, я проверял, что о вас мифы, а что правда. Самым действенным оказался чеснок, на мой взгляд. О, он помнит. Первое время старался хотя бы немного есть с Мегуми за одним столом, чтобы не вызывать подозрений. И после детской готовки его проносило, даже с учётом того, что желудочно-кишечный у него практически атрофирован. Теперь хотя бы понятно, почему именно. — Ты пытался отравить меня? — Только когда ты меня доводил. — Я был лапочкой, о чём ты? — О, ну конечно! Особенно когда врубал на всю громкость «Barbie Girl» перед моей школой. Он не будет извиняться за это, не-а. Это всё ещё его любимая песня. Сатору как-то незаметно стекает ребёнку на плечо (может, потому что позвоночник размяк до хрящей) и думает, что, наверное, мог бы сейчас разрыдаться. От счастья, там, или от облегчения. Он стремался этого разговора и, как оказалось, зря. Весь тот атлантов груз, что он тащил на горбу, оказался вонючим пакетом с отходами, который он держал подле до полного перегноя ради ничего. Ему сейчас хорошо и пусто, он может только сильнее вжаться в угловатое плечо и тихо, едва слышимо сказать: «Спасибо»