fake skin

Наги, по ощущениям, всё ещё не до конца проснулась. Стояла в своей шелковой маске для сна, криво натянутой на лоб и щурилась, глядя на картину в столовой. За одним столом с её сыном сидел незнакомый мужчина, одетый не по погоде, на улице уже почти семьдесят, зачем ему шарф? А это кто вообще? Почему весь первый этаж пахнет как-то странно? И Дзюнпей какой-то нервный сидит. Чё вообще происходит? Её чадо беззвучно набрало воздуха, явно намереваясь что-то сказать, но женщина жестом его перебила. — Нет, подожди. Сначала дай мне выпить кофе. Кофейник она нащупывает почти не открывая глаз, на автомате засыпая внутрь молотое зерно и тыкая на кнопки, пошатываясь в полусне. За спиной было тихо, может, ей всё и вовсе приснилось, вот мало ли что может подсознание выдать? Ежедневный ритуал из кружка-ложка-сахар-молоко-кофе казался нормальным, обыденным. Пока она не развернулась. Они всё ещё сидели там. Дзюнпей, заламывающий пальцы, и этот молодой человек в шарфике. Кажется, у сына есть такой. Знаете, нет, она всё ещё не готова думать. Рассеяно указывает сыну пальцем в сторону двери, обозначая, что идёт курить, и уходит. Ей сегодня надо обзвонить несколько оптовиков, узнать, что да как с белыми розами, ей надо прям кучу, и хорошо бы договорится подешевле... Блять. Прости, Боже, за брань, но иначе на происходящее не отреагируешь. Запах в доме не сравнится с запахом, стоящим на пороге и, спасибо ей минуту назад за то, что надела тапочки, потому что весь деревянный настил густо испятнан в чём-то кислом, на коврике налипли длинные травинки и мелкий сор, а обернувшись на дверь она видит, что и она вся в грязи. Её замечательная белая дверь. В голове всплывает мысль о том, что, возможно, ей следует отказаться от берушей, мало ли, что случится следующей ночью. И поставить ещё один замок. Можно два, и на окна тоже. И полицию вызвать. Как дверь-то отмыть? Наги рассеяно машет соседке-старушке, которая выгуливает своего лабрадудля (как же его звали? Лукас? Лаки?) в шуршащем костюмчике, и подозрительно косится на обозримый беспорядок. Что? После ударной дозы алкалоидов в кровь дышать и видеть становится легче, мозги начинают собираться в кучу. Но она стоит ещё минут десять, пытаясь собраться с мыслями, думает, что вообще будет говорить. Ей, вообще-то, нужно на работу, но сегодня придётся открыться позже. Сердцем и почками чувствует, что разговор затянется. Дзюнпей дёргается от звука открывшейся и просипевшей петлями двери, пялясь перед собой в пустую деревянную столешницу и сплетенные в замок руки. Мама осторожно ставит кружку на стол и садится напротив. — Вот теперь рассказывай.

***

Он всё равно выгнал его на улицу, указав ждать около гаражной двери. Чёрт знает почему, но просьбу незнакомец выполнил без вопросов. Сам Дзюнпей пошёл разбираться с щитком, гроза уже почти кончилась и ему хоть как, но нужно электричество. И немного пространства на подумать. В итоге, щёлкая рычагами, убеждается в мысли, что первым делом гостя надо отмыть. Ванная — сразу нет, он по пути всё измажет так, что дом только сжигать, а они ещё ипотеку не выплатили. В гараже есть шланг, собственно, почему он и был туда отправлен, а на кухне есть средство для мытья посуды. Ему, конечно, немного совестно, но этот вариант кажется единственно правильным. Мозг упорно не складывал два на два из вываленной на него информации — оно, в общем-то, понятно: ситуация из ряда вон выходящая, из тех, что ставят собственную разумность и взгляды под вопрос, даже при условии, что это была ложь и хороший грим. Свет наконец заработал, и он открывает гараж изнутри, глядя, как человек без особого успеха пытается распутать резинки на концах хвостов. На него оборачиваются, вопросительно глядя на бутылку моющего подмышкой, которая кочует в руки постороннего. — Ого, вот это сервис, — он открывает горлышко, принюхиваясь, скорее по привычке — а что за запах? — Лаванда, — он щёлкает включателем, быстро возвращая его в обратное положение (вдруг соседи заметят?) — тебе нужно смыть с себя... Что это вообще? — Много чего, наверное? Я херово биологию учил, не знаю. Чем мне мыться-то? Кроме этой штуки, — он потряс бутылку с лиловой жижей. Дзюнпей протянул ему синий шланг, предварительно проверив напор, усиленно стараясь не смотреть в лицо, иначе, скорее всего, машинально начнёт извиняться за неудобства. — Я найду полотенце и одежду, ещё что-нибудь нужно? — Ножнички для маникюра? Он только кивнул, стараясь быстрее оказаться на расстоянии. Ножнички дак ножнички. Ещё неплохо бы найти нитки, сшить безобразие на шее, если ему разрешат. И прикрыть бы всё это чем-нибудь. Пока поднимался на второй этаж — выцепил взглядом циферблат: почти четыре утра. Он даже имя у него не узнал. Мама всё ещё спала в той же позе, что и сколько-то минут назад (счёт времени был потерян), он осторожно закрыл дверь до щелчка ради своего спокойствия. У себя он похватал первое, что попалось на глаза, в слепой вере на то, что шмотки подойдут по размеру, шарф — какой вывалился, в шашечку, его даже не жалко, всё равно не носился уже год. С нитками что делать? Швейный набор у матери, в его комнате максимум это мулине для вышивки, которую он забросил. Если он мёртвый, то ему ведь должно быть всё равно? Как временный вариант подойдёт. Возможно. Выбора-то всё равно нет, значит, думать об этом не имеет смысла. Про ножницы вспоминает в последнюю очередь, когда встаёт, пытаясь в очередной раз переварить происходящий пиздец. Приглушённо, но слышит плеск воды на подъездной дорожке. Молится, чтобы никто из их района не страдал бессонницей и не засвидетельствовал это. Дальнейший план, в общем-то, проще некуда: тихонько оставить вещи и идти отмывать кухню. Но планы на то и планы, чтобы идти, уж извините, по пизде. Только щёлкнув дверью в гараж его сразу подзывают к себе. — За-ра-за, холодно, о, спасибо, — он берёт ножницы, — подержи шланг над башкой, промыть не могу. Выбора ему особо не дали, он рассеяно наблюдал, как человек стоит вниз головой и без жалости срезает резинки, задевая пряди волос, которые скатываются под водяным напором на дорожку. Пока было не особо понятно, какого они цвета. Во-первых, темно, а во-вторых, они все в размоченной земле и чем-то вроде глины. Его мать могла бы сказать точнее, она разбиралась в почвах. Начало закрадываться сомнение в том, что посудное мыло справится с задачей. Но нет, вроде, помогало, разу к третьему вода из грязной стала просто мутной. Волосы по итогу светлые, у него в начальной школе была одноклассница с таким-же песчано-никаким оттенком, который на солнце светился пушком на голове. По-хорошему ему бы стоило смотреть на улицу, следить, чтобы никто их не видел, но он смотрел на стекающую к ступням пену и опустевшую почти на треть бутылку мыла. После помощи с головой его, слава Богу, отпустили. В доме воняло уже не так страшно, нос адаптировался, а со включенным светом следов, как оказалось, стало только больше. Ничего умнее, чем настежь открыть окна и заднюю дверь Дзюнпей не придумал. Вытаращился на уборочный инвентарь в кладовке, пытаясь понять, что будет наиболее эффективно и не изнахратит паркет и прочие поверхности. Тряпок, на всякий случай, вывалил побольше, затолкав их в ведро и залив водой. Где-то подкоркой слышался философско-риторический вопрос о том, что он делает со своей жизнью. Но конкретно к этому вот моменту паники уже не было. Нервозность — да, страх — возможно. Раздражала необходимость структурировать мысли вручную, чтобы не разбегались в стороны крысиным королём, усугубляя ситуацию, но он, можно сказать, справлялся, да. Начинает светать. Следы отходят быстро, особенно с холодильника. Он залил пол средством для плит, раз уж средство для посуды отдано в расход и, в принципе, получилось. Растереть щёткой — убрать тряпкой — повторить. Так сколько-то десятков раз. На середине процесса из гаража вернулся гость, стуча зубами и ёжась, теперь, по крайней мере, его лицо было полностью различимо, с крупным белёсым шрамом поперёк носа и ещё одним, кривым, рассекающим бровь, глаз и щёку. Шарф не надел, свесил на плечо, отсвечивая мясом на шее, которое поворачивалось в такт за головой. На грим не похоже. — Есть гребень? И заколка какая-нибудь, крабик там. — А как тебя зовут? — А? Махито. С расчёской-то что? Это прогресс, можно сказать. Расчёску, вместе с валявшейся на раковине резинкой, он ему выдал. Ещё взял из туалета освежитель воздуха — запах перебить (попытаться). Волосы Махито вычёсывал долго и с трудом. Они, кстати, действительно оказались светлыми, в цвет пшеницы или чего-то такого. А по текстуре выглядели соломой, но это, в общем и целом, можно связать со спартанскими условиями их мытья. Потом пытался вслепую что-то заплести, но плюнул на это, спросив, где ближайшее зеркало. И Дзюнпей правда пытался не подглядывать, усиленно делал вид, что намывает гарнитур, но глаза так и эдак косились за плечо, в коридор. Первые сколько-то минут ничего Махито не заплетал, стоял, рассматривая лицо, поочередно оттягивая глазницы. Шею тоже осматривал, брезгливо морща нос. В то, что он мёртвый — верилось всё ещё с трудом. Особенно когда он подошёл и как-то замявшись предложил помочь. Ему в руки упал балон с освежителем и указание распылить по всей площади до конца. Следующие десять минут прошли под аккомпанемент протяжного "пш-ш-ш-ш" и бьющий в нос запах чего-то, что должно было быть похоже на альпийский луг. Интересно, пользуются ли им в Альпах? Пока Йошино убирал по местам инвентарь, Махито бездельно качался на стуле, рассматривая свои руки и шевеля пальцами, каждым по отдельности. О причинах гадать смысла не было, не в нынешнем состоянии точно. Время почти шесть, мама обычно встаёт около семи, поэтому у них не больше часа на то, чтобы зашить развороченное горло. Он же ещё может не согласиться на это. Дзюнпей бы точно не согласился. При всей его лояльности к бодимодификациям — корсетинг вызывал у него тошноту одним своим видом. Но в их случае это не прихоть, а то, что сделать надо хотя бы из безопасности. Срастание такого обширного разреза без вмешательства звучит как что-то настолько же вероятное, как утверждение о плоской Земле. Под рукой, помимо серого мотка мулине и какой попало иголки, у него были только початая бутылка водки (кто-то подарил её матери, а она лишь изредка делала себе «отвертку», поэтому она уже полгода стоит в шкафу никем не тронутая), плоскогубцы и пара нейлоновых перчаток. Всё это добро, в совокупности, было выставлено на кухонный стол перед гостем, который пытался осмыслить, что эта инсталляция из себя представляет. — Нужно зашить твоё горло. — Думаешь, я умею? — он озадаченно покрутил в руках тонкую связку нитей. Ну, как отказ это не звучало. — Я зашью. Нас хирургическим не учили, но узловым или краевым, в целом... Короче, я смогу зашить. Махито впечатлённым не выглядел, но, вроде как, понимал, что с зашитым, пусть и тряпьём, горлом ему будет проще. Поэтому согласился, тихо дожидаясь, пока Йошино всё продезинфицирует и выкупает пряжу в водке. — Ты боль чувствуешь? — спросил, когда уже спешно закреплял вторую петлю. Вовремя, ничего не сказать, — Только не разговаривай! В ответ ему отрицательно промычали. Вроде, не врёт, иначе бы весь давно издёргался. Сидит спокойно, старается поменьше дышать и смотреть в сторону. Утешает, что неловко тут по крайней мере не одному Дзюнпею. Зато справляется рекордно быстро, надо было даже засечь ради интереса. Вышло сносно, будь перед ним мертвец неходячий и больше времени, может, он бы попытался скрыть все косметическим швом, но что имеем. Махито, как от него отошли, на пробу сглотнул и потрогал сырые от водки нитки пальцами. Выглядит всё равно херово. В том плане, что ходить так по улице не выйдет, вызовет слишком много вопросов и наряд из дурки. О чём, собственно, Йошино ему и говорит. — А-а-а, так вот к чему был шарф. Я, честно, подумал что это какой-то бабушкинский платок в нелепой расцветке, думал на голову нацепить, как волосы высохнут. Щас будет, — с этими словами он ушёл обратно к зеркалу, выдумывая с этим шарфом велосипед, завязывая и перевязывая его разными способами. Лишь бы закрывало шею: остальное, в общем-то, Дзюнпея волновало мало. Когда получилось спокойно, без какой-либо цели, присесть на стул, было почти семь. В глаза раздражающе лился прямой солнечный свет, нагревая и без того дымящуюся изнутри голову. Он слышал, как Махито сел на соседний стул, но открывать глаза вообще не хотелось; он упёрся большими пальцами в лоб и, возможно, так и уснул бы, не услышав скрип со второго этажа.

***

Она ему не верила. Ни единому слову, это видно по глазам. И Дзюнпей прекрасно понимает почему: он бы, наверное, тоже не поверил в свой рассказ. Женщина рассеяно смотрит на часы и поднимается, жестом подзывая сына. — На пару слов. Спина мокрая — хоть выжимай, ещё и трясёт. Они с мамой никогда не конфликтовали, он не знает, какая у неё будет реакция, чего от неё следует ждать. Далеко они не уходят, она останавливается за смежной с кухней стеной, может, в трёх метрах от стола, где они все только что сидели. — Дзюнпей, послушай, я на твоей стороне, — она начала приглушённо, старательно спокойно, положив руки ему на плечи, — тебе необязательно придумывать историю и, Боже, приплетать сюда мёртвого крыса, если ты не хочешь рассказывать мне правду. Я доверяю тебе, понимаешь? Но лгать мне не нужно. Для меня важно, чтобы ты был в безопасности и если твой... Друг попал в беду, то пообещай, что это не навредит тебе. Пожалуйста. Нет, стой, я не закончила! То, что вы тут устроили, мне совсем не нравится. Чтобы к моему приходу крыльцо блестело, ясно? Если ты планируешь оставить этого Махито здесь, то вечером вас обоих ждёт допрос с пристрастием, выставление условий и правил. Смягчить меня может только пицца с двойной пепперони и холодное светлое нефильтрованное, — всё это было сказано почти скороговоркой, на одном дыхании. Вкупе со сведёнными к переносице бровями: это был максимум её злости и строгости по отношению к сыну. Сначала хотелось возразить. Он ведь не лгал. Но, может, будет лучше, если она останется в неведении. Пусть думает, что он связался с дурной компанией, лишь бы это не стало по итогу правдой. В принципе, «переговоры» прошли хорошо. Махито сидел тихо весь рассказ, пытаясь вникнуть в то, как ситуацию видел Ёшино, лишь один раз прервав его монолог: — Я, кхм, я дичайше извиняюсь, но мисс... Да, мисс Наги, у вас, случаем, нигде нет печенья? Я бы умер за сырные крекеры. Он получил печенье и заткнулся на всё оставшееся время, стараясь жевать как можно тише и слиться со стулом. Мать, конечно, всё равно то и дело смотрела на него, но явного недовольства так и не высказала. Он так и не сдвинулся с места, молча уничтожая пачку печенья вплоть до ухода Наги на работу. Подал голос только когда она, тихо проматерившись под нос, переступила порог и закрыла дверь. — У тебя хорошая мама, — звучало печально, — Так тебя Дзюнпей зовут? — Да. — Приятно познакомиться и всё такое. Не ответишь на несколько насущных вопросов? — Например?... — Что это за огромная чёрная доска напротив дивана?