fake skin

Больничный запах бесил. Слишком резкий, спиртово-стерильный и въедливый. Стены яркие до ряби в глазах, всюду побеленные. Белым было всё, кроме пола, который от времени зашкурился в грязно-серый, с нет-нет да забившейся в швы двадцатилетней грязью. И тишина. Поверхностная, правда, слышны шумы отовсюду: из палат, из помещений персонала и соседних коридоров. Слышен каждый «тиньк» от лифта, колебания троса и ещё десятки разных мелочей, на которых он бы не зацикливался в иных обстоятельствах. Сукуна не любит больницы, и нелюбовь эта вполне себе причинная, начиная от того, что близкие в неё гремят, как правило, серьёзно, заканчивая всё тем же антисептиком, в котором тут, кажется, выкупано всё. Он сидит, вдавив кости в отвратительно твёрдый кусок пластмассы, уже больше трёх часов. Юджи, наконец, забрали. Была мысль, что Фушигуро поедет сюда независимо от того, что Рёмен ему говорил. Стоило догадаться, что брат позвонит ему в поиске поддержки. Ещё на первом часу ожидания Юджи вышел на улицу, а через сорок минут Мегуми, в компании своего приёмного отца, уже был тут. С последним он, кстати, даже поговорил, пусть им обоим это было обонятельно неприятно. — Всё серьёзно? — Он в сознании, не знаю пока. Это же можно назвать диалогом, верно? Он видел, как Мегуми обнимает его брата и, может, немного завидовал. Потому что на СМС Ураюмэ о том, что сегодня он закрывается сам, получил короткое «блять» и последующий игнор. Справедливо, в общем-то. Он позже объяснит, надо дать ему время, чтобы тот пробесился, проклял его и был готов к нормальному диалогу. Да и сложно представить, чтобы Ураюмэ как-то схоже его поддержал. Он умел, да, но иначе. Едва ли они хоть раз нормально обнялись за сколько? Практически два десятилетия, получается. Это даже мысленно кажется странным. Юджи уехал, толку-то с него здесь? Опустошать автомат с крошечными порциями кофе и шоколадками втридорога? Пусть посидит с псинами, поплачется Фушигуро в плечо. Если Васукэ начнёт отдавать концы — тут десять минут пути, вдавив сотку. А скучное ожидание он возьмет на себя. Людей почти нет, уже почти одиннадцать. Заполняя всевозможные бумажки, он видел молодую парочку таких же неудачников, как он сам, которым посчастливилось проводить воскресный вечер среди медсестричек не первой свежести; оно и понятно: смены по двенадцать часов среди вечно больных и бесячих людей никого не пощадят. Женщина, тёмненькая, тихо рыдала, пока её хахаль — может, даже и муж, у них обоих кольца на безымянных — без особого энтузиазма хлопал её по спине с видом, будто делает ей одолжение. Рёмен его мысленно посылает нахуй, именуя мудаком. К полуночи мать Ураюмэ, спасибо ей, блять, большое, тайком проводит его, позволяя короткую встречу с дедом. Свет в палате — небольшой, но одиночной (возможно, мама друга подсуетилась) — уже выключили. Хотя в целом резанного оконной рамой лунного света вполне достаточно. Дед лежит, ни жив, ни мёртв, бледнее обычного, да и дышит натужно. Замечает его не сразу, щурясь глазами. — Сукуна? — Что врачи говорят? — он старается быть мягче. Тяжело злиться на мудака, который, по сути, вырастил тебя с молодых ногтей, — К чему готовиться? — К смерти, — говорит едва ли не шёпотом, — эт-о оче-очевидно, — та же шарманка, что и раньше. Походу, весь последний год он не зря мариновал их своими разговорами, — Сукуна, послушай... — Дед, тебе надо отдыхать, проспись, утром я подъеду и- — Нет. Прошу тебя, — он сказал что? — не перебивай. Я... Я не был честен с тобой, — он рвано втягивает носом воздух, — Юджи, он- он не в порядке. Я не знаю, что с ним, я никогда такого не видел, — эту часть почти протараторил, глотая гласные, — когда я умру, она придёт, может прийти, я чувствую это... Глазами он уже где-то в забытьи, напичканный кетамином; чудо, что ещё не отрубился, — продолжает говорить: — Шрамы на спине эт-это печать. Всё не... Совсем нет... Сукуна. Будь очень вни-матель.. Его отключило так резко, что, честно, Рёмен пересрал, что он кони двинул. Но нет, пищащий монитор выдавал мерное ритмичное сердцебиение, раздаваясь своим «пик-пик» в стены палаты и уши. Что он нёс — в итоге он не смог понять, осознать и уложить. Потому что сказал всё общо, ещё и ничтожно мало. Он думал об этом, когда женщина выводила его из палаты, говорила с ним о предварительном диагнозе и давала напутствия, отправляя домой. Не переставал крутить в голове эту недосказанность, когда зашёл в непривычно пустую и тихую прихожую, кидая кожанку на стул, когда, вдавившись в диван, звонил Ураюмэ, решив, всё же, не тянуть и объясниться по-человечески. Тот даже не говнился, сказал, что если надо — он приедет после закрытия. Да нет уж, пусть отсыпается, Сукуна тут как-нибудь сам. Он смотрел в отжелтевший потолок, понимая, что как-то ему дохуя всего разом. Сон пошёл только с третьей банки мерзотного пива, вырубился так, как пришёл, спасибо, что до кровати добрался, хоть спина ныть не будет. Утром он отзвонился в больницу, спросив о состоянии Васукэ, которое ему описали как стабильное, и поехал на работу. Потому что бизнесу, даже малому, насрать, что там у тебя по жизни. С дедом сегодня Юджи, ему дали ещё один отгул, войдя в положение, что, в принципе, тянет на бутылку вискаря хозяину этой конторы. День шёл медленно, тянулся сырной палочкой бесконечно долго и тихо. Он трижды натёр стойку, расставил документацию по линейке, отполировал все стаканы. И уйти, сука, не может, и работать получается херово. Потому что нет потока из лиц, в котором можно расщепиться, уйти в него мыслями и телом. Кое-как ему эту беду скрасил Ураюмэ, пришедший после обеда. Он на выходном, вообще-то, непонятно, зачем пришёл, разве что глаза мозолить. — Он умрёт, — это первое, что сказал ему друг, запрыгивая на барный стул. — Чувствуешь, или просто пессимизм вдарил? — Догадайся.

***

От Мегуми он уехал утром, Сатору довёз его до больницы, за что он был ему благодарен, пусть и водил мужчина просто отвратно. Растрепал ему волосы и оставил, скрипя шинами с парковки. В регистратуре милая женщина сказала, что он может посидеть с ним в палате, если хочет. И он сидел напротив койки, накинув белый халат поверх худака, одолженного у Фушигуро. Дед спал почти весь день, за который Юджи успел исходить линолеумы по кругу и периметру, пообедать мерзким сэндвичем с тунцом и диетической пресной колой, позвонить Мегуми, который не знал, как его утешить, будучи не рядом, но старался. Слушал, рассказывал что-то отстранённое. Он сегодня работает, вообще-то, но время своё на него тратит. В какой-то момент отдаёт трубку Кираре, который, разумеется, уже в курсе ситуации, но болтать горазд куда больше. Предлагает заглянуть вечером к ним в трейлер, пообщаться с Волчарой и подержать его в ладошках; обещает, что Хакари не будет сильно наседать, а если и будет, то они его отпинают. Это помогает. Может, какой-то психологический приёмчик, когда тебе проговаривают твоё будущее, его вариативность и всё такое. Становится чуть менее погано. Проскальзывает мысль, что завтра стоит взять с собой Нинтендо: делать тут, откровенно говоря, нечего, он следит за немым телевизором, не особо вникая в происходящее. Выплывает из этого, когда дед, проскрипев что-то, начинает его звать. — Доброе ут- уже вечер, да, ты есть хочешь? Позвать медсестру? Ничего не болит? — Не наседай... Дай глаза откро-ю, — голос у него ещё более хриплый, чем был вчера. От еды Васукэ в итоге отказывается, жестами прося налить воды. Умудряется даже без помощи сесть, морщась от катетеров в нерабочей руке, принимается привычно хмуриться. Кажется даже, что кризис миновал, что он в порядке. — Юджи, — он редко звал его по имени, не выкрикивая его с другого конца дома, звучало оно вот так, спокойным тоном, непривычно, — ты... Ты сильнее, чем думаешь. Не забывай об этом, ладно? Я не был хорошим отцом, вряд ли стал хорошим дедом. Но я вас, двух поганцев, люблю, — почему это звучит как прощание? — берегите друг друга. — Дед, ты чё? — мозги работают замедленно, поэтому, да, из рта вылетает херня, — мы тебя тоже, ну, сам знаешь... — Знаю. Да, знаю, — голос у него всё тише, пусть и твердый, как прежде, — Иди уже, нечего тут сидеть, — кажется, будто он улыбнулся. — Уверен? Давай я всё таки позову медсестру? И он соглашается. Юджи уходит, пробегая пролёты до первого этажа, крутясь на поворотах у перил. Идёт к стойке регистрации, потому что не знает, как вызвать персонал, но — да, главное, что он предложил это. А там, на первом этаже, хаос. Он видит, как мимо него проносится несколько человек в светлых врачебных одеждах; один из них отбивается — мужчина, бежит по лестнице, задевая Итадори плечом в проходе. Кому-то стало плохо? Ну, это же больница, тут это не редкость, верно? За стойкой уже другая женщина, не та, что была днём, темнокожая, полная, с маленькими косичками по всей голове, затянутыми в хвост. — Извините, можете мне помочь? — он привлекает её внимание, — Можете в 204 послать кого-нибудь? Там пациент проснулся, может, надо проверить его и всё такое... — В 204? Вы уверены? — Да, там мой дедушка, Васукэ Итадори. — Ох... Туда только что направилась реанимационная бриг- Он не дослушал. Он побежал обратно, пытаясь понять, как это возможно. Он только что говорил с ним, он не выглядел умирающим, не чувствовал себя плохо — это, должно быть, ошибка. Но внутрь его не пускают; он прилипает к внутреннему окну, зашторенному крупной жалюзи, пытается разглядеть что-то в тонкие щели, но не может, блять, выцепить что-то чёткое. Так и оседает у стены под этим окном, сцепив руки и просто ожидая. Прислушивается к командам работников, пока не слышит «время смерти». Его дедушка только что умер. Как и все звуки, кроме тиканья часов на стене. Секунды продолжали идти, маленькая стрелка продолжала отбивать едва слышное «тык-тык-тык». Он не слышал, как тот самый мужчина в халате, который толкнул его плечом минут пять назад, зовёт его. Не чувствовал, как его трясут за плечо, прося подняться. На какое-то время он перестал существовать, видя себя будто со стороны, вне тела. Словно он тоже уже умер. Было только понимание, что надо позвонить Сукуне, сказать, что вот, такие дела. Но он не мог пошевелиться. Чёрт знает как, но его всё же увели оттуда. Женщина (может, даже девушка — лица он не запомнил) с мягкими руками принесла ему стакан воды, которая в руке шла рябью. И он дотянулся до кармана, в котором покоился телефон, не с первой попытки набрал номер брата, который взял почти моментально. — Его больше нет. Его больше нет. Он умер. Кто бы мог подумать, да? Кто же знал, что все его разговоры о смерти не были напускными. Его не отпускает, нет, но рябь стакана становится тише от проговорённости. Теперь ему нужно ждать Сукуну. Ждать. Ждать. Ждать. Он это ненавидит.

***

Юджи он находит в зоне ожидания. Брат сидит, флегматично ковыряя край пустого стаканчика, даже голову на него не поднимает. И он, привлекая внимание, кладёт ему руку на макушку, тихонько трепая. Срабатывает, как и всегда. — Ты как? Глаза у него грустные, но не мокрые. Это, вероятно, плохо. Сдерживается. Не отвечает, только плечами пожимает. Ладно. — Щас приду. Он звонит Мегуми: других вариантов не придумал. У них и тачка есть, и они, хоть усрись, но всегда рады видеть мелкого у себя. Объясняется коротко и быстро, не давая вставить слово, у него тут не вагон да телега времени, слышит фоном какое-то копошение на том конце. Это Сатору. — Он правда умер? — Ты издеваешься? — у него лимит спокойствия, терпения и прочих благодетелей, блять, трещит, как швы на платье Монро. — Нет, я, кхм, я соболезную. Сейчас отзвонюсь знакомой, она поможет со вскрытием. — Сначала забери Юджи, потом делай что хочешь, — прозвучало резче, чем он хотел, но похер, когда ему было не насрать? Убирая раскладушку, он чувствует себя как дерьмо. Не из-за Годжо, просто он нихрена не жрал с утра, спал криво-косо и целый день думал, доведясь до мигрени, которая так и не ушла до конца. То понос, блять, то золотуха. Ладно, проехали. — Короче, щас твой дружбан тебя заберёт, ладно? — он присел на корточки, заглядывая в лицо, — Езжай с ними, я тут разберусь. — А ты? — Тут буду, говорю же. Потом бар надо закрыть и домой. — Тебе... Не грустно? — что за тупой вопрос? Блять, ну вот на этого пиздюка срываться ему никак нельзя, хоть об стену расшибись. Особенно когда он сморит сверху вниз этими дурацкими глазищами. — У меня тоже умер дедушка, — всё равно слишком жестко, да? — Да, мне грустно. Не очкуй, успею нормально погрустить, просто не сейчас. Сиди тут. Он треплет его за плечо и идёт, скрепя сердце, к этой ненавистной ему пластиково-стеклянной стойке, прося помощи с ебучими бумагами. Заполняет, глядя вполглаза; на него так, право слово, могли повесить все грехи, кредиты и микрозаймы за условные домашние бассейны и купоны в Costco (кто, блять, берёт кредит на купоны?), а он бы это схавал, даже разбираться бы не стал. Не сегодня точно. Последним ставит закорючку в свидетельство о смерти. Голову Мегуми он выхватывает краем глаза, когда видит, что Юджи уходит. Специально не оборачивается, нахер надо. С ним о чём-то говорила дамочка за стойкой, потом лечащий врач, но он ничего не запомнил, включая собственные ответы. Хотелось отсюда поскорее уйти. Он уже сказал и подписал всё необходимое, на расшаркивания с отработанным врачебным «соболезную» у него сил не остается. Может, так выглядит его траур, осознанный и взрослый, такая бьющая в виски набатом хуйня и неспособность нормально здраво мыслить. Он не думает, когда едет на другой конец города, потому что — смешно, но факт — даже после факта смерти Васукэ ему снова нужно на работу. Там сидело от силы человека четыре (понедельник же), но он, заходя в дверь с колокольчиком, хлопает в ладони, привлекая внимание: — Хозяин почил. На сегодня закрываемся, — он не смотрит в лица людям, проходя в подсобки, выкурить оттуда Лорен, сменщицу Ураюмэ. Говорит ей всё то же самое. И проёбывается, глядя ей в тёмные глаза, полные яркого сочувствия. Она причитает что-то на испанском, крепко его обнимает, говоря, что ей очень жаль это слышать. Хорошая она женщина, разве что стейки постоянно пережаривает. Она предлагает помочь с уборкой, но он как можно мягче просит её уйти. Она его понимает, и он, может, даже пожал бы ей за это её тонкие руки, будь он в чуть более стабильном виде. За двадцать минут помещения пустеют, оставляя его один на один с попсовым радио, Леона Льюис начинает свой звонкий хит про любовь, под который он льёт себе больше двух пальцев. Глушит залпом, не чувствуя вкуса, чисто символически. Досиживает до конца заебавшей песни и забирает пустую на четверть бутылку с собой на дом. А он, дом, никуда не делся, так и стоит; вон, кресло-качалка тихо ходит ходуном. Будь Рёмен верующим в посмертие — представил бы, что это осколки души Васукэ пришли на знакомое место. Но, уж извините, неубедительно звучит. Внутрь не заходит, задерживаясь на этом крылечке с одной прогнившей ступенькой — всё никак не доходили руки заменить. Делов-то минут на двадцать. Но оно всегда так. Пьёт прям с горла, смотря на чернющие деревья, тусклый придорожный фонарь, пробоины в дороге. Лужи так и не высохли. Странно оно, разве нет? Сколько ещё людей умерло в тот же миг, сколько семей потеряли кого-то близкого, а миру, этой огромной груде земли, прибившейся к ядру гравитацией, всё равно? Да ей и не должно быть иначе. Она пережила всех, переживёт и его. Он поворачивается на кресло, видя в нём шуршащую газету с карандашным огрызком, и вот тут он заканчивается. Садится задницей на крыльцо, наверняка грязное, и просто сидит. Если сейчас на горизонте покажется ядерный гриб, торнадо или прочая срань — он не встанет. Ему будет всё равно, потому что он, кажется, смертельно заебался. От этого своего пиздострадального потока, вечеринки жалости к себе, отвлекается на с какого-то хуя провибрировавший мобильник. Вот кому он понадобился сейчас? [Megumi] 00:07 am : Ты как? Тянет истерично захихикать. Всё, конечно, объяснимо. Сатору хорошо его воспитал, ясно, что он поинтересуется, даже если он к ситуации отношения-то не имеет. Стечение обстоятельств. Нечего на этом зацикливаться, думать об этом, отвечать — тем более.

***

Обычно он заставляет Юджи мыться, прежде чем пустить его в кровать, но сегодня, пожалуй, исключение. Даёт ему растянутую футболку с Человеком-пауком, которая, в общем-то, ему и принадлежит. Итадори молчит, не проронив ни слова с момента, как они приехали, почти не реагирует на собак, тыкающихся мордами ему в ладони. Даже забывает по привычке повернуться спиной к стене, переодеваясь (он видел его спину раньше, Юджи сам ему показал толстые бугристые шрамы, но это отработано годами, вы понимаете). Он видит сгорбленную фигуру на кровати и ему самому становится тяжело стоять. Ему больно от его боли. Хочется коснуться, но он боится напугать резким присутствием. Сатору оставил их наедине, сказав звать, случись чего. Наверное, сейчас он у себя, разговаривает с Сёко, по делу, либо же просто так. Мегуми уходит вниз за водой, вспомнив привычку Юджи держать стакан на тумбочке, а возвращаясь видит, что Итадори уже отвернулся спиной к окну и лежит. Флешбечит его невовремя и невпопад, он тушит эту мысль фитилём между пальцев. Аккуратно ставит стакан рядом с головой друга и садится на колени, глядя ему в лицо. На пробу прикасается к щеке, которая кажется холоднее, чем обычно. Но именно что кажется, вряд ли у него упала температура. — Спать? Итадори отвечает морганием, подтягивая одеяло на уровень плеч. Вот и славно. Он мог бы его выслушать, но не нашёлся бы в том, что говорить в ответ. Он не знает, как утешать словами через рот. Обнимает со спины, прижимая ближе к себе, чувствует, как на кровать запрыгивает кто-то из собак, укладываясь в ноги. Гладит Юджи ключицу, чувствуя, как тот начинает мелко трястись. Беззвучно плачет, расходясь с каждой минутой всё сильнее. С какой-то попытки он убеждает его повернуться лицом, которое он прикрывает рукой, стесняясь непонятно чего. Он обнимает крепко, стремясь, может, вплавить Итадори в себя, забрать себе боль, хотя бы разделить её напополам. Плевать, что он будет весь в соплях и слезах, что воротник футболки промокнет насквозь, он продолжит выхлопывать из лопаток слёзы, даст выплакать их все до последней, если ему это нужно. Пусть у него отнимется рука, на которой покоится голова, чёрт с ней. Что угодно, лишь бы ему стало хоть немного легче. Он — его семья.